Танго со смертью

— Сейчас заберу у Танечки белый халат, и мы с тобой отправимся в морг.

Она сообщила это таким тоном, словно приглашала приятеля в ресторан.

Башмачков слегка растерялся, но вся же съязвил:

— По-моему, тебе туда еще рановато…

— Не поверишь — в самый раз, — серьезно сообщила Лина. — Потом, боюсь, будет поздняк метаться. Ох, Башмачков, чует мое сердце, эта рыжая стерва могла нашего Бармина туда незаметно откатить, а до этого убрала его по-тихому. Зачем? Для убийства богатого дипломата мотив всегда есть. Какой? Не тупи, Башмачков! Деньги, столичная недвижимость, апартаменты за границей — в общем, все, что у него имеется, то есть, имелось! Как она это сделала? Вот это и требуется выяснить. В общем так, коллега. Не будем терять драгоценное время. Берем за углом каталку и везем ее по подземному переходу в другой корпус… Главное, громко не болтать и иметь сосредоточенный вид, типа мы очень спешим. Тогда стопудово у нас никто ничего не спросит. Въезжаешь?

— Въезжаю, — Башмачков еще раз убедился, что спорить Линой бесполезно, но все же решился задать вопрос: — Слышь, мисс Марпл, а как мы попадем в морг с пустой каталкой? Втыкаешь? Туда ведь этот специальный «транспорт» порожняком не привозят. В общем, на каталке должен быть труп, как ни крути…

Лина растерянно замолчала, но тут они завернули за угол и…

В такую удачу трудно было поверить! На каталке лежал самый настоящий покойник. Свежеиспеченный, так сказать. Под тонкой простынкой угадывались крупное мужское тело и небольшая голова. Видимо, кто-то из медицинского персонала оставил невезучего пациента в коридоре, а сам отошел покурить. Потому как покойнику уже спешить было некуда. Лина с Башмачковым переглянулись молча, как заговорщики, и… стремительно покатили каталку с тяжелой ношей к лифту. Вернее, катил Башмачков, а Лина лишь придерживала ее на поворотах, помня строгие наставления Омара Омарыча о том, что пока нельзя давать серьезную нагрузку на руки, чтобы не разошлись свежие швы.

«Хорошо, что несколько дней назад меня от капельницы отключили», — подумала она, но вслух эту мысль озвучить не решилась, а то Башмачков тут же повернул бы оглобли обратно.

Лина еще вчера расспросила Танечку о том, где находится морг и как туда попадают те, кому не повезло на операции. Время для откровений Лина выбрала удачное: медицинский персонал как раз к вечеру обычно готов немного расслабиться и поболтать за чашкой чая с очередной шоколадкой.

— Вообще-то нам не разрешают рассказывать пациентам подобные вещи, — на всякий случай сказала Танечка и таинственно сощурила глаза. В ту минуту она была похожа на девочку, которая не может больше сдерживать внутри себя страшилку, подслушанную в детском лагере отдыха.

— Да ладно, не тяни, рассказывай, — поторопила ее Лина. — Все там будем, дело житейское.

Танечка понизила голос и посвятила Лину кое-в-какие детали. В итоге Лина разузнала довольно запутанный путь, по которому медицинский персонал попадает в морг через сеть коридоров и подвал. Танечка оказалась отличным навигатором, и Лина перед сном построила по ее рассказы предполагаемый маршрут без особого труда.

И вот теперь они с Башмачковым молча катили свой груз-200 по бесконечным коридорам клиники. Катил, конечно, Башмачков, а Лина лишь придерживала каталку на поворотах. Решимость Лины таяла тем быстрее, чем ближе они подъезжали к нужной двери. Да какая уж там решимость! Лина чувствовала предательскую дрожь в коленках, но отступать было поздно. Все теперь выглядело не так, как она представляла себе еще вчера вечером. Слишком много вопросов, на которые нет ответа. Например, что обычно говорит персонал, когда привозит труп на экспертизу? Как разузнать, не поступил ли в морг ее недавний знакомый, и не вызвать при этом подозрений? В общем. проколоться ничего не стоило.

Из-за двери раздался взрыв хохота и следом послышался звон стеклянной посуды.

— Ну, с днем рождения, босс! — раздался звонкий девичий голос. — Желаю вам, дорогой Автандил Тимофеевич, еще сто лет не попасть в наше родное патологоанатомическое отделение!

За дверью оживленно засмеялись, и вновь зазвенели бокалы. Похоже, праздник был в разгаре.

— Давайте выпьем за упокой души наших пациентов! — неожиданно предложил чей-то бархатный баритон. — Благодаря им у нас всегда есть работа. Смертность на планете по-прежнему стопроцентная…

Участники «тематической вечеринки» захохотали в голос.

— Похоже, они уже давно празднуют, — шепнула Лина Башмачкову.

— Коллеги, наши пациенты, по крайней мере, не скандалят и не жалуются начальству, — поддержал тост резкий мужской голос, и за дверью опять послышался хохот и звон посуды.

— Давайте наконец выпьем за любовь! — без паузы выдвинул предложение начальственный бас, и все одобрительно загудели. Лина догадалась, что на этот раз тост поднял сам Автандил Тимофеевич. Как истинный грузин, шеф не собирался ограничиваться коротким спичем и бодро продолжал:

— Однажды патологоанатом и медицинская сестра решили заняться любовью прямо во время ночного дежурства. Вот такие они были аморальные существа! Подобных разложенцев, конечно, нет в нашем образцовом коллективе…

Женский голос игриво хихикнул, а начальственный бас между тем продолжал:

— Муж медсестры работал в той же больнице и давно уже подозревал жену в неверности. Он притворился покойником и спрятался под простынкой. И вот в самый ответственный момент «покойник» вдруг зашевелился. Простыня поднялась, и обманутый муж явился парочке, словно Каменный гость из трагедии Пушкина. И что вы думаете, сделал несчастный любовник? Он исчез в соседней комнате и принес бутыль спирта, затем аккуратно разбавил ее и предложил ожившему покойнику выпить за любовь, которая побеждает смерть! Так выпьем же, коллеги, и мы за победу любви над смертью!

— Похоже, у них там с этим сладкоголосым грузином тосты никогда не закончатся, — прошептала Лина Башмачкову, — хватит уже у двери топтаться, давай закатывай!

Башмачков широко распахнул дверь и мрачно объявил:

— Принимайте очередного неудачника, коллеги.

Работники морга, давно привыкшие к подобным «пациентам», внезапно разом замолчали, словно сам дьявол явился к ним с очередным грешником, прервав неподобающее этому мрачному месту веселье.

Лина и Башмачков без лишних слов остановили каталку возле анатомического стола, на котором расположились аппетитные грузинские закуски, одноразовые стаканчики и мензурка с разбавленным спиртом.

На вошедших выжидательно уставились несколько пар глаз. Огромный мужчина с большим бокалом в руках, видимо, это был сам именинник Автандил Тимофеевич. Всем своим видом он выражал неудовольствие от того, что ему помешали отмечать день рождения в кругу коллег и друзей. Маленький щуплый доктор, видимо, ассистент и обладатель тенорка, тоже смотрел на вошедших волком и явно не разделял служебного рвения Лины и Башмачкова, так некстати ворвавшихся в их уютный мирок со своим внеплановым покойником. Третий, невзрачный мужичок с лицом профессионального пьяницы, молча пил из граненого стакана, опершись о край стола, и с интересом разглядывал лягушек на курточке Башмачкова. Видимо ему и принадлежал бархатный баритон, который они слышали за дверью. Лина подошла к нему чуть ближе, и ей в нос ударил резкий запах сивухи. Мужчина был явно не первой свежести и, как показалось Лине, с трудом держался на ногах. Лишь стол, о который он опирался, помогал ему не рухнуть на пол.

— Не обращайте внимания, это наш санитар, — махнул рукой Автандил Тимофеевич, — есть у него такая профессиональная слабость, что тут скажешь. Но когда Альберт Капустин трезв — цены ему нет.

— А вы, коллеги, из какого отделения? Что-то я вас не припоминаю.

Медсестра, одетая в обтягивающий медицинский костюм темно-синего цвета, уставилась на вошедших с подозрением. В этом костюме она выглядела необычайно сексуально, что показалось Лине немного странным, учитывая место проведения банкета. Что ж, хорошенькой ведьмочке в «преисподней» самое место…

— Мы стажеры из отделения острой сердечной недостаточности, — отрапортовала Лина, надвинув шапочку поглубже на лоб и стараясь говорить звонким молодым голосом. — Кстати, к вам такой Иннокентий Бармин из неотложной хирургии не поступал?

— До вашего прихода, молодые люди, смертность в клинике была нулевой. — проворчал Автандил Тимофеевич. — Вот мы и воспользовались перерывом в работе.

— Ну, мы это…. извиняемся за вторжение, — пискнула Лина в сгустившейся тишине. Значит, мы … в общем, мы двинули к себе, а то начальство будет ругаться, что надолго исчезли из отделения.

— Стоять! — тихо приказал Автандил Тимофеевич.

Лина похолодела. «Это провал, — подумал Штирлиц», — подумала она и сжала руку Башмачкова, которая была горячей и слегка вспотевшей.

— А выпить за мое здоровье? — ласково проворковал именинник и поднес Башмачкову полный стакан.

— Я за рулем! — успела пискнуть Лина, вспомнив про строгий наказ врачей не употреблять спиртного как минимум полгода.

— Хорррошо же нынче живут стажерррры! — прорычал санитар и опорожнил стакан. — Ну, за будущих докторов! — провозгласил он тост, затем, остановив помутневший взгляд на имениннике, опомнился и добавил: — И за наставника и грозу всех докторов клиники, — за Автандила Тимофеевича, чей диагноз всегда окончательный!

Башмачков с кряканьем опрокинул в себя непривычно крепкий напиток, и по его заблестевшим глазам стало понятно, что он не прочь повторить этот скромный подвиг.

Лина выразительно взглянула на приятеля, который ради глотка халявной водки готов был поставить всю операцию на грань провала, и подтолкнула его к выходу. Еще не хватало, чтобы этот безвольный пьяница сорвал тщательно подготовленную операцию!

Когда Лина и Башмачков выскочили из лифта, за поворотом они наткнулись на паренька в белом халате, по-видимому, студента. Юноша растерянно озирался вокруг. Когда Лина подошла ближе, она поняла, что молодой человек пребывает в полнейшем недоумении. Парень, не веря своим глазам, взирал на то место, где еще недавно стояла каталка с покойником.

— Вы не видели тут… ээээ, ну, это…. — промямлил студент, не решаясь признать, что прошляпил покойника.

— Мы только что из другого крыла, с международного семинара, — соврала Лина, глазом не моргнув. — а что тут было?

— Да так, ничего…, — задумчиво пробормотал паренек и стремительно нырнул в лифт.

— Похоже, у Автандила Тимофеевича еще один незваный гость сейчас нарисуется! — шепнула Лина Башмачкову и решительно потащила приятеля за руку в свою палату.

К счастью, никто не заметил в коридоре парочку самозванцев в костюмах, больше смахивавших не на медицинские, а на маскарадные. Вскоре после того, как за ними закрылась дверь, а «интерны» приняли свой обычный вид, в палату нежданно-негаданно нагрянул Омар Омарович. Когда лечащий доктор вырастал, как из-под земли, Лине каждый раз казалось, что он сразу же заполнял собой всю палату, хотя кардиолог был худощав и невысок ростом, как его предки-кочевники, сутками скакавшие по бескрайней степи.

Кочевники не плачут

— Где вас носит? — сурово поинтересовался врач. Он с трудом сдерживал раздражение. — Ищу вас, ищу, уже целых полчаса, между прочим, ищу, чтобы пригласить на перевязку.

— Извините, Омар Омарович, я в дальний буфет на лифте номер два ездила, — виновато сообщила Лина, — буквально секундочку подождите, я уже бегу в перевязочную.

Башмачков тем временем затаился в туалете и благоразумно решил не обнаруживать свое присутствие. Он быстренько переоделся в «штатское» и выглянул из санузла лишь тогда, когда за Линой и Омаром Омарычем закрылась дверь. Обнаружив что опасность миновала, писатель уселся на стул и стал терпеливо дожидаться Лину, от скуки листая книгу Пелевина.

«Дутая фигура! И чего его так на щит поднимают, — привычно возмутился Башмачков, — этот модный автор — пирожок ни с чем. И тексты его ни о чем. Претензия на философию, и ничего более. Кто раскупает эти его огромные тиражи? Одна Лина из моих знакомых только его покупает и читает».

Хорошо, что Лина не слышала внутренний монолог Башмачкова, иначе вспыхнувшее вновь прежнее чувство погасло бы сразу, как свеча на ветру. Она давно заметила, что многие ее знакомые дамы — фанатки Пелевина, а мужчины, в особенности писатели, относятся к нему более чем сдержанно. Лина объясняла это завистью, обычной в писательской среде, и продолжала фанатично скупать все новые и новые романы любимого автора.

Тем временем Омар Омарыч был озадачен. Ну не слепой же он в самом деле! Минут десять назад он заметил свою пациентку в белом халате и незнакомого долговязого мужчину в нелепой курточке с лягушками.

«Странные люди! Нарядились медиками, чтобы выбраться из «закрытой» зоны, откуда прооперированным больным выход запрещен, — подумал Омар Омарыч. — вот москвичи всегда так: вечно ищут себе приключений на ягодичную мышцу, ничего не делают по-людски, без вывертов. А ведь могли бы попросить меня или любую медсестру в отделении, хоть ту же Татьяну, их выручить. Может, банкомат им срочно потребовался или еще что-то за границами отделения? Ну ладно бы так себя вела только пациентка Томашевская — с ней все ясно, женщина после операции. Возможно, еще не пришла в себя после длительного наркоза. К тому же она дамочка с причудами. А вот ее мужик на вид вполне адекватный, он-то зачем таким клоуном вырядился? Из солидарности?».

Продолжая размышлять о странностях москвичей, Омар Омарыч привычной рысцой отправился в перевязочную. Вскоре он выглянул из двери уже в медицинской шапочке и в маске и строго скомандовал Лине: «Томашевская! На перевязку!».

Как ни странно, Лина совершенно не боялась этих малоприятных процедур, потому что руки у Омара Омарыча были золотые, и он ухитрялся почти не причинять боль. Постепенно Лина стала догадываться, что этот невысокий мужчина лет тридцати пяти — врач от бога.

Омар Омарыч мечтал о кардиохирургии с ранней юности. И не просто о кардиохирургии, а о работе в знаменитой столичной клинике, где уже тогда делали такие фантастические операции на открытом сердце, какие на его родине были пока немыслимы. Не удивительно, что путь в операционную у терпеливого сына киргизских степей оказался долгим, тернистым и весьма извилистым. Понятное дело, быстрый взлет в профессию на блатном «лифте», доступном сынкам и дочкам профессоров медицины, практиковавшим в московских клиниках, был для него закрыт. Омар Омарыч с юных лет настроился на длинную и трудную дорогу в знаменитую клинику, остававшуюся долгие годы его мечтой. Впрочем, его предки тоже скакали по степи по нескольку суток ради того, чтобы сообщить важную весть или позвать доктора к жене, оставшейся в юрте на высокогорном пастбище. Омар Омарыч с детства усвоил присказку отца: «Кочевники не плачут».

В столице Омар Омарычу поначалу было трудно привыкнуть к тому, что частенько на улице, в разных муниципальных конторах и в магазинах прохожие и посетители обзывали его то «гастарбайтером», то «чуркой», то «черным», то «понаехавшим». И это его, молодого врача, который учился восемь лет, спал по четыре часа в сутки и запретил себе до тридцати даже думать о создании семьи! И это в любимой Москве, в городе самых смелых надежд и чаяний, куда он так стремился с детства! Все это было больно и обидно, тем более, что его большая семья и его фамилия были не последними в Киргизии.

В общем, приехав в Москву, Омар Омарыч быстро понял, что в столице его прежние стартовые возможности и связи его большого клана не работают. Пришлось обнулить амбиции и «завоевывать столицу» без бонусов и стартовых очков.

Попасть в знаменитую столичную клинику после медицинского вуза в Бишкеке было нереально. Пришлось поработать врачом на «Скорой», получить кучу дипломов и сертификатов, а также паспорт гражданина России, чтобы в итоге стать своим в этом неласковом и жестоком к «понаехавшим» городе. Попав в Москву, Омар Омарыч понял: чтобы состояться в столице, ему придется лечить пациентов в два, а то и в три раза лучше, чем те молодые выскочки, которые то и дело выпячивали свое столичное происхождение. Его голова и его руки должны были работать безупречно, чтобы коллеги и начальство наконец смирились с тем, что молодой способный доктор иногда делает ошибки в неродном языке, с тем, что он вырос в другой культуре, что у него другие бытовые привычки, даже пищевые пристрастия не совпадают с коренными москвичами. В общем, путь к успеху у Омара Омарыча был один — ежедневно спасать жизни пациентов и делать это лучше, чем местные снобы — столичные потомственные доктора.

В итоге вся его жизнь подчинилась работе в клинике. Омар Омарыч к тридцати годам, как и планировал, женился на симпатичной киргизской девушке, которая родила ему очаровательную дочку Мадину. Семья была счастлива. Родные всерьез боялись, что их Омарчик свихнулся на работе и уже никогда не женится. Доктор Омаров тоже впервые почувствовал себя счастливым и защищенным от агрессивного мира огромного мегаполиса за окном. Клан Омаровых оберегал его от столичных бурь всей историей рода, а теперь — и рода его жены. Их молодая семья вместе с семьей сестры жены снимала маленькую «двушку» на востоке Москвы, и дорога в клинику отнимала каждый день больше часа. Омар Омарыч частенько думал, что он счастливо женился на киргизской девушке, не соблазнившись прелестями симпатичных русских медсестер и молодых докторш. Ни одна русская жена не выдержала бы отсутствия мужа дома с раннего утра и до позднего вечера при скромной зарплате врача, а его Амина сердцем чувствовала, что муж не будет до конца счастлив, пока не начнет сам оперировать. И терпеливо ждала его до позднего вечера, как настоящая восточная женщина. Впрочем, Омару Омарычу было не до абстрактных раздумий. После работы оставалось лишь время не спеша поужинать, поиграть с дочкой перед сном и проконсультировать по телефону парочку свежих пациентов. И все же Омар Омарыч был доволен судьбой. Ему не надо было задумываться о смысле жизни, потому что спасение людей и было этим главным смыслом.

В отделение неотложной хирургии Омар Омарыч приезжал за полчаса до официального начала смены. Ему требовалось немного времени, чтобы после долгой дороги в переполненном транспорте переключиться на работу в клинике. Переодевшись и выпив зеленого чая, доктор с головой погружался в работу, стараясь отодвинуть до конца смены все лишнее и незначительное. Однако в последние дни Омар Омарыч размышлял не только о пациентах и о новых технологиях в кардиохирургии. В клинике определенно творилось что-то странное. Доктор зорким взглядом потомка кочевников подмечал все несуразности, и понимал, что странностей и нестыковок с каждым днем становится все больше.

Рискованная вылазка

— Слушай меня внимательно, Башмачков, — объявила Лина приятелю, вернувшись в палату из перевязочной. — Надеюсь, эта мымра до сих пор не прикончила Бармина тем или иным способом. А если он жив, рыжая ведьма вряд ли прячет его в одном из отделений клиники. Слишком велика опасность, что старика рано или поздно обнаружат.

— Ты можешь наконец четко объяснить, зачем ей вообще сдался этот старый перец? — поинтересовался Башмачков.

— Догадайся с трех раз! Богатый мужчина — во все времена отличная приманка для авантюристок всех мастей. Вероятно, рыжая врачиха где-то пронюхала о том, что наш знакомец довольно состоятельный пенсионер, к тому же, вдовец, и решила прибрать его к рукам. Как? Вот это хорошо бы узнать. Правда, я пока еще не в состоянии пускаться в розыск, так что возьмем небольшую паузу. Кстати сказать, меня на днях выписывают. Надеюсь, ты поможешь мне дотащить до такси мои сумки и добраться домой?

— Яволь! — откозырял Башмачков и попросил Лину полностью на него положиться.

«Скорей бы домой», — подумала она, — здесь от скуки мухи дохнут…

Слово «муха» опять показалось ей знакомым и почему-то вселило в сердце непонятную тревогу. Муха…

«Да ладно тебе, Муха… Не парься, Муха», — эти фразы внезапно вспыхнули в голове Лины, как лампочки, и одновременно в душе зародился и стал стремительно расти сгусток темной тревоги. Он рос и рос, пока наконец не уперся в диафрагму, и Лина почувствовала, что ей стало трудно дышать, а руки сделались влажными. Лина незаметно вытерла их о пододеяльник и тут же в растерянности опустилась на высокую больничную койку. Через секунду она вскочила.

— Реанимация! — истошно завопила Лина.

— Линок! Тебе плохо! — Башмачков уже попрощался с Линой и закрыл за собой дверь, но тут же вернулся. Ее крик достал писателя уже в коридоре, и Башмачков ворвался в палату с паническим выражением лица.

— Сейчас-сейчас, Линок, ты только не волнуйся. Я с тобой. Держись! Побегу позову кого-нибудь.

— Спокойно, Башмачков, никого звать не надо. — Лина перешла почти на шепот. — Муха! Я только что вспомнила, кто такая Муха.

— Кто-кто? — не понял Башмачков. — Ты бредишь? Откуда в этом стерильном отделении муха? Наверное, у тебя опять поднялась температура. Держись, старушка, я сейчас позову медсестру.

— Замри, Башмачков, никуда не ходи, не перебивай и слушай, — велела Лина и, волнуясь, запинаясь и слегка путаясь, рассказала Башмачкову о беседе Мухи и Костяна в реанимации.

— Я вспомнила! Эта рыжая мымра тогда о нашем Бармине Костяну во всех подробностях рассказывала! Типа есть один богатеньких старик, чего зря пропадает. Я сопоставила факты и поняла: других богатеньких старичков у нас в отделении не было. Въезжаешь, Башмачков?

Башмачков взглянул на Лину с жалостью:

— Ты знаешь, под наркозом у людей нередко бывают галлюцинации. Я об этом не раз слышал от врачей. Скорее всего, тебе подобный разговор приснился, а позже, познакомившись с Барминым, ты убедила себя в том, что это было на самом деле. Не переживай, так бывает. Галлюцинации иногда кажутся пациентам очень правдоподобными.

— Ну ты даешь, Башмачков! Люся тоже считает меня больной на всю голову. А я, между прочим, даже в реанимации за свою жизнь боролась, и все, что делалось вокруг, отлично слышала, видела и понимала. Эту самую Муху я даже за халат дергала, чтобы она обратила на меня внимание. Запомни, Башмачков, в наше время всем и везде необходимо руководить самому. Тем более — в реанимации. Короче, господин литератор, мы просто обязаны отыскать этого самого Костяна, кое-что у него разузнать и добраться с его помощью до кровожадной Мухи. Я бы даже сказала, до Мухи Цеце.

— Легко сказать, «добраться» — проворчал Башмачков. — Ты же знаешь, что в реанимацию так просто не попасть, куртка с лягушками тут не поможет. На операционный второй этаж и в саму реанимацию электронный пропуск нужен. Будем смотреть правде в глаза: нам с тобой его никто не даст.

— В морг-то мы с тобой в конце концов попали, правда? А чем реанимация лучше? Я бы даже сказала, что там хуже. В морге хотя бы компания была веселая. В общем, Башмачков, въезжай скорее, не тупи. Мы с тобой по-прежнему — два бестолковых практиканта, которые все путают, всем мешают и крутятся у всех под ногами. Выворачивай свою куртку с лягушками подкладкой вверх и застегивай ее криво, начиная с первой пуговицы.

— Это еще зачем? — не понял Башмачков.

— Не понял? Чтобы за полных идиотов сойти! Ну, таких туповатых интернов, которые вечно везде опаздывают, все путают и даже собственные дурацкие костюмы привести в порядок не могут. От таких чудил проще отмахнуться, чем что-то у них выяснять. Таким, как говорили во времена моей молодости, «легче дать, чем спорить». В общем, Башмачков, чем хуже мы выглядим — тем лучше. Я еще два хвостика на голове завяжу и шапочку на лоб нахлобучу, чтобы уже совсем не возникло вопросов о моей адекватности. А вообще-то, дорогой друг, у меня уже началась предстартовая лихорадка. Очень хочется трезвым взглядом, без наркоза, взглянуть на то гребанное гестапо, где я сутки валялась, связанная по рукам и ногам. Да еще и с кляпом во рту! К тому же терпела хамские реплики этой самой Мухи. Сволочное место, прости господи! Короче, хорош, трепаться, поехали, Гагарин!

Как ни странно, в этот раз проблем с каталкой не возникло. В закутке возле столовой стояло несколько запасных «транспортных средств», грузовой лифт, к счастью, находился неподалеку, даже в коридоре в этот час никого не было… В общем, первая часть операции прошла на удивление успешно. На операционном этаже Лине и Башмачкову также неожиданно повезло. Прямо перед ними врач и сестра, приложив к двери электронный ключ, вкатили в операционную очередного пациента. Не успели они захлопнуть дверь, как Лина завопила деловым тоном:

— Пожалуйста, не закрывайте дверь, нам начальство велело забрать пациента из реанимации.

Врач на ее крики даже не обернулся, а медицинская сестра любезно придержала дверь ногой, пока они вкатывали в операционное отделение пустую каталку. К счастью, их никто не видел. Навстречу попался лишь какой-то медбрат в помятом халате, но он очень спешил и не обратил на Лину и Башмачкова никакого внимания.

— Легко сказать: «Забрать из реанимации», — подала голос Лина, когда другая бригада скрылась из вида. — А где ее тут искать, эту скорбную обитель связанных доходяг?

— Мы сейчас похожи на диверсантов, заброшенных в тыл врага и забывших карту на родине. — хохотнул Башмачков. — Главное — идти уверенной походкой и внимательно читать надписи на дверях. Вот видишь: 1-я операционная, 2-я операционная…Где же эта чертова реанимация?

— Башмачков, тихо! Смотри, в конце коридора приоткрыта дверь. Вон та, без таблички. Буду Волочковой, если это не реанимация… Двигай туда! Только аккуратнее, не спались! Главное, не пялься по сторонам, мы не на экскурсии.

Лина и Башмачков развернули пустую каталку и спрятались за колонной возле приоткрытой двери.

За дверью было тихо. Они постояли пару минут, затем Лина отделилась от стены и, прокравшись на цыпочках, заглянула в большой зал. На двух кроватях лежали прооперированные пациенты. К каждому тянулись провода от приборов, а от ртов пациентов отходили гофрированные трубки, похожие на узкие слоновьи хоботы, они присоединялись к аппаратам искусственной вентиляции легких. Пациенты не шевелились, поскольку руки-ноги у них, как еще недавно у Лины, были привязаны к койкам.

— Странно, врачей вообще не видно, — шепнула Лина Башмачкову, вернувшись в коридор. Пойдем еще раз посмотрим. Только держи, пожалуйста, язык за зубами. Больные в реанимации, хоть и не разговаривают, однако все видят и все слышат, это я по себе знаю.

Лина и Башмачков, стараясь ступать как можно тише, вошли в реанимационное отделение. Лина почувствовала, как по спине потекла тонкая струйка пота.

— Ничего не понимаю, — прошептала она на ухо Башмачков, — где врачи и сестры? Мне казалось, что больных в реанимации без присмотра не оставляют. Велика опасность, что прооперированные больные все разом помирать начнут, и тогда многочасовая работа нескольких бригад хирургов пойдет насмарку.

Лина заглянула за ширму и едва сдержала крик. Она ущипнула себя. Нет, наверное, показалось. Лина схватила Башмачкова за руку и потянула за собой. Через секунду напарник сжал ее руку так сильно, что Лина тихо ойкнула. На полу лежал молодой мужчина в зеленом хирургическом костюме. Его открытые светлые глаза смотрели на Лину и Башмачкова с укором и удивлением. На куртке покойного был приколот бейджик: Константин Петрович Могильный, врач-реаниматолог.