Танго со смертью

Башмачков стоял и молча смотрел на тело того, кто еще недавно был тем самым врачом-реаниматологом. Сейчас ни один профессор уже не смог бы вернуть доктора Могильного к жизни даже с помощью новейших приборов и чудодейственных капельниц.

— Эй, писатель, чего застыл, как под наркозом, надо срочно когти рвать! — зашипела Лина и потянула Башмачкова в коридор. — Забыл, что мы здесь на птичьих правах? Еще решат, что это мы с тобой его замочили.

Она пнула носком ноги какой-то легкий предмет и автоматически сунула его в карман.

Башмачкова два раза уговаривать не пришлось. Схватив для маскировки пустую каталку, два самозваных эскулапа осторожно выбрались в коридор, стремительно добрались до лифта, опустились на свой этаж, пристроили каталку в той же нише, а потом все тем же путем прокрались в палату. На все-про все Лине с Башмачковым потребовалось не больше пятнадцати минут. Лина с удовлетворением отметила про себя, что сестринский пост по-прежнему пуст и, похоже, их никто не видел.

— Уф, ну ты и даешь, старуха! Такие страсти-мордасти после операции для тебя явно лишние Хвоста не было? — забеспокоился Башмачков.

— Вроде, нет, — задумчиво проговорила Лина. — Зато мы первыми увидели этого бедолагу Могильного.

— Да уж, фамилия Могильный — не самая подходящая для врача-реаниматолога. — философски изрек Башмачков.

— Не в фамилии дело, — Лина внимательно взглянула на напарника. — Константин Петрович…. Костя…Башмачков, да это же тот самый Костян, который с Мухой тогда дежурил! Он еще своим визгливым тенорком ее осаживал, постоянно на с небес на землю спускал. Интересно, что с ним случилось? Неужели сердце? Вскрытие покажет. Доктора нередко сами болеют тем, от чего лечат. Даже примета у них такая.

— А как же пациенты? — забеспокоился Башмачков. — Они же там сейчас совсем одни.

— Не волнуйся, в реанимацию постоянно кого-то привозят из соседних операционных, к тому же туда то и дело заходят врачи и больничное начальство. В общем, с минуты на минуту Костяна найдут. Представляю, как все забегают, потом заберут его в морг и тут же отыщут кого-нибудь ему на замену. Жаль только, что мы уже ни о чем спросить его не сможем. Тонкая ниточка, ведущая к Мухе, оборвалась навсегда. О, слышишь, Башмачков, в коридоре уже о чем-то перетирают? Наверное, «сарафанное радио» только что донесло в наше отделение свежую новость из морга…

Лина осторожно выглянула из палаты. Медсестра Танечка застыла на сестринском посту с таинственным видом. Она сейчас была похожа на роженицу, которая беременна сенсационной новостью. Две другие медицинские сестры из ее смены были с утра заняты на процедурах и, разумеется, оказались не в курсе последних событий. Им явно было не до Лины.

— Девчонки, помните доктора Константина из реанимации? — спросила Танечка зловещим шепотом.

Медсестры уставились на Танечку любопытными взглядами.

— Конечно, помним! У нас неженатые доктора все наперечет! — хихикнула худенькая Валечка в голубом медицинском костюмчике, ловко подогнанном по изящной фигурке.

— А что с ним? — поинтересовалась практичная Альфия в разовом медицинском костюме, не забыв одновременно бросить взгляд в зеркало, спрятанное на сестринском посту под крышкой стойки.

— Наш Омар Омарыч только что отвозил пациента в реанимацию и нашел Константина на полу. Мертвым. Уже вызвали полицию. Говорят, труп только что отправили на судебную экспертизу.

— А в реанимации кого из докторов оставили?

— Хотели, говорят, вызвать Мухину, но найти не смогли. Вроде бы, она взяла отпуск за свой счет и куда-то уехала. У нас всегда так: стоит уйти кому-нибудь в отпуск, и тут же что-то случается. У меня все, — завершила Танечка свое сенсационное сообщение и поднялась со стула:

— В общем, пошла я, пора уколы делать, а вы, девчонки, не болтайте тут лишнего. Омар Омарыч меня строго предупредил. Не дай бог, до пациентов дойдут слухи о смерти доктора в реанимации… Короче, такой негатив ни к чему. Рустам Маратович сказал, что, если информация просочится в прессу, репутации нашей клиники будет нанесен серьезный урон.

Лина прикрыла дверь в коридор и тихонько спросила.

— Как ты думаешь, Башмачков, этот Костян сам умер, или же ему помогли?

— Думаю, сам. Да кому он сдался, этот твой Могильный? — пожал плечами Башмачков. — Этой назойливой Мухе, что ли?

— Ты же сам только что слышал, что доктор Мухина в отпуске.

— Видишь ли, роковая роль Мухи в жизни Бармина у меня теперь вообще под вопросом. Врачу, даже если он в отпуске, не так-то просто попасть в клинику. Его пропуск автоматически блокируется на две недели. Вообще-то в этой клинике пропускная система — как в каком-нибудь атомном центре. Мышь не проскользнет!

— Окстись, Башмачков! Мы же в России, а не в законопослушной Германии! Всегда можно попросить знакомую докторшу заказать пропуск или умолить примелькавшегося охранника пропустить в клинику без этой дурацкой карточки, потому что, дескать, пропуск остался лежать в отделении. К тому же, местные охранники врачей и сестер помнит в лицо…

— В любом случае, судебные медики быстро определят, отчего умер Константин. Мы с тобой его видели всего несколько секунд и за это время никаких следов насилия на его голове и теле не заметили. Может, и вправду это был сердечный приступ?

— Не сбрасывай со счетов яды, — задумчиво проговорила Лина. — Уж кто-то, а медики в них разбираются. Ты знаешь, Башмачков, я должна кое-что тебе показать. На всякий случай я сунула в карман медицинского халата, позаимствованного у Танечки, пластиковый стаканчик. Он там валялся на полу, и я зачем-то решила его прихватить. Ты можешь передать его твоим знакомым судмедэкспертам в лабораторию?

— Ну ты вааще жжешь, Ангелина Викторовна! — простонал Башмачков, однако Лине показалось, что в его глазах мелькнуло искреннее восхищение. — Мои друзья смогут заняться твоим вторсырьем даже не завтра и не послезавтра, а только когда у них появится свободное время. В общем. подруга, давай договоримся по-взрослому. Ты сейчас отдаешь мне этот «особо ценный» стакан и навсегда успокаиваешься с расследованиями. Короче говоря, тихо-мирно готовишься к выписке. Обещаю, я завтра же отдам твой «особо ценный» вещдок знакомым ребятам в полицейскую лабораторию. Ну, а сейчас я отправлюсь в сортир и стяну с себя этих дурацких лягушек. Честно говоря, я устал уже в этом маскараде участвовать.

— Ну да, это тебе не готические романчики кропать, тут головой думать надо, — проворчала Лина и, дождавшись, когда приятель примет нормальный вид, вежливо, но твердо выпроводила его из отделения.

Рыжий ангел в белом халате

Марианна Мухина была в отличном настроении. Надо сказать, в последнее время это случалось с ней нечасто. Доктор Мухина радовалась, что впереди забрезжили хоть какие-то приятные перемены. Надоевшие дежурства временно прекратятся, и, возможно, в ее жизни наступит счастливая полоса. Марианна давно поняла, что люди делятся на тех, кто рискует, и на тех. кто боится малейших перемен в налаженной, хоть убогой и давно постылой жизни. Марианна Мухина относила себя к первому типу людей и не собиралась застревать на выматывающей работе, с которой у нее давно не было взаимности.

Марианне Мухиной давно казалось, что она проживает чужую жизнь. Это неприятное и тревожное чувство не покидало ее ни на работе, ни в общественном транспорте, ни дома. Размышляя, как изменить судьбу, и не находя ответа, Марианна, словно во сне, ходила на дежурства, покупала продукты, сидела в социальных сетях, но давно уже это не приносило ни удовлетворения, ни куража, ни радости. Не говоря уже о том, что на работе платили намного меньше, чем требовалось молодой и красивой девушке для счастливой и достойной, в ее понимании, жизни. Доктор Мухина каждой клеточкой своего стройного тела и даже души, в существование которой она, правда, не верила, чувствовала, что дни пробегают все быстрее и все бессмысленнее. Словно она едет по рельсам, проложенным по замкнутому кругу, в вагоне детской железной дороги, а за окнами мелькают какие-то убогие детские площадки, пыльные деревья и орущие малыши, которые падают на землю и требуют у мамаш, чтобы поезд прибыл немедленно. Марианна решила дождаться подходящего момента и спрыгнуть во что бы то ни стало из этого воображаемого маленького и тесного вагона, который никогда не привезет ее в город мечты…

Иннокентий Бармин очнулся в светлой большой комнате и слабо застонал. Руки и ноги онемели, шея затекла. Сколько же часов он проспал в одной позе?

— Доброе утро! — проворковала докторша в белом коротком халатике. Из-под ее хирургической шапочки выбивалась кокетливая рыжая прядь, а глаза теплого, медового цвета, смотрели с ласковым вниманием.

— Где я? — тихо поинтересовался старик.

— Иннокентий Михайлович, миленький. Не волнуйтесь! Вас перевели в реабилитационное отделение. — ласково отозвалась рыжая врачиха. — Вам все еще необходим постоянный медицинский уход. Словом, домой еще рано.

— А почему я не помню, как попал сюда? — продолжал осторожные расспросы Бармин.

— Потому что вы пока еще очень слабы, дорогой мой Иннокентий Михайлович. Пришлось сделать вам небольшой укольчик, чтобы вы легче перенесли переезд в другое крыло клиники.

— И все же… Как вас зовут, доктор? — не унимался старик. — Ваш дивный «укольчик» начисто отбил память. Хочется верить, что временно.

— Я ваш ангел-хранитель, — кокетливо улыбнулась девушка. — Вам не о чем волноваться, я обещаю сделать все, что в моих силах.

— А имя у ангела хотя бы есть? — настаивал Бармин.

— Вы можете звать меня просто Мэри, — улыбнулась красавица.

— Да-да, Мэри, начинаю вспоминать, где я вас видел. Во-всяком случае, вы доктор и работаете в этой клинике, это уже кое-что.

Голос Бармина звучал уже не так тревожно, а взгляд смягчился, перестал быть подозрительным.

— После долгого наркоза память нередко вытворяет странные штуки, — терпеливо, как ребенка, успокаивала его девушка низким бархатным голосом. — Впрочем, у нас в клинике нетрудно ошибиться. В медицинских костюмах и в этих шапочках мы все похожи, как близнецы. Я сама, между прочим, нередко путаю коллег со спины.

— Мэри, а где мой мобильный телефон? — внезапно вспомнил Бармин.

— Не волнуйтесь, ради бога, он в надежном месте, — девушка погладила руку Бармина своей прохладной и тонкой, почти прозрачной ручкой с красивыми длинными пальцами и ухоженными розовыми ногтями. — Вам нельзя ни о чем переживать и не стоит пока долго разговаривать по телефону. Скажите, с кем вы хотите связаться, и я отправлю СМС с просьбой вам позвонить.

— Эх, Мэри, одиночество страшная штука. Не с кем мне особенно связываться, — вздохнул старик. — Дочка далеко…

— У вас есть дочь? — искренне удивилась девушка. — Почему же она не навестила отца хоть разок в отделении? Странно, что вы не внесли ее фамилию в медицинские документы…

— К сожалению, Верочка давно уже живет за границей, — вздохнул старик. — Оттуда, сами понимаете, не так просто выбраться, особенно когда есть муж, ребенок, работа…

— Не переживайте, — проворковала девушка, — о вас теперь есть кому позаботиться.

Докторша сняла шапочку, и красивые рыжие волосы рассыпались по плечам. От Марианны не укрылось впечатление, которое она произвела на старика. Она улыбнулась и заботливо поправила пациенту одеяло.

— Вы такая добрая, Мэри, — растрогался старик. — Помните, у Пушкина есть стихи: «Пью за здравие Мэри, милой Мэри моей, доброй, ласковой Мэри!». Мне тоже хотелось бы выпить за ваше здоровье. Раз шампанское пока нельзя, согласился бы на минеральную водичку без газа или сок.

— Гранатовый вам сейчас лучше всего! — обрадовалась Мэри и поднесла старику стакан, в котором искрился на солнце напиток красивого винного цвета.

Бармин поцеловал рыжеволосому «ангелу-хранителю» прохладную узкую ладонь и блаженно закрыл глаза…

Марианна Мухина в отличие от Омара Омарыча никогда не мечтала быть врачом, эта массовая профессия с детства казалась ей скучной, малооплачиваемой и слишком обыденной. Впрочем, никаких особенных талантов у школьницы Мухиной тоже не наблюдалось, посему судьбу ее решило то житейское обстоятельство, что родная тетя девочки работала в медицинском институте. В тот год тетя заседала в приемной комиссии, и это был реальный шанс попасть в вуз со скромными баллами. Мать Марианны, участковый терапевт из районной поликлиники, давным-давно состоявшая в разводе с отцом, сказала, что династии в медицине приветствуются, во всяком случае — врачей в стране всегда не хватает. В конце концов, не все ли равно, где учиться, главное — где потом работать…

Первый год занятий показался Марианне беспросветно скучным, но она старательно зубрила учебники и исправно посещала даже те лекции, с которых веселые троечники так и норовили улизнуть. Авторитет тети и ее незримое присутствие в коридорах вуза все еще действовали на Марианну, как гипноз. Но вскоре случилось событие, временно примирившее девушку с медициной.

После первого курса студентов медицинского отправили на сестринскую практику в молодежный творческий лагерь, где ставили спектакли и отдыхали студенты театрального. Начальство обоих вузов решило, что у непоседливых артистов наверняка будут шишки, ссадины и другие травмы, а будущие врачи смогут на них хорошенько попрактиковаться. Там Мухина окончательно убедилась, что где-то есть другая — яркая и блистательная жизнь. Вечерние посиделки и капустники, бесконечные байки и розыгрыши — все это было так непохоже на беспросветную и тоскливую учебу в медицинском! Будущие актрисы уже вполне овладели наукой кокетства, одевались моднее и ярче, чем зубрилы-медички, вокруг них так и вились перспективные поклонники. За некоторыми девушками по выходным приезжали симпатичные парни на крутых иномарках, кое-кто из начинающих актрис собирался продолжить летний отдых за границей… Все это было так непохоже на жизнь мамы — скромного участкового врача из районной поликлиники, много лет носившей одно и то же немаркое пальтишко и темно-синюю вязанную шапочку… Да и тетя из медвуза недалеко от нее ушла, хотя и успевала следить за модой в рамках распродаж китайских товаров.

Смена в студенческом лагере закончилась неожиданно быстро. В последний вечер все напились и клялись друг другу в вечной любви. Марианна подумала, что ничего более интересного в ее жизни, наверное, уже не будет. Невозможно вести богемную жизнь, не заслужив на нее право тяжелой работой на сцене или на съемочной площадке, иначе будни превращаются в заурядную пьянку и бесконечный треп унылых персонажей с нереализованными амбициями. Понятно, что становится пьяницей и никчемной болтуньей в планы начинающей медички не входило.

Наутро все разговоры будущих артистов были только про кастинги и съемки, и Марианна поняла, что этой новой, блистательной и захватывающей, как тогда казалось, жизни, ей нет места. Вот так Мухина решила доучиться в своем втором меде, попасть в престижную клинику — а там, дескать, видно будет. Довольно скоро Марианна поняла, что для нее, молодого и красивого доктора, скучные будни клиники порой таят в себе волнующие перспективы. Мужчины в эту известную клинику попадают самые разные, часто очень обеспеченные, и надо просто дождаться своего часа.

Вопросы без ответов

Омар Омарыч продолжал подмечать странные вещи, которые в последнее время регулярно происходили в клинике. Подозрения порождали в его душе смутную тревогу, потому что доктор Омаров больше всего любил порядок. Еще недавно, благодаря усилиям главного врача, одновременно известного хирурга, сложный механизм клиники работал четко, как часы. Но в последнее время все пошло наперекосяк. Молодая докторша из реанимации куда-то внезапно исчезла. Говорили, срочно в отпуск уехала. Нашла, понимаешь, время! Кто будет эту позицию прикрывать, пока ей найдут замену? Реанимация — неотъемлемая часть работы хирургов. Шесть — восемь часов бригада хирургов и операционных сестер оперирует, хирурги теряют за время операции нервы и килограммы. А что потом? Если больного не будут как следует выхаживать, работа целой бригады может пойти насмарку. Или еще один странный момент. Пациента Бармина с кучей осложнений после операции, не до конца восстановившегося и долеченного, куда-то ни с того, ни с сего перевели, хотя прежде в их отделении такое не было принято. И наконец — самое странное и неприятное… Молодой, цветущий с виду парень с неподходящей для врача фамилией Могильный скоропостижно умер. По иронии судьбы, он скончался в реанимации, прямо на своем рабочем месте. Говорят, сердце подвело… Очень расплывчатое объяснение, надо заметить. Уж он-то, кардиолог Омаров, это отлично знает. Кстати, хорошо бы выяснить, слышал ли кто-нибудь о результатах вскрытия?

Размышляя о недавних событиях, Омар Омарович, разумеется, не оставлял без внимания пациентов. Он по-прежнему несколько раз в день забегал к послеоперационным больным, делал перевязки, готовил новых пациентов к операциям и наконец ассистировал хирургам в операционной. Одним словом, выполнял всю рутинную работу палатного доктора, не забывая отмечать про себя новые неувязки и странности, происходившие в клинике все чаще…

Лина позвонила Башмачкову с радостным известием: наконец ее выписывают. Однако голос ее звучал грустно, потому что, как назло, Люся заболела и не сможет ее забрать назавтра из клиники. Башмачков, разумеется, намек понял и пообещал Лине доставить ее домой с объемными сумками в лучшем виде. Почему бы и нет? В конце концов, у них когда-то были нежные отношения, правда, со временем любовь перешла в дружбу. Что ж, бывает, впрочем, друзья на то и существуют, чтобы друг другу помогать.

Назавтра Башмачков явился в отделение как раз к выписке. Лина уже «сидела на чемоданах», то бишь на объемных сумках. За две недели пребывания в клинике у нее откуда-то набралось барахлишка. Лина еще с утра бережно извлекла из дальнего угла тумбочки антикварную медаль, которую Бармин просил передать его дочери Верочке, и спрятала на дно объемной сумки. Не терпелось поскорее оказаться дома, и Лина подгоняла Башмачкова, пока тот бегал рысцой по длинным коридорам клиники и подписывал за нее все необходимые бумажки. Она очень боялась, как бы какой-нибудь пустяк — подскочившая от волнения температура, высокое давление или не до конца заживший шов — не помешали выписке. Лина уже и не чаяла попасть домой к Новому году, но судьба в лице всесильного Омара Омарыча неожиданно сжалилась и сделала ей этот роскошный новогодний подарок.

Было тридцатое декабря. Приближение праздника чувствовалось во всем. Медсестры стали чаще улыбаться, доктора выглядели не столь суровыми и загнанными, как обычно, а строгий режим дня, прежде неукоснительно соблюдавшийся в отделении, уже не казался догмой. В холле появилась симпатичная елочка и легкомысленные электрические гирлянды. Палаты постепенно пустели, больных одного за другим выписывали домой. «Понаехавшие» из других городов и стран ближнего зарубежья врачи и сестры разъехались на новогодние каникулы по домам. В отделении остались дежурить лишь те бедолаги, которым выпала невеселая участь — провести в клинике новогоднюю ночь и последующие каникулы. Омар Омарыч пожелал Лине скорейшего выздоровления, вручил ей выписку из истории болезни и назначил очередную консультацию, разумеется, уже в будущем году.

Двухнедельное заточение Лины в клинике завершилось и, что немаловажно, завершилось успешно. Лина была счастлива: операция позади, она уходит из клиники на своих ногах. К тому же, все ее страхи, а также усилия врачей и сестер оказались ненапрасными, поскольку спустя всего две недели она чувствовала себя гораздо лучше, чем до операции Башмачков очень надеялся, что, оказавшись дома Лина постепенно забудет и про больницу, и про операцию, и про бывшего дипломата Бармина. Мозг, защищая психику, обычно вытесняет из памяти все неприятное. Надо жить будущим, а не прошлым. В конце концов, кому какое дело, куда исчез этот амбиционный старик. Довольно Лине заниматься чужими проблемами, пора наконец и о себе подумать. Ну, а он, Башмачков, будет помогать по мере сил, сопровождать на прогулках и потихоньку реставрировать мосты между ними, так безжалостно сожженные пару лет назад, в сущности, из-за пустяков.

Лина в последнее время нередко разговаривала со своим сердцем, виртуозно заштопанным Рустамом Маратовичем, и порой это новое сердце говорило ей дельные вещи. Например, оно настойчиво советовало простить Башмачкову большие грехи и малые прегрешения и «пойти на второй круг». Лина подумала-подумала и, пожалуй, впервые прислушалась к сердцу, а не к голосу разума.

Лина и Башмачков тихо, по-семейному провели шумную и многолюдную в прежние годы новогоднюю ночь. Подняли кружки с клюквенным морсом, (шампанское Омар Омарыч пока строго — настрого запретил), и ровно в полночь поцеловались. Каждый из них мысленно пожелал, чтобы в новом году у них все опять сложилось, связалось и склеилось.

На следующий день начались новогодние каникулы. Люся потихоньку выкарабкивалась из гриппа и звонила все чаще. Она явно хотела убедиться, что с головой у Лины все в порядке, и, вроде бы, начала постепенно успокаиваться на этот счет. Лина была рада побыть одна и собраться с мыслями. Тем более, что для этого наступило подходящее время. Башмачков уже второго января оставил Лину на попечение родственников и отправился в давно запланированную поездку. Он улетел в Прагу, чтобы собрать материал для нового готического романа. Лина очень любила этот прекрасный город, полный тайн и средневекового очарования. Она отпустила бойфренда в поездку с легким сердцем. Ей хотелось побыть в одиночестве и сосредоточиться на исчезновении Бармина. Самое обидное, что этот господин пропал, не оставив ей телефонов ни потенциального спонсора, ни возможных инвесторов, поэтому в душе Лины все чаще поднимались досада и раздражение. К счастью, ее прооперированное сердце с каждым днем работало все лучше, и в голове Лины постепенно зарождались все новые вопросы и неожиданные гипотезы о внезапном исчезновении дипломата.

Телефон дочери Бармина по-прежнему молчал. Через пару дней Лина неохотно себе призналась, что расследование зашло в тупик. Отступать было не в ее правилах, и она продолжала размышлять об исчезнувшем дипломате и о нахальной рыжей врачихе. Эти два имени были для нее тесно связаны, как ни пыталась Лина придумать какую-нибудь другую хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Пребывание на больничном оказался длиннее, чем она рассчитывала. Совершая по своему району ежедневный моцион, прописанный Омар Омарычем, Лина набрасывала на бумаге все новые и новые вопросы, на которые у нее по-прежнему не было ответов.

Дни тянулись нестерпимо медленно. Лина скучала по любимой работе, однако наслаждалась временным бездельем и заново открывала для себя прежние, слегка подзабытые в последнее время житейские радости. Она с удовольствием вдыхала любимые ароматы: свежесмолотого кофе, апельсинов, французской туалетной воды «Зеленый чай» и типографской краски в новых книгах. Лина ежедневно слушала обожаемого Моцарта, писала друзьям прикольные посты в социальных сетях и наблюдала за белками и птицами в соседнем Битцевском парке. Одним словом, жизнь потихоньку входила в прежнее русло и не уставала удивлять приятными мелочами, на которые у Лины прежде катастрофически не хватало времени. Все чаще в эти дни сладкого ничегонеделания она вспоминала Башмачкова. Вскоре она поняла, что ждать бойфренда уже почти нет сил. Когда же он наконец приедет! Пускай примется ворчать с дороги, нанесет в квартиру грязи, сметет весь ее порядок и уют…Да ради бога! Она и слова не скажет. Лишь бы этот уехавший негодяй неуклюже обхватил ее своими лапищами, нашептал в ухо много нежных слов и рухнул рядом на настиранное и наглаженное любимое постельное белье с подсолнухами…

Все примерно так и получилось. Через неделю Башмачков заявился из аэропорта прямо к Лине и тут же объявил, что он соскучился и никуда больше не поедет. Лина была счастлива. Их семейная жизнь стремительно налаживалась. Наглаженное белье с подсолнухами вскоре оказалось безжалостно смятым, сорванные в спешке вещи валялись на полу, а Лина вскоре поймала себя на том, что улыбается без всякой причины.

На следующий день писатель застолбил себе в гостиной небольшой столик, пристроил на нем свой ноутбук и теперь с утра до вечера строчил на нем сцены для романа. Материала для новой книги после поездки в Прагу было больше, чем достаточно. Писатель побывал и на старинном еврейском кладбище, и в жутковатой церкви в окрестностях Праги, где все убранство было сделано из черепов и костей, и в мрачном музее Кафки, в котором посетители продвигаются под жутковатую музыку по темному лабиринту… Оказалось, что Прага для сочинителя готических романов — самое подходящее место. Башмачков с изумлением узнал, что чехи почему-то питают большую и необъяснимую слабость к разнообразным костям, черепам, засушенным рукам и прочим человеческим останкам. Даже в музее Сметаны хранится косточка из уха великого чешского композитора. Одним словом, Башмачков с ног до головы пропитался мистическими впечатлениями и теперь сочинял новый роман о средневековых ужасах с космической скоростью. В редкие минуты отдыха Башмачков помогал Лине притащить из супермаркета тяжелые сумки с продуктами и втайне надеялся, что она навсегда забросила свои сомнительные расследования, которые, к тому же, касаются совершенно постороннего для них человека. Башмачкову больше, чем когда-либо, хотелось, чтобы все помыслы и деяния Лины, вся ее проснувшаяся энергия были направлены только на него, и уж тем более он не жаждал, чтобы ее мысли занимал какой-то амбициозный и не больно-то понравившийся ему мидовский старик. Лина в ответ на претензии Башмачкова веселилась и норовила прижаться всем телом и чмокнуть любимого в нос, чтобы разом снять все вопросы.

Прошла пара месяцев, и Лина наконец закрыла больничный лист. Она с удовольствием вернулась к своим «Весёлым утятам» — к этим очаровательным и талантливым детишкам и их родителям, а также к коллегам и, увы, к собственным бесконечным административным проблемам. Водоворот служебных проблем и череда новых событий, как всегда, приятных и не очень, постепенно стали вытеснять из ее души больничные воспоминания.

Вначале ей долго не удавалось получить грант от государства на новые постановки «Веселых утят», затем прежняя бухгалтерша внезапно уволилась, поскольку нашла место на овощной базе с более весомым окладом, чем в детском коллективе. Однако эта стерва, носившая турецкие шаровары и полуголые кофточки на пышном теле зимой и летом, теперь подло шантажировала Лину, требуя денег за бухгалтерские документы, которые все эти годы хранились у нее дома. Бухгалтерша на работе не парилась, работала дистанционно и обычно проводила с Линой он-лайн платежи, помешивая ложкой в кастрюле с борщом или с наваристым харчо. Родители-фермеры постоянно присылали этой стерве с водителями автобусов огромные сумки с продуктами, так что меню ее было на редкость разнообразным. Как только «Утята» оказались на грани закрытия, бухгалтерша поняла, что настал ее звездный час. В том смысле, что напоследок она решила стрясти с разорившейся детской студии все до последней нитки. Она прекрасно знала, что денег у студии на счете нет, однако вошла во вкус и теперь требовала Лину вернуть ей деньги за все, даже за ноутбук, который она купила себе домой… Словом, устав отбивать удары судьбы, Лина попыталась сбагрить «Веселых Утят» в хорошие руки и отойти от руководства… Однако, как говорится, «нема дурных». Желающих взвалить на себя убыточный детский коллектив, обремененный долгами и проблемами, понятное дело, не нашлось. Даже то, что «Утята» к тому времени обрели свое узнаваемое лицо и имя, не помогло. Знакомые деятели из шоу-бизнеса и господа из концертных организаций ободряюще улыбались, обнимали Лину, сочувствовали на словах, однако к идее присоединить «Утят» к какому-нибудь другому, давно сложившемуся и успешному коллективу, отнеслись более чем холодно. В общем, Лине ничего не осталось кроме как тащить свою неподъемную директорскую ношу и дальше, невзирая на проблемы со здоровьем и на выяснения отношений с бухгалтершей, окончательно обнаглевшей и изрядно зарвавшейся за время ее болезни.

Башмачков был особенно нежен с Линой в этот первый месяц после операции. Словно никогда не было между ними обид, не летели искры от сшибки двух сильных характеров и не происходила вся прочая ерунда, которая отравляла жизнь и в конце концов привела тогда к разрыву. Бойфренд иногда уезжал в свою берлогу, но довольно быстро возвращался в уютную и светлую квартирку Лины на Юго-Западе столицы. Все чаще он стал говорить, что его квартирку они могли бы в конце концов сдать и значительно улучшить свое материальное положение. Лина эту идею вслух горячо одобрила, но в душе понимала, что писатель — это волк-одиночка. Постоянно делить кров и стол с человеком, у которого в голове сплошные выдуманные сюжеты и несуществующие герои, — удовольствие еще то. И все же Лина каждый день по-новому открывала для себя этого необычного, как ей когда-то казалось, человека. Чувство жалости и нежности потихоньку, день за днем устраивалось в ее обновленном сердце, пока наконец не расположилось там уютно и беспечно, как пушистый кот в старом кресле. Как ни старалась Лина изо всех сил не впускать в свое заштопанное Рустамом Маратовичем сердце избыток страстей, чтобы оно ненароком не разорвалось, особых успехов в этом она не достигла. Любовь к Башмачкову вспыхнула в ее сердце с новой силой. К сожалению, волевые усилия в делах сердечных частенько бывают бесполезными и даже порой вредными…

Вера в слезах и с надеждой

Однажды воскресным утром Лина наслаждалась разрешенным ей Омаром Омарычем некрепким кофе и в пол-уха слушала по радио перепалку двух веселых дикторов, парня и девушки, без конца хохотавших и перебивавших друг друга, так что основная мысль их спора неизменно терялась где-то в пути. Впрочем, важен был не смысл их слов, а беспечная утренняя интонация и звонкий тембр молодых приятных голосов.

Телефон ворвался в безмятежное утреннее безделье слащавой мелодией какой-то итальянской песни. Номер на экране мобильника был незнакомым, но Лина все же решила ответить. Вдруг кто-то из вечно обеспокоенных родителей из «Весёлых утят» звонит? Или, паче чаяния, долгожданный спонсор наконец объявился. Хотя это вряд ли, в последнее время со спонсорами у «Утят» тотальная невезуха.

— Ангелина Викторовна? — назвал ее имя без запинки молодой женский голос и, не дождавшись ответа, продолжал. — Извините, пожалуйста, что звоню в выходной день. Я Вера Филимор-Бармина, дочь Иннокентия Михайловича. Не так давно вы оперировались одновременно с моим отцом в одной известной кардиологической клинике…

— Вера Бармина! Наконец-то! — обрадовалась Лина. — Я столько раз набирала ваш номер, но всегда почему-то безуспешно. Ваш отец, Верочка, еще перед Новым годом попросил меня с вами связаться и сообщить, что его перевели в другое отделение. Да, еще он поручил передать вам некую семейную реликвию. Какую-то старинную железяку, представляете? Еще он написал, что это памятная медаль в честь Екатерины II. Вашу маму ведь тоже Екатериной звали? Видимо, это имя для него значит очень многое. Думаю, антикварная медаль — ценная вещь, раз он так боялся, что она потеряется, и даже захватил ее в клинику. Впрочем, прошло уже изрядно времени с момента нашего расставания. Надеюсь, ваш папа уже полностью выздоровел. Странно только, что его мобильник, как и ваш, упорно молчит.

— Я потеряла мой телефон, а потом и вовсе сменила номер, — объяснила девушка. — Очень хотелось избавиться от одного назойливого ухажера. Папе, конечно, я послала СМС с новым номером, он ответил «хорошо», но потом так и не перезвонил. Я решила, что отец обиделся, ведь я не смогла прилететь в Москву, когда он попал в больницу. Но его молчание, честно говоря, слишком затянулось. А вы его хорошо знали?

Лина задумалась. Вряд ли человека, с которым провела за разговорами несколько вечеров, можно назвать хорошим знакомым. Но, с другой стороны, он рассказал ей всю свою жизнь, так что и поверхностным такое знакомство назвать нельзя.

— К сожалению, Верочка, я знакома с вашим отцом не так давно, — призналась Лин, — мы впервые встретились как раз в той самой клинике, из которой исчез ваш отец. А где сейчас находится Иннокентий Михайлович и что с ним?

— Вот это я как раз очень хотела бы узнать. — громко вздохнула девушка в телефонную трубку. — В клинике сообщили, что отца еще в январе выписали домой. Дома он, по словам соседки по лестничной площадке, так и не появился. Его мобильный телефон до сих пор не отвечает. Как вы, наверное, догадываетесь, я уже обзвонила все клиники и морги, но, увы, безрезультатно. В итоге я вчера написала заявление в полицию о пропаже отца. У меня его вначале не хотели принимать, потому что подобные дела об исчезновении пожилых людей очень плохо раскрываются, а «глухари» и «висяки», как всем известно, полиции не нужны. Однако я настояла на расследовании. Пришлось, как вы догадываетесь, «замотивировать» кое-кого из руководства некоей премией и потребовать открытия дела.

— Полиция — это серьезно. Надеюсь, они разберутся. А почему вы решили, что я могу вам помочь? У меня ведь ресурсов гораздо меньше, чем у полиции, — удивилась Лина.

— Вы были одной из последних, кто видел отца в клинике. После выписки папа никому не звонил, о нем ничего не известно ни одному из наших общих знакомых. Пользуясь моими связями, я вчера прошла в ваше отделение неотложной хирургии и расспросила врачей и медицинских сестер. Конечно, там такой конвейер, по две операции в день, что персонал уже подзабыл отца. Лишь одна из медсестер, некая Татьяна, вспомнила, что вы довольно много общались с моим отцом.

— Общались, — вздохнула Лина, — вернее, просто болтали вечерами. Так общаются в больнице пациенты, объединенные общими болезнями и местом их лечения. В общем, ничего нового я вам, Верочка, поведать, к сожалению, не смогу. Мой телефон Танечка, вероятно, нашла в моей истории болезни?

— Разумеется, — подтвердила Вера, — я ее об этом очень попросила.

— Аааа, волшебная сила шоколадки! — развеселилась Лина. — Танечка — любительница сладкого и «страшных тайн» кардиологической клиники.

— Ну да, что-то в этом роде. А вы не могли бы встретиться со мной сегодня? — голос новой знакомой стал жалобным и почти умоляющим. — Ну я прошу вас, Ангелина Викторовна, уделите мне буквально полчасика, допустим, где-нибудь в центре Москвы. Хотелось бы пообщаться с вами не по телефону, а заодно выпить кофе или чаю с какими-нибудь вкусными десертиками. Разумеется, за мой счет. Ну как, договорились?

Лина вспомнила изумительный вкус морковного торта в одной из ее любимых кафешек, «Мармеладнице», а также аромат свежесваренного капучино — и эти весомые аргументы перевесили голос разума, который настоятельно советовал ей не ввязываться в эту мутную историю. Лина, конечно, старалась ограничивать себя в сладком, но всему же есть пределы… Совсем без десертиков можно и в депрессию впасть. Перед выходом из дома Лина задержалась в прихожей, внезапно вспомнила что-то важное и вернулась в комнату. Там она порылась в комоде и положила в сумочку небольшой конверт. В конверте была медаль с профилем Екатерины Великой.

Вера Бармина оказалась милой молодой дамой лет тридцати в изящной норковой шубке и в модном шелковом платье «цвета пудры», слегка прикрывавшем острые коленки длинных, как у топ-модели, ног. Шлейф легких приятных духов показался Лине знакомым. Ах, да, в ГУМе предлагали пробники этого нового французского аромата, но цена духов показалась Лине тогда запредельной. Платье Лина тоже вспомнила. Она видела точно такое же на сайте дорогой дамской одежды. Бежевая сумочка на цепочке, которую Вера повесила на спинку стула, вероятно, тоже стоила не один десяток родимых рублей. Скромная с виду, однако явно недешевая фирменная бижутерия довершала респектабельный облик молодой леди. Лина осторожно разглядывала девушку, стараясь не слишком пялиться на красавицу. Современная и эффектная молодая дама, на первый взгляд, не имела ничего общего с ее отцом, всю жизнь прослужившим чиновником в МИДе и привыкшем на людях быть «застегнутым на все пуговицы». Однако через пару секунд, когда Вера пристально взглянула на Лину фирменным барминским взглядом, сомнений не осталось: это дочь своего отца.

«Ах, да, она же поздний ребенок, — сообразила Лина, — поэтому выглядит моложе, чем я ожидала. Хотя отец рассказывал, что у нее уже есть собственная дочка от французского мужа, то есть внучка Бармина, кажется ее зовут Надин, значит, по-нашему, Наденька».

— Вера, вы меня простите, если я задам вам бестактный вопрос. — Лина первой решилась заговорить о главном.