Помоги проекту - поделись книгой:
Всю ночь Джосс просидел над отчетами. По большей части Лон сделал их перед отъездом.
Тут мало что можно было раскопать. Как и говорила Лукреция, все началось с жалоб двух крупнейших фармацевтических компаний, по-прежнему находившихся на Фридоме, а именно «БурДжон С. А.» и «МСД Лимитед». Они входили в список сорока или пятидесяти компаний, все еще сохранявших транснациональный статус по старым законам, относившимся еще ко времени до Объединения. Они были приравнены к суверенным нациям, имели представителей в ООН и среди корпораций считались чуть ли не королевским родом. Благодаря тому, что на Земле они владели собственностью почти в каждой стране, они считались мощными союзниками, так что даже Солнечный патруль, стоявший выше политики, был вынужден прислушиваться к их жалобам.
Их влиятельность обусловливалась, конечно же, не только экономическими причинами. Исследования «МСД» за последние тридцать лет привели к созданию ретровируса, решившего проблему страшной болезни — иммунодефицита, чумы двадцать первого века. А «БурДжон» создал «Каприз риккетсии», неохламиду, «расщепитель гена жизни», применяющийся при лечении практически всех известных разновидностей рака. Немудрено, что эти фармацевтические компании имели репутацию спасителей человечества. И когда они на что-либо жаловались, чувство вины или благодарности побуждало нацию или другую компанию предоставить им все, что они просят.
В этом случае все началось с жалобы «БурДжона» на то, что происходит утечка секретной информации, касавшейся разработки нового лекарства. Обычно подобные случаи расследовала их собственная служба внутренней безопасности или служба безопасности Л5. Но оказалось, что они не могут ничего сделать. Информация потенциальной стоимостью в десять миллионов кредитов просачивалась наружу — хуже того, уходила в исследовательские лаборатории других компаний, причем с завидной регулярностью. Если такое будет продолжаться (так говорили представители «БурДжона» другим транснациональным корпорациям и представителям правительств), то вскоре то же самое случится и с сетью связи других компаний, банков или разведслужб.
Это вызвало ожесточенную грызню в ООН по поводу того, что Космическая полиция могла бы и уделить внимание жалобам, поданным ее руководству. Хотя большинство национальных правительств Земли входили в наднациональную структуру ООН, пользовались единой законодательной и денежной системой (в чем-то похожей на старые системы ЕЭС), многие по-прежнему сохранили свои разведки, считая, что их собственная разведка лучше общей, входящей в структуру ООН. И мысль о том, что разведка на их личном национальном уровне будет скомпрометирована, была для них просто неприемлемой.
Потому Космическая полиция занялась этим делом и послала напарника Эвана, Лона Салоникиса, на Фридом разобраться. Чтобы агент был вне подозрений, его временно исключили из тандема с Эваном — присутствие сьюта сразу же насторожило бы преступников. Однако довольно долго не было никаких заметных результатов. Лон получил место в отделе коммов Фридома II, но поначалу ничего подозрительного не обнаружил. Неудивительно — только телекоммуникации на Фридоме передавали в день около девяноста гигабайт. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. Но Салоникиса выбрали для этого дела не зря — связь была для него и хобби, и прежней работой. До поступления на службу в Солнечный патруль он был системным дизайнером в «ОТ-энд-Т».
И через несколько месяцев он действительно нашел кое-какую зацепку. Салоникис создал и спрятал в системе передачи компьютерной информации Л5 маленькую незаметную подпрограмму, проверявшую метку каждого передаваемого пакета, которая сообщала принимающей системе, какое количество буквенных и цифровых символов содержит каждый и сколько байтов все это вместе должно составлять по сравнению с тем, сколько на самом деле информации содержит пакет. А дальше была уже рутинная работа по сверке расхождений в передаваемой информации. Лону не составило особого труда спрятать свою мышеловку. Через некоторое время он поймал пару мышек. Он засек пакеты информации, передаваемой на Землю каждые две недели, содержавшие сорок-пятьдесят лишних по сравнению с заявленным количеством байтов информации — всего по четыре-пять букв. Но когда Лон их увидел, он сразу узнал кодовую группу. Он записал эти кодовые группы примерно тогда же, когда перестал передавать отчеты по обычной связи Л5 для Космической полиции. Затем отчеты вообще прекратились. А потом его убили.
Джосс откинулся на спинку кресла. Он был у себя дома, стояла поздняя ночь, и он начинал понимать, почему Лукреция вызвала именно его. Похоже, Лона разоблачил некто весьма информированный… и убрал его очень чисто, очень быстро, чтобы продолжать свое дело как прежде, — каким бы это дело ни было. Но в Космической полиции решили, что пусть на Фридоме II так или иначе узнают о продолжении расследования.
Джосса это не слишком радовало. Однако в этом был свой смысл — если преступники начнут в спешке заметать следы, то обязательно на чем-то да проколются. «Но все же я не эксперт по связи. Лукреция от меня хочет еще чего-то, кроме расследования… Плюс ко всему в напарники дала этого громилу…»
Он потянулся к чашке с чаем, увидел, что тот уже остыл, и пошел долить кипятку. «Наверное, я должен чувствовать себя польщенным, — подумал Джосс. — До сих пор вся моя работа ограничивалась рутинным расследованием…» Он скривился, наливая чай. Физически он был тренирован не хуже любого другого космополицейского, что в первую очередь от них и требовалось. Он умел обращаться с оружием и драться без оружия, владел шестью или семью способами защиты — и все это за девять тысяч кредитов в год. Но ему не нравилось драться, и он подозревал, что некто в отделе кадров (или сама Лукреция) это заметил и позволил ему по возможности пускать в дело прежде всего мозги, а уж потом оружие. Джоссу пришлось признаться себе, что даже для космополицейского он весьма неплохо докапывается до сути дела. Он был так называемым «копателем».
«Начальство хочет, чтобы я раскопал это дело. И потому мне в напарники назначили этого громилу, чтобы он берег меня от неприятностей». Это немного раздражало… только вот Салоникис, очень талантливый, судя по его отчетам, офицер, много раз награжденный, не дожил до конца своего расследования, и никаких следов от его работы не осталось. Его квартира на Фридоме была обыскана с первого взгляда непрофессионально, но, по сути дела, с невероятной тщательностью, и все его записи, пленки, флэш-карты либо исчезли, либо были уничтожены, либо с них стерли данные. «Почему он просто не послал все это по сети? — в сотый раз подумал Джосс. — Теперь все будет в тысячу раз труднее…»
Но если Лон считал сеть ненадежной… тогда понятно. И куда больше причин, чтобы послать на Фридом именно такой тандем — мозги плюс мускулы. Любой, кто найдет способ взламывать коды и прочую внешнюю и внутреннюю защиту самой защищенной коммуникационной сети, ничтоже сумняшеся перережет кучу народу, чтобы сохранить свое открытие в тайне… или не позволить Космической полиции прикрыть всю эту лавочку. Справиться с таким противником будет нелегко. Может понадобиться немалая физическая сила. Для этого и нужен сьют.
Джосс снова сел за терминал, улыбнувшись той чести, которую оказала ему Лукреция. Быть в команде с громилой — это прямо-таки конфетка. С другой стороны, в данном конкретном случае он ощущал рядом с этим человеком какую-то ущербность.
Он нажал на клавишу и снова вызвал на экран послужной список Эвана. Поначалу ничего особенного там не было — родился и вырос в Уэльсе в семье биржевого маклера. В школе учился достаточно хорошо, чтобы получить стипендию Торговой ассоциации для обучения в любом университете по выбору. Вместо этого он пошел служить в земную полицию, в свободное время получил степень в области социологии и теории правоохранительных организаций в Открытом Университете. Его начальство быстро оценило таланты юноши — его продвигали, пока он не попал на заметку Британских вооруженных сил. Там он и нашел себя.
Джосс коротко хихикнул, вспомнив, что Эван как бы между прочим упомянул о своей службе в БВС, будто бы в этом не было ничего особенного. Но в его послужном списке значились третьи Фолкленды, Земля Принца Уильямса, восстание в Капской области, Брэдфорд и еще несколько других грязных терактов, включая случай с заложниками в Саутуорке. Наверное, последний случай такого типа на Земле, когда в заложники были взяты жители целого дома… затем всего города. И все были освобождены без единой жертвы, если не считать самих террористов. Они были уничтожены с тщательностью, которую местные средства массовой информации пытались скрыть (не слишком успешно) и которая, как говорили, стала решающим фактором в последующем резком падении терроризма во всем мире. Эван возглавлял операцию и был среди ее тактических разработчиков.
«И этого человека списали», — покачал головой Джосс. Задумался. После осады Саутуорка ведь проводилось расследование. Никто не мог сказать ничего, кроме хорошего, о людях из БВС. Да никто тогда и не осмелился бы. В конце концов Эван и еще трое были награждены за их участие в деле. Но затем ему и еще одному из награжденных предложили уйти в отставку. Конечно, с пенсией, со всеми почестями, причем «совершенно добровольно»… Кроме того, в отчете по расследованию инцидента имелись намеки на то, что некоторые члены правительства были несколько… встревожены склонностями, которые люди из БВС вроде бы проявили во время разборки с террористами. «Идиоты, — подумал Джосс. — А что еще им было делать? Сказать террористам — извините, пожалуйста, но мы вас сейчас будем убивать? Стрелять в них, рыдая, а не радуясь? А ведь эти сукины дети собирались сбросить на город атомную бомбу!» Однако, судя по некоторым аспектам карьеры Эвана, по мнению некоторых политиканов, он слишком уж хорошо выполнял свою работу. Или кто-то в верхах боялся, что такой герой, оставь его на гражданской службе, слишком легко может занять
Джосс пролистал послужной список. После того как Эван поступил на службу в Солнечный патруль, он и здесь быстро начал подниматься по служебной лестнице. Ничего удивительного. Полицейских всегда не хватало, а человек с умом и — придется признаться — с безжалостностью Эвана был слишком хорош для того, чтобы оставить его управлять налаженной таможней какой-нибудь внутренней планеты или вести кабинетную работу. Кое-где в Солнечной системе имелись места, где безжалостность была просто необходима.
Итак, Эван успел поработать за Поясом астероидов, где охотился на рэкетиров, убивавших старателей из-за участков. За Ураном он боролся с организованной преступностью в метановом бизнесе, на Марсе помогал разрушить воровской синдикат, грабивший раскопки древних городов. Джосс покачал головой. Кампания была серьезная… и хорошо, когда есть кому прикрыть тебе спину в отчаянной ситуации.
Он подозревал, что и там, куда они направляются, будет не легче…
«Надеюсь, я буду полезен. Возможно, Глиндауэр считает, что у меня еще молоко на губах не обсохло…» Но у Джосса было преимущество — он хорошо знал Фридом II и обычаи его обитателей, которые были отнюдь не такими общеизвестными, как поведение молодчиков Пояса. «Нет уж, в этом я не новичок».
Он вздохнул и вызвал на экране изображение, которое в последние несколько часов не выходило у него из головы, — убитый Салоникис лежит ничком в тесном туннеле где-то в нижних уровнях. То, в каком виде оставили его тело, явно означало предупреждение. Джосс слышал об этом в колледже. Ритуальное осквернение трупа было равносильно подписи одной из банд. Похоже, эта традиция еще жива.
Джосс снова ударил по клавише, выключая экран. В данной ситуации, вне всякого сомнения, имелась еще одна особенность, о которой каждого полицейского предупреждали во время подготовки, — никогда нельзя смешивать само расследование с тем фактом, что ты расследуешь убийство соратника-полицейского. Гнев, который загорался в душе при виде этого истерзанного, обожженного тела, был всего лишь средством для успешного расследования убийства. Полицейский должен позаботиться о том, чтобы расследование не превращалось в вендетту, — такая у них работа.
Конечно, полицейский не должен позволять мешать его работе и мыслям о том, что подобное может случиться с ним самим. Инструкторы могут лишь предложить способы, как справиться с этим чувством. Но в данной области Джосс не слишком преуспел.
Он подозревал, что ему придется усиленно попрактиковаться…
Эван пришел следующим утром, и они занялись анализом информации, пытаясь составить хоть какой-нибудь план действий. Проблема (как сразу же признался Джоссу Эван) состояла в том, что Салоникис сумел передать очень мало информации. Оставалось только лететь на Фридом, поселиться там и начать осматриваться. Все утро Эван с большим трудом воспринимал все высказывания Джосса, и тот начал уже думать, что с его новым напарником что-то явно не так. «Что там несла мне Лукреция насчет него?» — припоминал он. Но серые глаза Эвана были непроницаемы. Они сошлись на том, что завтра вылетают на Фридом, и Глиндауэр несколько торопливо удалился.
Джосс провел весь день, упаковывая все необходимое для долгого пребывания на планете, — в конце концов, Салоникис прожил там три месяца и обнаружил лишь верхушку айсберга. Конечно, они не все время будут работать. Нужно будет и отдыхать. Космическая полиция поддерживала увлечения своих сотрудников — чем веселее хобби, тем лучше, особенно если им приходится подолгу бывать в космосе. Даже стабилизационная подготовка офицеров для работы в команде не могла помочь справиться со скукой, когда подолгу болтаешься в двухместном корабле где-нибудь за Юпитером.
Джосс любил историю. Он собрал неплохую коллекцию видео на флэш-картах. На них были записаны передачи зрелищ архивного значения, о которых многие из ныне живущих даже и не слышали, а остальные — не смогли бы понять. Вместе с его выходными костюмами было запаковано штук двадцать-тридцать таких записей — видео и кабельные передачи, копии старых фильмов, снятых еще на пленке. Мора нещадно высмеивала его за подобное пристрастие, и, пока он не научился платить ей той же монетой, обзывая ее ретроградкой за любовь к вышиванию, покоя ему не было. Укладывая последние два фильма в запасные ботинки, он мимоходом подумал — а как Мора будет доставать на Плутоне тонкую шерсть для вышивки?
Поверх всего были уложены несколько журналов. В колледже Джосс обнаружил у себя способности к химии, с легким уклоном в органику. И его собрание лунных камней было неким способом поддерживать это увлечение. В них всегда находилось что-то интересное для него, какой-то отзвук чуда, особенно когда он обнаруживал там, во внеземных породах, следы органики. Раскопки на Марсе интересовали его в первую очередь из-за окаменелых аминокислот, а не тем, что ученые надеялись отыскать там какой-нибудь артефакт. На Л5 у него будет мало возможностей заниматься биогеологией, но на его ящик по крайней мере будет приходить почта, так что он не отстанет от прогресса в этой области.
Вот и все. Шаттл уходит завтра в полдень. Джосс рано лег спать, и когда переговорник у двери сообщил ему о посетителе, он был уже одет в форму.
— Это Глиндауэр.
— Входите, — сказал он, и гигант последовал приглашению.
Когда Глиндауэр вошел, Джосс чуть было не выронил чашку прямо на упакованный баул — гость вскрикнул и бочком-бочком отскочил на пару футов, чтобы не попасть под горячий чай. Джосс и прежде видел силовые сьюты, но таких — никогда. Как правило, между сочленениями экзосьютов виднелись хотя бы отчасти руки-ноги хозяина. Но этот был похож на гладкую оболочку, этакий матовый панцирь, с виду вроде бы из твердого графлара, с темным оружейно-металлическим отливом. От ног до головы он был в семь футов высотой, ну, может быть, чуть больше. Щитки, прикрывавшие руки от локтя и ноги от колена, повторяли рисунок мускулатуры Глиндауэра, и без того достаточно внушительной, а панцирь еще усиливал впечатление. Но предплечья и голени были по крайней мере раза в два толще его собственных рук и ног, прикрытые обтекаемыми щитками, начинавшимися где-то в дюйме от запястий и кончавшимися у локтя. Грудь прикрывал сплошной тускло-серый панцирь, чью однообразную поверхность нарушал лишь знак Солнечного патруля, сделанный тоже из графлара, под стать всему доспеху. Это имело смысл — смешно, если значок окажется самой уязвимой частью твоей униформы. Шлем сьюта был сплошным сверкающим изогнутым зеркалом — пока вдруг его нижняя часть не поднялась вверх.
Глиндауэр с ухмылкой глядел на Джосса.
— У тебя такой вид, словно ты увидел призрака. Ну, как тебе моя боевая раскраска?
Джосс рассмеялся и поставил чашку на автоподнос, чтобы тот вымыл и высушил ее.
— Я думал, что графларовый сьют нельзя повредить.
— Нет-нет, — ответил Эван. — Если напорешься на угольный астероид, то можно изрядно поцарапаться. Некоторые из них прямо-таки набиты техническими алмазами. Пуля, выстрел из бластера тоже могут наделать проблем. Повредить внешнее покрытие, знаешь ли. Подпортить вид. — Он хмыкнул.
Джосс влез в свой форменный комбинезон и застегнул его, окидывая сьют взглядом сверху вниз.
— Однако ты же не так высок…
Глиндауэр поднял ногу, посмотрел на ботинок.
— Знаю, — ответил он. — Это все сенсоры обратной связи, гироскопы и компенсаторы гравитации.
— Бульдозер, — пробормотал Джосс, вешая на багаж бирку.
— Что?
— Не бери в голову.
— Давай, я понесу, — сказал Глиндауэр, потянувшись за багажом.
— Да нет, тут все легкое…
Глиндауэр взял под мышку и багаж, и автоносильщика — в сумме вес килограммов этак в восемьдесят.
— Скажи ему, чтобы не брыкался, — обратился он к Джоссу, когда носильщик беспомощно задрыгал в воздухе ножками. Джосс косо глянул на механического помощника и деактивировал его. Носильщик поджал ножки с укоризненным вздохом уставшего раба.
— Готов? — спросил Глиндауэр.
— Угу.
Джосс запер квартиру, ласково погладил на прощание автоохранника и вместе с Глиндауэром вышел в коридор, ведущий к шаттлам. По дороге он никак не мог отвести взгляд от сьюта. «Но и другие тоже», — думал он. Эван шагал вперед, как гигант с игрушечным чемоданчиком под мышкой, и люди, шедшие по тротуарам, останавливались и смотрели на него. Джосс на мгновение почувствовал себя ребенком — малыш рядом со своим огромным папочкой в доспехе на прогулке. Но инструктора во время подготовки предупреждали его и о таком ощущении. Джосс в два счета отделался от этого чувства.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, — сказал он, — но ведь это не стандартный сьют космополиции?
— Точно, — отозвался на ходу Глиндауэр. — По-моему, у них ничего подобного нет. Что, несомненно, является следствием предрассудка. — Он снова совершенно неприлично хмыкнул. — Когда меня взяли на службу, я выбил у начальства кое-какие привилегии. Я сказал, что хочу оставить себе свой бэвээсовский сьют. Да, шуму было много, но когда они узнали, что меня готовы взять в Миротворческие Силы Солнечной системы, — он произнес это «они» со смесью удовольствия и презрения, — то сказали — ладно. Эван должен получить самое лучшее, пусть берет. Ну, мне и разрешили. — На мгновение Эван нахмурился. — Конечно же, после того, как сьют ободрали.
— Ободрали? — поднял брови Джосс. — То есть там было оружия больше, чем сейчас?
Эван насмешливо глянул на Джосса.
— Сейчас при мне только два крупнокалиберных ствола и автоматический гранатомет. И, представь себе, почти никаких боеприпасов. И еще этот бесполезный контейнер, — он похлопал себя по вздутию на спине. — Видит небо, незачем мне таскать на себе полкварты спирта, кислоты или слезоточивого газа. — Он нахмурился, затем его лицо просветлело, словно он вспоминал лучшие дни. — А было у меня, — сказал он, заговорщически понизив голос, — два тераваттных лучевика, огнемет и мини-пистолет Вулкана-Гатлинга. Отличная штучка, скажу тебе! Вскрывает броневик, как консервную банку. Три тысячи выстрелов в минуту и всего десять килограммов вместе с системой охлаждения.
— Ничего себе, — проронил Джосс, чуточку опешив от мысли, что человек носит на себе лучевик, не говоря уж о возможности вскрыть ничего не подозревающий танк, словно консервную банку. Он знал, что такое оружие существует, но столкнуться лицом к лицу с тем, кто им пользовался, — совсем другое дело.
— И еще было сенсорное устройство, — продолжал Эван. — Для невидимой части спектра. Невыносимо вспоминать. Они все сняли со сьюта, все! Сказали, что обязаны соблюдать межпланетное соглашение о паритете вооружений. Ха. — Джосс усмехнулся, он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил «Ха», разве что в старых фильмах, например, в «Рождественской Песне». — И вот, приходится носить это жалкое подобие настоящего сьюта, — сказал Эван. — Ну ладно. Думаю, для нашего дела хватит.
— Надеюсь, — откликнулся Джосс. — У меня просто голова кругом идет, как подумаю, что ты одним таким бластером можешь снести здание!
Эван бросил на него немного настороженный взгляд.
— Хватит и мускулов, — ответил он. — Зависит от здания.
Джосс кивнул.
«Определенно, — подумал он, — хорошо, когда в плохом месте рядом с тобой верный человек. Разве только от сьюта может срикошетить…»
Они сошли с движущегося тротуара и через шлюз вышли к шаттлам. Проверка удостоверения личности и билетов на контроле была минутным делом. Эван сдал багаж и усыпленного носильщика. Затем они стали ждать посадки. Шаттл стоял за стенами прозрачного купола. Стандартный двухцелевой зверюга, совершавший обычный рейс по треугольнику: Луна — Земля — космическая станция. Химические двигатели для планетарного маневра, вихревой субсветовой двигатель для дальнего пробега и аэродинамически приспособленные для приземления дельтообразные крылья, оставшиеся почти неизменными с середины двадцатого столетия. Этот был покрашен в серебряный и красный цвета Торговой ассоциации. Он стоял, роняя капли жидкого азота из струйных двигателей по бокам, пока в него грузили багаж.
Джосс зевнул, украдкой примечая восхищенные взгляды, устремленные на Глиндауэра.
— Похоже, ты вызываешь большой интерес у окружающих, — заметил он.
— Думаешь, это хорошо? — ответил Глиндауэр, осматриваясь по сторонам.
— Кто-то знает, что мы улетаем, — сказал Джосс. Лукреция уж постаралась. — Думаю, это не причинит нам особого вреда.
— Надеюсь, — ответил Глиндауэр и уставился на загружаемый шаттл.
Джосс, всей кожей ощущая взгляды, устремленные на него самого, тоже предпочел надеяться на лучшее.
Она сидела за работой, когда поняла, что умирает.
Должно быть, она не заметила самых первых, ранних симптомов — разве что совершенно забыла сегодня позавтракать, и уровень сахара у нее в крови был очень низок. Поначалу она именно этим объясняла свое состояние, когда перед обеденным перерывом начала чувствовать усталость и недомогание. Она прервалась, чтобы порыться в сумке и достать что-нибудь сладкое. Обнаружила грязный бесформенный кусочек печенья, провалявшийся там, наверное, с месяц, и рассеянно сунула его в рот, вернувшись к работе.
Работа всегда поглощала ее без остатка. Потому она и стала принимать наркотики — ее начал раздражать факт, что обычная бумажная писанина может так затягивать. Она услышала от друзей о гипере, о том, что при его помощи можно и работу выполнять, и одновременно заниматься другими делами, причем выполнять работу можно значительно лучше. Наркотик был очень дорог, но она уже давно потеряла интерес ко многому, на что можно потратить деньги.
Это был хороший ход. Теперь интерес к жизни вернулся к ней, а сама ее жизнь разделилась на две взаимодополняющие половинки — одна часть ее «я» действовала на автомате, другая сидела и смотрела. Автоматическая часть делала работу с невероятной легкостью. Глядя назад, она сокрушалась, что прежде столько времени тратила на освоение сети, составление правильных расписаний, на то, чтобы заставить компьютер сделать то, что она хочет. Теперь работа шла как бы сама собой, оставляя ей время на все прочее.
И окружающее обрело смысл. Теперь она понимала любой оттенок выражения лица Карла, сидевшего напротив нее в другом конце комнаты, когда тот принимал звонки от инспекторов и служащих, по его репликам могла логически вычислить, что отвечают на том конце, пусть даже он выключал голосовую связь. По движению век она могла понять, что сейчас думает ее шеф Харв, перехватывала каждую тупую, амбициозную или распутную мысль этого старого вонючего козла. Она могла за несколько минут предсказать, какие файлы попадут на ее терминал, кого из подчиненных вызовут на ковер, кому светит или не светит повышение и за что, с кем провел ее шеф эту ночь, или с кем будет спать завтра, или через неделю. Два слуха, сложенных вместе, говорили ей о том, как вести работу в офисе в следующем месяце. И удовольствие от этого она получала невообразимое. И никто не подозревал об этом. Она сидела на своей удобной виртуальной горе, глядя сверху на всех, кто с ней работал, на их делишки, любовные интрижки и столь поглощавшую их ненависть друг к другу. Порою ее так и подмывало рассмеяться, но она сдерживалась. Иначе игра сорвется.
Иногда, правда, это начинало ее утомлять. Тогда все казалось такой бесполезной тратой времени, такой бездумной суетой, в которую все вокруг нее погружались со смехотворной страстью. Неужели они не видят, что любое движение, любое слово — все предопределено их собственными или чужими делами и словами, сказанными и свершенными только что, несколько дней назад, неделю назад? Наверное, нет. В такие периоды единственным выходом оставалась новая доза. Тогда дела снова обретали глубину, возвращался интерес к этой игре, и автоматическая часть ее «я» становилась такой быстрой и точной, что у нее оставалось все больше времени на наблюдение за суетой вокруг нее.
Однако сегодня она ощутила головную боль, что само по себе было необычно. Голова у нее уже давно не болела — когда она интересовалась окружающим, у нее просто не было времени на болезнь, поэтому она заставляла свое тело превозмогать все эти мелкие хвори, которые оно пыталось ей навязать. Похоже, печенье не помогло. Наверное, нужно взять денек отгула, пойти домой, принять еще дозу и потом снова вернуться к работе.
— Джоанна, ты в порядке? — позвал ее со своего места Карл. Она посмотрела на него, удивилась тому, что это требует усилий, причем сознательных. Обычно автоматическая часть ее «я» вела за нее все разговоры с сослуживцами, а другая ее часть с удовольствием впитывала все глубинные нюансы общения, читая их мысли по выражению лиц и наслаждаясь этим. Но теперь, когда она глядела на Карла, она не сумела не только дать быстрый и остроумный ответ, который обычно выдавала без раздумий, она даже не могла придумать никакого ответа…
— Ты в порядке? — спросил он. — Ты что-то побледнела.
Она открыла было рот, но не смогла произнести ни звука.
Это снова случилось. Такое уже было один раз, тогда это ощущение длилось всего мгновение, но оно было так ужасно, что она тогда бросилась домой и сильно увеличила дозу. Но сейчас она не могла этого сделать. Нет-нет, можно, нужно только сказать, что ей плохо, тогда она сможет пойти домой, полчаса-то она продержится…
Но она не смогла извлечь ни звука из пересохшего горла. Однако это было еще не самое страшное. Ужас охватил все ее существо, сердце стало биться все чаще и чаще. Это ощущение не проходило, лучше ей не становилось. То, что случилось тогда, продолжалось сейчас. Она теряла все. И это не кончалось. Она буквально чувствовала, как из нее уходит четкость восприятия, озарение — уходит, словно кровь из раны. Она теряла все сразу. Она становилась такой, какой была прежде — прежде, чем вкусила наркотик, — и мысль эта ужасала. Она едва помнила дни до раздвоения ее «я», когда она и понятия не имела о том, что можно предугадывать чужие слова, когда работа захватывала ее и она даже уставала от нее. Когда она была одинока и хотела чем-то отвлечься, чтобы не думать о себе. Но сейчас Карл смотрел на нее. Вот он встает и идет к ней, а она не может даже представить, что он собирается сказать или сделать…
Все ушло — всезнание, власть, холодная наблюдательность, понимание. Ее мозг был как снег на солнце, он плавился под светом офисных ламп, мысли и воля испарялись, словно иней в вакууме, — она однажды видела такое. И это уходило с болью. Она ощущала, как выкипает каждая частичка ее «я», как разгорается внутри чудовищный жар. Она утратила чувство времени, память, она не узнавала лиц собравшихся вокруг нее людей… она лежала на полу. Каким образом она сюда попала? Все слилось в один сплошной кошмар. Ей становилось все хуже и хуже. Что-то было не так, чудовищно не так, и она не могла сказать почему. Почему она не может думать? Что с ней? Где она? И кто это кричит, и почему он никак не замолчит?
Почему они никак не замолчат?
Крик стал невыносимо громким, она уставилась на свет. И затем крик наконец утих, молот перестал колотить в голову.
Кто она? Где она?
Только не смерть…
Они подлетали к Фридому под углом, рассчитанным на то, чтобы произвести наибольшее впечатление на туристов, — облетели с теневой стороны, чтобы Солнце вдруг возникло в стеклянном окне Л5 и лучи его радугой брызнули в стороны, и все вокруг залило ослепительно холодным белым светом, придав станции вид куда более приличный, чем было на самом деле. Откуда-то сзади, из глубины салона послышались аплодисменты.
— Туристы, наверное, — прошептал Джосс.
Глиндауэр хмыкнул.
— Вскоре они столкнутся с грубой реальностью.
Посадка в док заняла минут десять. Джосс окинул колонию взглядом снаружи, и дурное предчувствие охватило его, усиливаясь с каждой минутой. Он вспомнил, как приехал сюда учиться — как же давно это было… На самом деле прошло всего семь лет. Он тогда был поражен видом колонии из космоса — все такое новенькое, такое сверкающее. Но теперь он не был уверен в том своем первом впечатлении. Он замечал разбитые или обожженные внешние панели, заплаты из соединенных вместе других панелей. Некоторые части окна Л5 были заделаны непрозрачными панелями, делая его похожим на залатанные крыши старинных железнодорожных вокзалов. «Нет, когда я тут был в первый раз, все выглядело не так плохо. Или просто я был слишком восторженным, чтобы все это замечать? Не могло же все прийти в такой упадок за какие-то семь лет?»
Вхождение в док было делом простым. Шаттл подошел к зоне высадки с нулевым тяготением и встал в причальные скобы. Эван поднялся с сиденья задолго до того, как объявили о том, что можно отстегнуть ремни. Джосс пошел за ним, шепча:
— Ты подаешь плохой пример пассажирам.
— Ну тогда подай хороший пример и арестуй меня, — отозвался Эван.
Джосс побрел следом за напарником к воздушному шлюзу, не понимая — то ли его щелкнули по носу, то ли еще что-нибудь в подобном духе… Команда шаттла, занимавшаяся разгерметизацией шлюза, глянула на Эвана, точнее, на его сьют, и поторопилась поскорее закончить работу.
Поделиться книгой: