Помоги проекту - поделись книгой:
— Я помилую тебя и позволю скрыться с наших земель. Дам золота, лошадь и отпущу. В лесах прячутся повстанцы из Блэр. Говорят, их там сотни. Они примут тебя.
Она говорила так, словно пообещала мне полцарства и принца в придачу и была уверена, что я соглашусь.
— Тебя не поймают, если обмажешься вот этим.
Она протянула мне склянку.
— Ни одна собака не учует твой запах. Я все предусмотрела. И… и говорят, что там, среди повстанцев видели Уильяма… Слышишь? Уильям жив!
Если бы я знала, кто такой Уильям было бы вообще прекрасно. Судя по всему, я должна сейчас обрадоваться. Возможно, будь я Элизабет Блэр это было бы мое спасение. Повстанцы и какой-то близкий мне Уильям. И не так уж безрассудно было бы бегство к тем, с кем я выросла. Но я не Блэр и люди, те, кто знали Элизабет, поняли бы это. Поняли бы очень быстро. Скорей всего меня ждала бы такая же участь, как и здесь. Сочли бы ведьмой. Да и… не выживу я, не доберусь к ним. Я и выживать не умею толком. Я дитя мегаполиса, привыкшая ко всем благам цивилизации. В походах я выкручивала ноги, была искусана комарами и почти всегда болела каким-то вирусом.
— Спасибо. Прекрасное предложение. Но я не стану бежать. Это безумие.
Глаза Агнес округлились и судя по всему она мне не поверила. Да и кто бы поверил в этот абсурдный отказ от собственного спасения.
— Безумие оставаться здесь после всех обвинений! Ты боишься? Я помогу тебе. Ты не одна. Тебя сопроводят до самой границы. Тебе нечего бояться.
Ее голос был мягкий и вкрадчивый, даже заносчивость испарилась. Она свято верила в то, что говорит и скорей всего именно так и было. Пусть и сделан этот жест далеко не из благих намерений.
— Что ждет тебя здесь? Только речное дно. Только унижения и боль.
Она была права. Ничего не ждало меня здесь… так же, как ничего не ждало меня и там. Умно поступила. Красиво. Избавиться от соперницы по-доброму, по-хорошему. Только откуда ей знать, что я не Блэр и что там меня скорей всего тоже ждет смерть. Возможно тот же Уильям, кем бы он ни был, убьет меня собственными руками, поняв, что я самозванка.
— Я не стану бежать. Спасибо, что пытались помочь мне… Но я остаюсь здесь.
Упрямо ответила, глядя ей в глаза и видя, что она не верит своим ушам.
— Ты в своем уме? Ты понимаешь от чего отказываешься?
— Я в своем уме и понимаю от чего отказываюсь.
От мягкости не осталось и следа, и глаза герцогини загорелись такой же ненавистью, какой горели при наших предыдущих встречах.
— Надеешься стать кем-то большим, чем подстилка? Надеешься завлечь его тем что у тебя между ног?
Наступая на меня, скривив лицо в гневной гримасе.
— У него таких сотни. Я привыкла считать его шлюх, особенно считать их трупы!
Еще один нож под ребра, и я с трудом держу удар, с трудом стою на ногах. И перед глазами та записка… в темнице с проклятиями.
— Он потрахается с тобой еще раз десять, ну двадцать, если очень повезет и найдет себе другую игрушку. А ты… ты будешь валяться на дне реки с камнем на шее. А родишь — отберет твоего сына и отдаст мне. Мне! Понимаешь? И я буду его ненавидеть. Я буду желать ему смерти, как и тебе! А если родится девочка она будет проклята, как и все мы. Я отдам ее замуж за жирного, старого, жестокого борова, чтоб она всю свою жизнь жалела о том, что родилась на свет и проклинала ту, кто ее родил! И только я буду согревать постель Моргана до самой смерти. Только я буду сидеть рядом, только я буду называться я его женой. Меня он будет любить… а тебя просто иметь.
— А ты каждую его шлюху отправляешь прочь с мешком золота и провожатыми? Или я удостоилась особой чести?
Выпалила ей в лицо, сжимая кулаки. Потому что права она. Потому что для Моргана Ламберта я никто. Потому что, если бы я могла родить моих детей ждала именно такая участь.
— По-разному. Скажем так — тебе пока повезло.
Прозвучало угрожающе, но я ее не боялась. Сейчас ее образ для меня сливался с образом Алины, которая восседала на столе у Миши и кокетливо кусала губы. И здесь, и там он предпочел ЕЕ. И здесь, и там, мне хотелось свернуть ей шею.
— Я никуда не побегу. Моя участь не хуже твоей. Я не знаю, что лучше валяться на дне реки или каждый раз смотреть, как тебе предпочитают другую. Снова и снова. Выбирают не тебя.
— Побежишь! — надвинулась на меня сжимая хлыст, — А не побежишь — сдохнешь!
Замахнулась и я в ужасе услышала оглушительное ржание, Агнес обернулась и Азазель, ставший на дыбы, собрался обрушиться на нее копытами.
Я бросилась к коню. Хватая за поводья и оттягивая назад.
— Тшшш, тихо, мой хороший. Успокойся. Никто не кричит. Тшшш… тихо. Никто никого не ударит.
— Азазель! — взвизгнула герцогиня, — Ко мне! Иди ко мне! Немедленно!
Но конь тыкался мордой мне в лицо и фыркая терся о мою щеку. Узнал. Защитил. От благодарности защемило сердце, и я прислонилась головой к мощной шее коня.
— Ко мне, я сказала!
Приблизилась еще на шаг, размахивая хлыстом, и конь пронзительно заржав не дал ей подойти ни на шаг, став между мной и ею, перебирая стройными ногами и всем своим видом выражая явную агрессию, направленную на герцогиню.
— Проклятая тварь! Ты еще об этом пожалеешь!
— Он ненавидит хлыст. Уберите его, и он успокоится!
— Заткнись! Не указывай мне, что делать!
Она ударила хлыстом по юбке и пошла прочь, по направлению к деревне. Споткнулась, вступила в навоз, поскользнулась и чуть не растянулась возле лужи. Оливер хотел подхватить ее под руки, но она замахнулась на него хлыстом.
— Не смей прикасаться ко мне, убожество! Руки прочь!
Посмотрела на коня, потом на меня таким взглядом, что мне показалось ее яд обжег мне лицо. Мельник побежал за ней.
— Ваша Светлость, я предоставлю вам своего коня или повозку.
— Давай! Да поживее!
Азазель снова фыркнул и обслюнявил мне щеку.
— Вам стоило согласиться с ее предложением.
Позади меня стояла Мардж с пустым ведром в руках.
— Вы бы спасли нас всех…
— От чего?
— От смерти. — тихо ответила она и поставила ведро на землю.
ГЛАВА 5
— В городе опять беспорядки. Вчера исдохли три коровы и коза. Одна у молочницы и две у булочника Рауля. А сегодня утром пропал младенец из колыбели, младший сын Азалии. Его крестили в прошлое воскресенье. Первый мальчик, родившийся в Адоре в этом году…
— Как это пропал?
Арсис налил молока в кружку и отпил большими глотками, вытер мясистый рот рукавом. Он выглядел очень взволнованным, но вида не подавал. Точнее старался не подавать.
— Вот так. Утром мать проснулась, а младенца нет и окно открыто.
— Это как спать надо было чтоб не слышать? Видать снова брагу хлестали с муженьком.
— Какая разница, Мардж? Ребенок-то пропал! Младенец пару месяцев от роду! Точно не своими ногами ушел!
— Снова говорят о ведьме?
— Снова говорят, — сказал Арсис и посмотрев на меня, вышел из кухни. Мардж погрузила руки в тесто и лишь слегка нахмурилась. Я машинально разбила яйцо и влила в миску.
— Зачем искать виноватых. Всегда нужна ведьма. В прошлом году началась лихорадка у скота, тоже ведьму искали. — проворчала себе под нос Мардж. — Младенец пропал — ведьма украла. Бред! Людям лишь бы вину на кого-то свалить и собственной не увидеть!
Повернулась ко мне.
— Можно еще одно яйцо. Найдут младенца. Бабка поди унесла, когда орал ночью подле матери пьяной.
А сама все сильнее и сильнее тесто вымешивает, так что вены на запястьях появились. И напряжение в воздухе повисло. Я его кожей ощутила.
Тогда я все еще не поняла, что Мардж имела ввиду, почему говорила о смерти… Я была погружена в саму себя, я снова и снова возвращалась к своему видению. Оно не давало мне спать. Бледное лицо Миши, лежащего на снегу. Смерть была для меня там… в той реальности, где пылает наша машина, а здесь мне казалось, что я в адском плену в самой преисподней. И у Дьявола слишком родное для меня лицо. И нет отсюда никакого возврата обратно… Знаю, да, что если был вход можно найти и выход… но где его искать? В чем он прячется этот выход? Где замаскирован, кем и зачем?
Я расчесывала длинные волосы, глядя застывшим взглядом в никуда, думая о словах Агнес и понимая насколько она права. Может стоило рискнуть, взобраться на спину Азазеля и мчать куда глаза глядят в сторону леса и подальше от этого человека, который использует меня только для одной цели. Лучше умирать, не утратив свою гордость, не предав любимого и не осквернив свои чувства, а не барахтаться в реке с камнем на шее, когда Ламберт поймет, что я бесплодна и найдет себе новую оллу… От мысли об этом стало еще больнее и я выдрала прядь волос, прикусила губу. И что ранит сильнее — мысль о том, что я предаю Мишу, который возможно прямо сейчас умирает в снегу или мысль о том, что Морган предаст меня… предаст, не дав ни единого обещания.
Я была настолько поглощена своими мыслями, что не услышала стук копыт за окном, не услышала чьи-то шаги за дверью маленькой пристройки, пока они не распахнулись настежь, скрипя несмазанными петлями, и я не обернулась всхлипнув, чтобы увидеть, как входит герцог, наклонив голову и снимая на ходу перчатки. Резко отвернулась и сжала сильнее гребень, стараясь не смотреть на него через зеркало. Мне вдруг захотелось ослепнуть, перестать видеть его лицо и избавиться от наваждения. Герцог захлопнул за собой дверь и в несколько шагов пересек комнату, чтобы с шумом втянуть запах моих волос, сжав мои плечи горячими ладонями.
— Я хотел увидеть тебя. Безумно, жадно хотел увидеть. Спрятал… дал себе слово, что не приду и как идиот…
Я ничего не ответила, только сжала гребень сильнее.
— Все эти дни думал о тебе, Элизабет.
Повел по моим рукам вниз, накрывая запястья, отбирая у меня гребень.
— Дай я их расчешу, — хрипло и над самым ухом, вызывая дрожь во всем теле. Разжал мои пальцы и отобрал гребень. Когда коснулся им моих волос я вздрогнула всем телом. Меня словно заклинило, я окаменела, судорожно глотая воздух.
Миша любил расчесывать мои волосы. Он становился точно так же позади меня и вел расческой по ним, перебирал пальцами, вдыхал запах, массировал кожу головы, и я млела от этих прикосновений, как и сейчас, глаза сами собой закатываются и хочется застонать от изнеможения… Какими дьявольскими силами он узнал об этом? Дернула головой, избегая его рук, уворачиваясь, запрещая себе сравнивать.
— Не надо.
— Почему?
Отбросил волосы на плечо и жадно прижался губами к моему затылку, обхватывая меня за талию и вдавливая в свое тело, шевеля мои волосы горячим дыханием.
— Почему не надо? Я скучал по тебе, Элизабет… моя Элизабет.
— Нет.
— Даааа… моя.
Ладони накрыли мою грудь не сильно, а до невозможности нежно, поглаживая большими пальцами соски и слегка кусая кожу на затылке, опускает ночную рубашку с плеч, осыпая поцелуями спину, вверху у самого позвоночника, медленно стягивая тонкую материю, заставляя ее цеплять напряженные кончики груди, царапать кружевом кожу. И я чувствую, как дрожит его большое тело позади меня, слышу его прерывистое дыхание и знаю, что он смотрит на мое отражение.
— Взгляни на меня, Лиза. Так ты хочешь, чтоб я тебя называл, м? Лизаааа… Такое нежное имя. Как твоя плоть под моими пальцами. Тает на языке.
Током по нервам, обнажая самые сокровенные мечты, выдергивая наружу привычные воспоминания и тоску. Покорно приоткрывая тяжелые веки, встречаюсь с ним взглядом. Но я чувствую его похоть каждой мурашкой на теле, волной дикой ответной реакции на это ощущение возрастающей амплитуды закручивающегося внутри него сумасшедшего вихря, я вижу эти огненные смерчи в бешеных потемневших от голода глазах. Только он умеет вкладывать в свой взгляд всю палитру собственных эмоций. Не скрывает, хочет, чтоб я их увидела.
Тянет меня за волосы назад, не сильно, но чтоб запрокинула голову и накрывает мои губы своими, слегка, едва касаясь, раздвигая их языком, трепеща между ними, касаясь моего языка и снова лаская губы, возвращаясь жадными ладонями к груди, сжимая ее и растирая соски, заставляя меня тяжело дышать ему в губы.
— Ощущать, как твое тело покоряется мне…
Снова целует и с каждым поцелуем я слышу, как разбивается вдребезги моя уверенность, что я смогу устоять. Слегка отстранился и смотрит мне в глаза.
— Знаешь почему? — стягивая рукава вниз, спуская ткань по моему животу и давая ей свободно упасть к моим ногам, — Потому что оно создано для меня, Лизааа.
Зачем мое имя именно сейчас? Именно тогда, когда я решила держаться изо всех сил и не позволить ему. Толкает вперед заставляя облокотиться руками о тумбу и проводит кончиками пальцев по моей спине, инстинктивно прогибаюсь и слышу его хриплый стон. Пальцы сжались на моих волосах и он изо всех сил вдавил меня в гладкую поверхность, больно рапспластав.
— Дряяяянь. Искушенная и такая сексуальная девственница… кто тебя искушал? Кто научил призывно выгибаться, стонать, закатывать глаза, соблазнять…?
Я чувствую его дыхание кипятком по обнаженной и покрытой мурашками коже. Скользя острыми сосками по холодному столу. И закричать, когда вошел пальцами, впиваясь в волосы. Закричать переходя в протяжное «мммммммм» выдохом, дрожа всем телом и втягивая напряженный живот, выгибаясь и поднимаясь на носочки чтобы невольно принять глубже, проклиная и себя и его.
Приоткрыла глаза и взгляд застыл на маленьком ноже для нарезки фруктов, лежащем на подносе рядом с дольками яблока.
Сжал ее тело под грудью, вжимаясь в ее спину, скользя жадно открытым, задыхающимся от голода ртом, по нежной шее и сатанея от ощущения ее плоти. Медленно проникая в нее пальцами, глядя в зеркало на это ослепительно-красивое лицо, на приоткрытые губы, на закатившиеся глаза.
Больше не кричит «нет», не сопротивляется, заводит своей тихой покорностью и меня рвет на части от осознания, что она такой же была и с тем своим… Найду его и выпотрошу кишки, отрежу яйца и опущу в кипящее масло. А я найду… Но сейчас мне плевать на него. Она моя. Я ее трахал, я был у нее первым. И меня заводит это молчаливое согласие. Вжимаюсь в упругие обнаженные ягодицы ноющим членом. Как же бешено я хочу ее. Всегда хочу. Каждую проклятую секунду. Мне о политике думать надо, о приближающейся войне, о планах Карла, который провоцирует моих людей на мятежи… а я не могу. Я с ней всеми мозгами.
Стонет и я проталкиваю пальцы глубже. Шелковая девочка, когда я войду туда членом твоя дырочка будет сочиться от влаги. Вверх и вниз, дразня и лаская и снова внутрь, прижимаясь воспаленным лбом к ее подрагивающей спине, придавленной моей ладонью к столу.
— Твою ж маааать… какая ты шелковая там… атласная, — Жадно облизывая ее затылок, мочку уха, ныряя в раковину. Резкими толчками пальцев вбивясь в нее, имитируя те же движения языком. Глубоко, резко. Поглаживая большим пальцем налитый и выпирающий клитор. Возбуждена… она со мной всегда на пределе. И это заставляет трястись как одержимого психопата в припадке страсти. Пока только поглаживаю ее напряженный бугорок и представляя, как буду брать ее. Сейчас. Пусть кончит для меня, и я ворвусь в ее тело.
Отстраниться от нее и впился зубами в затылок, так, чтобы оставить след своих зубов на них. Чтоб яростно пометить нежную кожу своим безумием. Как же сильно мне хочется причинить ей боль и рыдать от понимания, что она страдает… не по мне! Продолжая таранить пальцами. Добавить третий и тут же ртом к ее губам… Сбоку, лаская языком, целуя щеку, скулу. Снова вбивая в нее пальцы. Под громкие стоны, чувствуя, как сводит мышцы паха от потребности взять ее членом. Жестко и больно сводит. Так, что кажется меня сейчас разорвет.
— Кричи, Лиза… давай. Это тоже мое и мне. Кричи!
Ощутить как сдавливает мои пальцы, как дергается подо мной, бьется в экстазе. Но не кричит, сдержанно стонет, мычит, но не кричит. И я сатанею от ощущения этих спазм пальцами. Каждый из них — для меня и мне. НЕ ЕМУ! Самое ценное осознавать, что ее накрывает рядом со мной, от моих рук, моих ласк. Отбирает у меня разум и отдает немыслимо больше. Отдает то, что принадлежит только мне. И не будет принадлежать никому. Мой личный яд, от которого погружаешься в самое пекло.
О дааа, адское пекло, пока не вдерусь в нее членом, пока не помечу изнутри своим семенем. Резко приподнялся, опираясь на руку и дергая завязки на штанах, невольно зашипел, когда член вырвался наружу. Каменный, зверски оголодавший по ней. Развернул ее к себе лицом, усаживая на стол, придавливая спиной к зеркалу. Смотреть хочу. В глаза ее эти, пьяные после оргазма. Затянутые поволокой наслаждения. И я погружаюсь в них, как и в ее тело. Навис над ней, разводя в стороны колени, глядя на припухшие губы и погружая к себе в рот пальцы все еще влажные от ее соков.
— Вкуснее не бывает…
Опустил взгляд к бешено вздымающейся груди с вытянутыми, сжатыми, тугими сосками, по ребрам, к впадине пупка и к розовой плоти, блестящей от влаги. Подхватил под ягодицы придвигая к себе, набрасываясь губами на ее рот и услышал хриплое:
— Не смей меня больше трогать!
Поделиться книгой: