Человек бегущий

— Позвоню, — пообещал он Лехе и пошел со двора.

До школы еще время было. Борику нравилось такое расписание в их классе олимпийского резерва. Все равно ведь пока ребята ломались там, на Зимнем стадионе, пока делали разминку, пока потели со штангой на плечах или на снарядах пластались первые два урока, лезли, карабкались к своим результатам, к рекордам, у него было время на дела. Потом, к третьему уроку, все подгребали к школе — потные, красные, розовощекие, модные, — всем им он что-то доставал уже из шмоток, — и Борик был тут как тут. Можно было и поучиться малость.

Он и сегодня лишь ради сбора долгов сунулся в школу к первому уроку, и теперь — до сих пор ведь! — оставался неприятный осадок из-за Груни-меломана. Все принесли деньги, а этот серенький козлик, видишь ли, не собрал. Ладно, пускай он теперь переживает. Не достанет к концу занятий, схлопочет в рыло, да еще и процент накинуть придется. Его заботы… Пора было готовить к школе портфель, решать, кому чего нести, а кто и сам забежит вечерком. Опять же после уроков все эти атлеты, его одноклассники, в Зимний стадион почешут на вечерник потения и ломания. Здорово же он устроился среди них со своими шахматами! Вроде тоже спортсмен-разрядник, тоже олимпиец, а жилы рвать не надо. У него индивидуальный план занятий. У него тренер — отцов приятель. Что отец скажет, то и сделает. У него и времени на дела навалом, и клиентура под носом — целый класс легкоатлетов, фигуристов, пятиборцев, волейболистов и саночников, лыжников и фехтовальщиков, гребцов и хоккеистов. Что класс? Их несколько таких в школе. И все почти из этих классов разрядники, кандидаты, даже мастера, все пижоны — сила есть, ума не надо — все мечтают об «адидасе» на ноги, на пузо и на задницу, о фирме. Да и он среди них незаметно так на первый разряд по шахматам вышел. Не без пользы, значит, с обоюдной выгодой.

Борик снял в прихожей свою черную одежду, накинул полосатый махровый халат и сунулся в ванную. Отец с кем-то базлал на кухне по телефону. Борик вымыл с мылом руки и умылся. Хотелось есть. Он прошел на кухню, переступая через кольца витого длинного телефонного провода на полу, зажег газ и поставил чайник. Дина, что ли, на рынок ушла? Собиралась…

— Партию адидасовских футболок не возьмешь? — оторвавшись от телефонной трубки, спросил отец.

— Сколько? — уточнил Борик, усаживаясь на табуретку и откидываясь расслабленной спиной к стене.

Впрочем, спина тут же напряглась и выпрямилась, как деревянная, будто уж сама по себе, почуяв, что разговор идет о деле.

Отец спросил у кого-то там, сколько футболок в партии и вообще какие размеры там, цвет и цена — все в точности и даже почти в том же порядке, как и подумал себе Борик, и доложил, прикрыв трубку ладонью:

— Полста штук. С сорок шестого по пятьдесят второй. Бежевые. С коротким рукавом. Восемь рублей штука. Только деньги сейчас…

— Нет, — отказался Борик.

— А что?

— Много очень, да и зима на носу. Какие футболки? — неохотно объяснил Борик.

— Было бы предложено!.. — кажется, малость обиделся отец. — Я бы на твоем месте взял. В школе разойдутся. А нет, так полежат. Есть не просят. Но ты же больно умный теперь…

Ну подумал бы сам, прежде чем спрашивать. Куда их сейчас девать, эти футболки? Оно конечно, и класс у них спортивный, и в школе их целых три, но не всех же, как сборную, одевать в одинаковое! Заподозрят и вообще… Что-то директриса последнее время коситься стала. Она тетка хитрая, — Борик знал, — себе на уме, зря коситься не будет. Еще историк этот плохо посмотрел на него на той неделе. Бдительные чересчур! Это за все футболки четыреста целковых. Продать можно по червонцу каждую. Как минимум… Взять, что ли? И до лета придержать!.. Нет, долго все это, хлопотно, да и затоварена школа футболками. Потом поостеречься пока надо. А всего-то делов — сто рублей навару. Но ведь не объяснишь же всего отцу. Ладно, пускай подуется чуть-чуть, предкам с ним и так чересчур легко — все на лету схватывает, денег в долг даже не просит, сам живет, своим умом и оборотливостью, шустрит потихоньку. Борик заварил чаю. Что же отец-то сегодня на службу поздно так собирается? Ревизия у него кончилась, что ли? Вот и себе нужно будет такую работу искать, чтобы так же, как отец, захотел — дома посидел, захотел — повкалывал. Дел же, кроме службы, много будет, а времени мало. Борик вспомнил, что ему самому вечером на репетицию «Завета» в подвал идти. Время, время… И везде успевать ведь надо!

* * *

— Можно? — просунулась в дверь белобрысая башка Славки Протасова.

Вовка Цуканов машинально взглянул на часы. С начала урока прошло уже двадцать семь минут, и если бы не урок истории, то на любом другом сейчас бы наступило самое славное время — закончился бы опрос домашнего задания и приступили бы к повторению пройденного и к объяснению нового материала. Вовку поражало это скупое однообразие учительских приемов: что в старой его школе, что здесь теперь, что у Марпетки, что у Надежды Осиповны на алгебре с геометрией, что на английском у строгой Веры Вазелиновны, в смысле, Веры Валентиновны, но так уж ее тут звали за что-то, и так было веселее, что, значит, на русском с литературой… Везде, ну везде одно и то же! Бывало, правда, опрос выносили в конец урока, бывали контрольные там, диктанты и сочинения — вот и все модификации. А в общем, как под копирку. Тоска и кручина. Сейчас это особенно бросалось в глаза, потому что Вовка все еще продолжал приглядываться к новым одноклассникам и учителям, к тому, как кто из них учит и что вообще они за люди такие. После двух неполных месяцев пребывания в этой школе он твердо мог сказать только об одном учителе, что он учитель, — об Андрее Владимировиче, своем новом классном руководителе, об историке, который стоял сейчас у доски, полуобернувшись к вошедшему среди урока Славке Протасову, стоял и молчал, будто и не зная, как отнестись к такому чересчур уж нахальному опозданию.

— Заходи, Слава, — велел наконец Андрей Владимирович. — Чего-то ты у нас сегодня припозднился, однако. Вот я тебя с порога и спрошу: есть ли суша в Северном Ледовитом океане к северу от Новой Земли?

— А на какой я урок опоздал? — улыбаясь, спросил Славка.

— На мой, — сказал Андрей Владимирович и развел руками.

Вовка не сомневался, конечно, что Андрей Владимирович и нужные найдет слова, и тон возьмет правильный, и не станет задавать дурацких вопросов этому сутулому фитилю Протасову. Будильник у Славки не прозвенел, что ли? Стандартная отговорочка. А историка, казалось, больше занимало не то, какие они, его восьмой «Б», а то, что и они ведь на него, на учителя, смотрят и что-то там каждый из них думает о нем, об истории, вообще о жизни. Во всяком случае, спросить он мог о чем угодно, так что Славка Протасов не случайно улыбается сейчас, выжидательно взглядом окидывая класс, будто прося подсказки. На истории и такой вопрос… Вовка и сам, пожалуй, растерялся бы.

Славка подмигнул Груне, сидевшему возле Вовки Цуканова, и предположил неуверенно:

— Кажется, есть к северу. Это же географию вспоминать…

— А ты и вспомни. Ну-ну-ну, смелее! — поторопил Андрей Владимирович.

Вовка наконец и сам вспомнил, что севернее Новой Земли в Баренцевом море, там, где меридианы на карте, как волосы в пучок, собраны к полюсу, небольшой кучкой разбросаны острова архипелага Земля Франца-Иосифа. Славка чесал уже в затылке, переминался с ноги на ногу. Но на уроках Андрея Владимировича подсказывать было не принято.

— Ты-то знаешь, умник? — горячим шепотом спросил Вовку Груня.

Вовка кивнул.

— А что, трудно подсказать? — прошипел Груня и сердито ткнул Вовку локтем в бок.

Вовка уже знал, что Груня со Славкой друзья с первого класса и до гроба, так что на тычок не обиделся.

«Земля Франца-Иосифа», — написал он на бумажке и молча придвинул ее локтем к Груне.

— Ага, — обрадовался, но тут же скис он. — Не выговорить ведь, зараза!

— Пусть скажет, кто знает, — попросил Андрей Владимирович, отворачиваясь от Славки.

— Земля Франца и Иосифа…

Это из девчонок кто-то сзади. Дура! Вовка даже не стал оборачиваться — весь класс уже смеялся.

— Чей-то они, че? — спросил Груня тихонько и нетерпеливо.

И этот, значит, не врубился. Вовка объяснил ему на ухо. Груня наконец засмеялся вдогонку.

— Кто поправит? — улыбаясь, спросил Андрей Владимирович.

— Франца-Иосифа, — промямлил Славка Протасов.

— Наконец-то!.. — обрадовался Андрей Владимирович. — Это я, собственно, к вопросу о переименовании улиц. Садись, Слава. Чья записочка? Ах, да, тайна…

— Покрытая мраком, — утробным голосом продолжил за него Груня.

Вообще-то у этого историка было все не как у людей. Впрочем, Вовке так нравилось. А ведь любую учительницу хоть в этой, хоть в старой его школе Грунина шалость вывела бы из себя. А Андрею Владимировичу хоть бы хны.

— Не надо мыслить штампами! — только и кинул он в ответ.

Или этот маленький ящичек с прорезью — вон, у доски висит, похожий на урну для голосования, закрыт на крошечный замочек. Каждый желающий из них, из учеников, может бросить туда бумажку без подписи с любым вопросом классному руководителю, вопросом, конечно, трудным, одним из тех, в которых стыдно признаться вслух и на которые взрослые то ли не любят, то ли не знают, что отвечать, — типа: отчего бывают дети и все такое прочее… Пожалуйста… Или его зачеты, как в институте, с настоящими билетами, отпечатанными на машинке. Прямо взял и устроил в начале этого учебного года такой вот зачет, чтобы выяснить, что у кого осело в памяти после седьмого класса, что выветрилось. Качество, значит, своей прошлогодней работы проверял. Или зачем тогда ему это? Потом недавно совсем анонимные анкеты его с довольно, правда, наивными вопросами о смысле жизни. И там же: «Твоя любимая рок-группа?» Вовка тогда ответил: «Нету любимой». И на всякий случай заглянул через плечо к Груне, подглядел в его каракули: «Люблю все сразу». Короче, этот Андрей Владимирович радовал собой, и Вовке уже нравился. Иногда, как вот сейчас, историк весь урок посвящал разбору бумажек из ящичка. Не, ну все не как у людей, в том смысле, что все как надо, конечно, только другие учителя так почему-то не делают.

— Кто-то у нас, видимо, почитал хорошую книгу о старых и новых названиях улиц и площадей Ленинграда, теперь спрашивает: почему переименовали? — Андрей Владимирович замолчал и пошел по проходу между столами привычной своей походочкой, малость смешной — руки за спину, ноги где-то сзади, а сам подался корпусом вперед — пошел, видимо, в раздумье, но в любую секунду можно было ждать от него перемен, в любую секунду мог он заговорить, увлеченно, с жаром, носясь по классу и размахивая руками, и вдруг остановиться перед тобой и, оборвав свою фразу на полуслове, спросить: «Что?» — и ты ведь должен, потому что каждый в классе, похоже, так считает, должен ты досказать неоконченную его фразу, хотя бы попытаться. — Отвечаю, — вскрикнул Андрей Владимирович, продолжая дефилировать по проходам. — Всегда переименовывали по какому-нибудь, кажущемуся очень серьезным в то время поводу. Иногда удачно, и новое название приживалось в народе, иногда маху давали, как с Невским, например, проспектом когда-то. В газете вчера читаю: «Верните имя». Может, встретил кто заметочку? Тоже вот требуют переименовать Землю Франца-Иосифа в Барьер Кропоткина. А ну-ка, посмотрим вместе, справедливо ли требование…

Это, конечно, он правильно делает, что вовлекает их всех в обсуждение, заставляет самостоятельно мыслить. Это Вовка понимал. Ну а так, конечно, ясно, что нечего больше потакать исторической несправедливости, воскрешать тени династии Габсбургов с ее Францем-Иосифом I, императором Австрии, королем Венгрии, а потом и монархом Австро-Венгрии. Лучше уж анархист князь Кропоткин, который еще в юности эту землю чуть ли не за письменным столом открыл, теоретически обосновал ее существование. Лучше и справедливее. Ну и потом, — это уж как водится, — у нашей державы средств на экспедицию не хватило. А австрийцы тут как тут — сплавали, обнаружили архипелаг и назвали, тоже как водится, в честь своего тогдашнего монарха. И вообще после революции эта земля к нам отошла на законных основаниях, так что как хотим, так и переименовываем! И Вовка не заметил, как вместе со всеми заорал, притопывая под столом ногой об пол:

— Назад!.. Вернуть!.. Кропоткина!..

— Почему? — перекрикивая всех, спросил Андрей Владимирович и указал пальцем на Груню: — Ты как думаешь?

— По мне, хоть бы и так оставить, — рассудил Груня, вставая. — Ага! Что такого? Чего орать-то тут без толку? Фирменное название…

— Как «адидас», что ли? — спросил кто-то из девчонок.

— Не-е… На Пинк Флойд смахивает, — спокойно сказал Груня.

Вовка кисло усмехнулся. Думает этот Груня вообще когда-нибудь о чем-нибудь другом, кроме своих рок-ансамблей? Или как их там — рок-групп, что ли?

— А патриотическое чувство не протестует? — уточнил Андрей Владимирович.

Груня пожал плечами.

— Это как? — спросил он простодушно.

— Садись, — велел Андрей Владимирович. — Кто думает иначе?

Ну, конечно, иначе думали все остальные в классе. Вовка даже руки не поднял. Сейчас вызовут какую-нибудь активистку, вроде Лоры Бутузовой, так она сразу даст Груне отповедь в его космополитическом заблуждении.

— Вижу, вижу, — как бы разочаровал его Андрей Владимирович, — иначе думают многие. Так что не надо и отвечать.

— Ты чего, серьезно, что ли? — шепотом спросил Вовка у Груни.

Все-таки странный он был, его сосед по парте, — то ли тупой, да вроде бы нет, то ли циник такой, что хоть трава не расти вокруг него — как ДДТ вытравит, да как бы и циником его не назовешь, то ли просто ему все до балды, до фени, до лампочки — поди разбери. Вовка к нему все два месяца приглядывался, до сих пор не понял.

— А чего он вечно выламывается тут? — огорошил его Груня. — Ага! Все не как у людей норовит, все с подходцем…

Вовка промолчал, но за Андрея Владимировича было обидно. Однако тут все так громко засмеялись, все давно уже смотрели куда-то назад, это они с Груней заболтались и пропустили, кажется, начало чего-то. На своей последней парте, подложив руку под голову, спал Славка Протасов. Его распушенные губы мерно двигались, подчиняясь дыханию, щека раскраснелась, а нос выдавал такие нежные трогательные посапывания, что Славку почему-то сразу стало жалко.

— Тс-с-с! — приложив палец к губам, оборвал всеобщий смех Андрей Владимирович. — Зачем человеку мешать, — продолжил он шепотом и взглянул на часы. — Скоро все равно перемена, так что давайте-ка на цыпочках, потихоньку и в коридор. Пусть он отдохнет. Не будем назойливыми!

И уже некоторые, самые послушные, сдерживая хохот, крались на цыпочках к двери, уже вставали другие, зараженные их примером… Вовка тоже было поднялся, Но его опередил Груня. Он с нарочитым шумом вскочил из-за стола и, подбежав к Славке, толкнул его в бок.

— А-а? — тяжело вскрикнув, оторвал Славка голову от стола. — Что? Куда?..

— Да вставай ты, ей-богу! — велел ему Груня. — Тут на тебя уже билеты скоро продавать начнут. Цирк. Ага! Ну что, что уставились-то? — одернул он самых прытких. — Не видите, не выспался человек.

И тут прозвенел звонок.

Андрей Владимирович как-то холодно выкрикнул сквозь общий шум и гвалт:

— Будем считать, что у нас состоялся классный час. Слава Протасов, собирайся — и домой. Дома надо спать, дома!

— С вещами!.. Ага? — то ли спросил, то ли так, как всегда, подурачился Груня.

Вовке показалось, что в чем-то он его стал понимать, этого соседа по столу. И Андрей Владимирович был далеко не идеален, как выяснилось. Только Славку было почему-то по-прежнему жалко. Уж очень суетными были его движения после прерванного сна, неуверенным, виноватым был взгляд. Стихи он ночами сочиняет, что ли?

* * *

Вот и Славка ушел… И не с кем было больше посоветоваться, то есть Грушенков и не собирался открываться Славке в своих денежных затруднениях, но было противно терять саму возможность открыться. Все-таки худо ли, бедно ли, а он привык уже к тому, что у него есть в жизни старший брат Серега и друг Славка Протасов, два близких человека, — мать не в счет, что она понимает? — которые его приемлют таким, каков он есть. И за два последних года, пока брательник служил свою срочную и с ним можно было только переписываться, Славка сделался ему очень близким человеком. А Борик шутить не любит, так что двадцать карбованцев ему вынь да положь к последнему уроку. А вот взять и попросить у классного, пойти прямо сейчас в учительскую и попросить. Спросит, зачем, сказать, что надо и все тут. Вот и поглядим, каков он на самом деле. Жмот или не жмот. А то развел тут странности — обалдеть, какой он ни на кого не похожий, демократ, на любой вопрос у него готов ответ… И что он ответит, если денег у него поклянчить? Не навсегда ведь, а в долг. Но все равно… Даст, хорошо, не даст — тоже хорошо, потому что с ним, с нестандартным, с не от мира сего, все ясно тогда. Ведь не может же такого быть, чтобы у него, у учителя, чтобы денег с собой не оказалось. А даже если и нет у него, если жена ему по рублю всего в день, как мать когда-то отцу, выделяет, пускай займет у кого-нибудь из своих — взрослые же, зарплату получают. Короче, пускай покрутится. Куда он денется!..

И вдруг Грушенков понял, что Андрею Владимировичу действительно ведь некуда было деваться, попроси он у него двадцать эти рублей сейчас. Он даже не знал, почему так выходило, но выходило же, ей-богу, выходило, как дважды два — четыре, потому что он, Грушенков, засек его на этой шуточке со спящим Славкой, еще как засек, и теперь, чтобы отказать, Андрею Владимировичу нужно было… Даже непонятно, что… Да нет, понятно, конечно, — нужно было что-то там из своих принципов пересмотреть… Ну не пересмотреть если, то здорово поступиться. Ведь он как бы сейчас виноват перед ним, перед учеником своим Грушенковым. Как же он с деньгами-то выкрутится? В общем, иди и бери его тепленького. Ага! Надо же!.. Но Грушенков почему-то уже знал наверняка, что не пойдет ведь и не попросит, не сделает этого. А сама возможность — она радовала. И здорово он его за Славку наказал. Ущучил! Пускай, пускай… А деньги — ладно. Можно от Борика и в рожу схлопотать. Первый раз, что ли? Но просить у человека денег в такой его крайности, просить, когда он отказать не сможет, — этого нельзя. Грушенков не знал почему, но чувствовал, что нельзя, и баста, уверен был.

В этой-то уверенности и застал его звонок, возвестивший об окончании второго урока. Между делом он отхватил на этой проклятой алгебре очередную «пару» в дневник. Его вызвали, а он даже не врубился, что за тема урока, что за задачку ему предлагали решить у доски. Короче, — где наша не пропадала! — Грушенков молча отнес дневник на стол Надежде Осиповне и возвратился на место. Потом оказалось, что задачка сложная была. Зубрила Ленка Жихарева, и та не справилась. И Надежда Осиповна ее еще укорила, мол, вон Груня, тот хоть честно признался, что ему слабо, а Жихарева у класса десять минут отняла, но решить не решила. Ему даже мельком сделалось приятно, что не потащился к доске, не унижался в беспомощности, не ждал позорной подсказки — все равно «пара» была ему обеспечена, так что лучше уж так, дневник на стол, и все дела. Только вот почему они его Груней зовут? Ну, одноклассники-то ладно, но учителя-то, учителя!.. У него и фамилия имеется, и в классном журнале она правильно записана, и на его дневнике. Ведь Надежда Осиповна так и сказала: «…вон Груня, тот хоть честно признался». Надо будет вопросик задать, чего это они? Потом как-нибудь, не сегодня… Какой-то он сегодня рассеянный из-за этого Борика. В общем, деваться некуда — придется у новенького спросить денег. Только откуда у него? Тогда у кого еще?

Грушенков медленно прогуливался по школьному коридору, сложив, ну совсем как Андрей Владимирович, руки за спиной. Мимо проносились пятиклашки с визгом и гоготом, кого-то валяли по полу, тузили кого-то в укромном углу возле мужского сортира, с кем-то разбирались дежурные…

— Слышь, Жихарева, а Жихарева, — остановил Грушенков одноклассницу.

Ленка прогуливалась со своей подружкой Алкой Воронихиной, чинно так, под ручку, ну как это они умеют, эти бабы, с понтом они на танцах или где на бульваре летним вечером..

— Чего тебе, Груня? — удивилась Жихарева, но остановилась.

— Давай, Жихарева, дружить, — уныло пошутил Грушенков без всякой задней мысли. — Мы ведь с тобой на пару по «паре» схлопотали. У нас есть то, что сближает. Ну и что, Жихарева, что ты отличница, а я с двойки на тройку. Это дружбе не помеха. Вот дай мне, Жихарева, для начала нашей дружбы двадцать рублей в долг. А?

Ленка покрутила пальцем у виска, и они отвернулись с Алкой обиженно и зашагали по коридору — этакие неприступные фифочки, нос кверху, глазки книзу… Тьфу! Тошно смотреть. Но где взять денег? Если честно, то девчонок из своего класса Грушенков презирал. Ну, что в них такого, что нормальные мужики по ним сохнут? Например, Славка-друг из-за этой Алки Воронихиной тогда… Стоило ей рядом пройти, Славка аж бледнел весь, вытягивался в струнку, напрягался и дышал неровно. А она-то, она, хвост пистолетом, по сторонам ни-ни, не глядит… Да она и сейчас мизинца его не стоит с левой ноги, да Славка, да он, да если уж на то пошло!.. Короче, не пара она ему была, и баста. И вообще это у него как болезнь — поломала, покорежила и прошла. И слава богу! Должна была пройти. Не ходить же ему было всю жизнь чокнутым! Другое дело Лида Варенья из «Завета»…

Прозвенел звонок, и Грушенков пошел на уроки труда. Они всегда были спарены, эти в общем-то любимые им уроки, любимые за то, что тут, за верстаком или за токарным станком, Грушенков не чувствовал себя хуже других, тут у него все ладилось, — деталь там если выточить какую или заготовку для болта, резьбу нарезать, напильничком пошмурыгать по железяке, просверлить что-нибудь или табуретку сварганить, — тут у него руки оттуда, откуда надо, росли, даже самому непонятно было, где только нахватался.

— Ты это, Цуканов-Марципанов, — догнав новенького, обратился к нему Грушенков издалека, — ты бы хоть штаны книзу чуток заузил, сделал бы себе бананы. Если есть машинка в доме, давай приду, прострочу — фирма будет, не отличишь! А?

— В смысле? — удивился Цуканов.

Вот так он всегда, новенький этот, Ты ему дело говоришь и никакого, значит, камня за пазухой не держишь, а он как бы подозревает тебя в чем, все смысл еще какой-то дополнительный ищет.

— Да какой тебе смысл-то еще? — усмехнулся Грушенков. — Машинка в доме есть у вас швейная или нету? Ну мать шьет небось… Ага?

Цуканов странно как-то молчал, опустив глаза, набычившись, но Грушенков ничего пока не почувствовал за этой странностью и уточнил в шутку:

— Может, у твоей мамаши способностей к этому делу нет? Бывает. Моя вона когда машинку купила, а до сих пор ровную строчку прострочить слабо. Не умеет, не дано!

— Что тут смешного? — наконец спросил Цуканов, краснея.

Грушенкову кисло как-то сделалось под ложечкой, будто от дурного предчувствия, но куда-то его уже несло не туда, какая-то глупая, ироничная, залихватская сила, и он, невольно подчиняясь ей, снова спросил:

— Чего ты, чего покраснел-то, как скромный? Ты, случаем, не инкубаторский, Цуканов?

— Я с отцом живу. Развелись они, а я с отцом выбрал, — тихо сказал Цуканов, напряженно глядя куда-то поверх его головы, и Грушенкову почему-то расхотелось спрашивать его о деньгах. — Нету у нас с батей швейной машинки, — уже нервно уточнил Цуканов. — А за инкубаторского можно и схлопотать!.. Да и бананы твои мне без надобности. Чего ради? Брюки у меня как брюки. Обойдусь!

Ну вот и этот сразу в бутылку полез. Кто лее знал, что у него дома такое? Мать от них с другим ушла, что ли? Бывает, бывает, конечно. Если отцы уходят, то почему матери не могут? Наверное, и они… А вообще чего он так переживает-то? С отцом, может, и лучше даже. Если он снова не женится, конечно. А хоть и женился бы… Может ведь и ничего тетка попасться. Надо же! Кругом, значит, всеобщая безотцовщина, а этот кайфово устроился. Грушенков чуть-чуть даже позавидовал новенькому. Оно ведь если бы не брательник, если б вдвоем ему жить с мамашей, хоть вой тогда — до чего было бы тошно. Он и так за два последних года, пока Серега в армии геройствует, ого-го от нее натерпелся!

Цуканов надел фартук. Сегодня всем было задание сточить напильником лишнее с грубо обработанных заготовок для молотков. Халстиныч, в смысле Михаил Константинович, уже давно роздал каждому по железному, просверленному в центре, заостренному брусочку, лишь отдаленно напоминающему молоток, и ушел за свой учительский стол читать газеты. Пора было приниматься за работу. Читать-то Халстиныч читал, да то и дело поглядывал поверх очков сурово. Грушенков его уважал, поэтому тоже приоделся в фартучек — эдакий черный, каляный, негнущийся кусок брезента, заляпанный руками не одного поколения лоботрясов, лоснящийся от машинного масла, смазочных жиров и вообще от всей своей трудовой матерости — и взял в руки напильник. Ребята за своими верстаками уже шмурыгали железом о железо кто как — вразнобой, без особого рвения или, наоборот, с пристрастием. Звуки раздавались душераздирающие. И как только Халстиныч выносит такое каждый божий день?

— «Прихожу домой с работы, рашпиль ставлю у стены…» — пропел Гришка Мерцалов из своего любимого Высоцкого.

— Ты мне это брось разлагающие песенки на уроке трудового воспитания распевать! — рявкнул Халстиныч на всю мастерскую и тут же хмыкнул примирительно. — Может, и дальше споешь, чего у них там вышло?

Но дальше Гришка петь не решился.

— А тебе чего, собственно? — вдруг спросил Грушенкова Цуканов, незаметно приблизившись.

Грушенков вздрогнул и чуть не выронил заготовку из рук. Лицо у Цуканова было виноватое, покорное и грустное, как у верного пса. Грушенков малость устыдился даже. Мог бы ведь и почувствовать, что с матерью у новенького как-то не так, как у всех, тонкости свои, надрывы.

— Ты, значит, это… — уже отчего-то волнуясь, косноязычно начал Грушенков. — Не бери в голову. В смысле, мало ли кому чего взбредет спросить. А машинка и у меня дома есть, приходи завтра, справим тебе банананы, как у людей. Ну чего, чего ты ходишь-то, как князь Кропоткин? Еще во фрак прикинулся бы… Мне вообще-то деньги нужны… — сам не ожидая от себя такого перехода, признался он новенькому. — Ага. Ты как там, в смысле с валютой?

— Сколько? — спросил Цуканов.