Помоги проекту - поделись книгой:
— Вечером тебя отсюда заберут.
— Мне все равно.
Ответила очень тихо, а я сжал пальцы в кулаки. Ей все равно. Сегодня будут резать, топить, ломать тех, кто знает Элизабет Блэр в лицо… а ей все равно. Бесчувственная дрянь. Развернулся и вышел из темницы, закрыл клетку на замок и проходя мимо стражника наверху прорычал:
— Головой за нее отвечаешь. Волосок упадет — тебя четвертуют.
ГЛАВА 4
Я шла следом за сэром Чарльзом, укутанная в длинную накидку с огромным капюшоном, скрывающим мое лицо, а он был переодет в одежду обычного крестьянина, с выпирающим сзади накладным горбом, с палкой в руке. Я даже не сомневалась, что эта палка могла бы оказаться грозным оружием в его руках. Он вывел меня из темницы на рассвете, а не вечером, как сказал Морган. Стража сопровождала нас, но держалась поодаль, все переодетые в простолюдинов, кто-то с вьюками на спине. Но я видела, как оттягивается ткань просторных штанов с одного бока, под тяжестью мечей, спрятанных под ними и прикрытых длинными льняными рубахами.
Я все еще не могла прийти в себя. Не потому что меня хотели сжечь, не потому что вся продрогла в мокром платье, а потому что не могла понять, что со мной происходит, где я на самом деле и кто я. Перед глазами все время стоит горящая машина, ручейки огня приближающиеся ко мне и Миша, лежащий навзничь на снегу, раскинув руки в стороны. И я не знаю, что из происходящего на самом деле правда. Что мне снилось или казалось, а что было на самом деле. Сошла ли я с ума или с нами со всеми происходит что-то неподвластное человеческому восприятию. И меня швыряет из одной реальности в другую.
Когда Морган пришел ко мне в темницу… мыслями я все еще была там, возле горящей машины, возле своего мужа живого или мертвого. Я видела его там настолько отчетливо, настолько ясно, что казалось протяни я руку, то смогла бы коснуться его пальто, смогла бы приподняться и подползти к нему, несмотря на боль во всем теле. А потом все исчезло, и я вновь оказалась у столба… а в душе все перевернулось, заныло, засаднило от страха, что я здесь… а кто поможет Мише там? Что сейчас происходит там? И, увидев лицо герцога, сошла с ума окончательно, потому что такое сходство не могло быть даже у близнецов. Так может быть похож человек только на самого себя, но …но ведь он это не мой муж и если с моим разумом что-то происходит, то в Ламберте его собственное сознание и с ним все в полном порядке. Тогда как все это объяснить? Как со всем этим смириться и оставаться в своем уме?
Как же мне хотелось закричать от облегчения, увидев его живым, а потом так же захотелось разочарованно застонать — живой Ламберт, а Миша… Миша там один в снегу, к нему подбирается огонь, и я ничего не могу сделать. Ничего. Я застряла в этом проклятом мире, в этом чужом теле и… с чужим мужчиной, сводящим меня с ума своим сходством с моим мужем. Заставляющим меня изменять ему снова и снова. Мысленно и физически, предавать себя и его, ища оправданий в их похожести.
А тело млеет от ласк, дрожит и трепещет, ноет от страсти и возбуждения, и я ненавижу его, ненавижу каждый кусочек своей плоти, так постыдно вибрирующий от прикосновений герцога, ненавижу напряженные соски, жаждущие его губ, ненавижу сведенный истомой живот, влагу, текущую между ног и дьявольски острый оргазм, пронизавший так сильно, так необратимо болезненно ярко, что ненависть стала чернее и обожгла все внутренности. Мне хотелось сопротивляться, но я устала сама от себя, устала от этого непонимания и от того как разрывает на части от любви… и я не знаю к кому. Не знаю за что мне это мучение и наказание оказаться в этом мире и в этом теле и испытывать эти эмоции по отношению к тому, кто мне совершенно чужой и жесток ко мне настолько, что готов был меня казнить.
Люди все еще не разошлись, они толпились на площади. Растеклись по узким улочкам города. И в каждом из них мне мерещился палач с поднятым топором или факелом. Я видела в их лицах приговор, видела такую жгучую неприязнь, что мне становилось страшно на какую ярость способен человек и как сильно может жаждать чьих-то страданий лишь из-за своих суеверий и страха.
Мы остановились, нам преградила путь толпа, перекрывающая одну из улиц. Люди молча стояли и куда-то смотрели.
— В чем дело?
— Не знаю. Там кажется кого-то нашли.
— Кого? Пусть Арон проверит.
— Эй! — один из переодетых охранников окликнул мужчину в коричневой куртке. — Эй ты! Что там стряслось?
Мужчина обернулся с округленными от ужаса глазами. Его подбородок дрожал, а лицо покрылось испариной и явно не от жары. Утро выдалось очень прохладным, и роса дрожала на листве, а трава покрылась инеем.
— Жуть жуткая. Отродясь о таком зверстве не слыхивал. Не иначе как сам дьявол пришел из преисподней, чтобы утянуть нас в пекло.
— И что там?
— Дочь кузнеца мертвая на дереве у церкви висит… Ее распяли и гвоздями к веткам приколотили. Упаси меня господь вблизи этот кошмар увидеть. Лишь бы ее другой дорогой повезли.
— Да говори ты уже, трясешься весь и меня пугаешь, — рыкнул на него сэр Чарльз, меняя интонации голоса. — что с ней не так?
— Ей кто-то волосы вырвал, глаза….внутренности все…, - мужчина закрыл рот и надул щеки в попытке сдержать рвотный спазм. А я дернулась было вперед, но Чарльз меня за руку удержал.
— Куда?
— Может жива она, может помощь нужна. Может никто не понимает и…
Начальник охраны герцога повернулся ко мне и его брови сошлись на переносице, пальцы сильнее сдавили мою руку под локтем.
— Если кто-то узнает вас — вы здесь и умрете, ясно? Они вас на лоскутки разорвут! А потом герцог разорвет на лоскутки меня!
И словно в ответ на его слова послышался дикий крик.
— Это ОНААА! Это сука Блэр! Воскреслаааа и как бабка ее пришла жизни наших детей отнимать.
— Так помиловали ж ее, вот и начала убивать.
— Помиловали потому что не Блэр это была. Блэр сожгли давно. Глупости говорите. Какой-то извращенец Марьям убил. Ляжками голыми светила, когда в поле ходила, парней заманивала вот и отомстил кто.
— Это не месть! Это лютое зверство. Зачем волосы вырывать и глаза выдергивать… зачем ее всю вот так кромсать? И подвесили потом? Ведьмааа это сделала! Красоту ее себе забирает. Вот почему у ведьм цвет глаз меняется. Она их у других ворует! Глаза!..И кровь выпивает и плоть жрет, чтоб всегда молодой быть.
У меня все похолодело внутри от этих ужасных предположений. Я вспомнила лицо свое перед зеркалом и то как глаза мои цвет меняли. Или мне казалось… Не может ведь на самом деле… Бред это все! Маньяк какой-то псих среди них. Просто им сил, навыков не хватает, знаний. Только меня это не спасет… прав Чарльз, едва узнают раздерут на куски.
— Думаешь она это была?
— Уверен, что она. Бернард, который крикнул, что узнал ее — сегодня в хате своей ночью сгорел. Едва с казни пришел и заполыхал. Говорят, кто-то дверь завалил и поджег. А окна узкие… Бернард сам знаешь брюхо во какое… не смог вылезти. Так и поджарился.
— Страсти-то какие.
— Я слыхал герцог с королем повздорили. Из-за ведьмы видать?
— Черт его знает из-за чего.
— Говорят король ее сжечь хотел, а герцог наш помешался на сучке и не дал. Приворожила она его, притянула к себе.
Я на Чарльза посмотрела, а он на меня.
— Герцог наш справедливый. Все ради народа делает. Не помиловал бы он если б ведьмой была.
— Ты ее видел? Такой красоты не бывает среди людей! Только ангелы и дьяволы могут быть настолько ослепительны. С ума она его свела, окрутила. Он и к жене в первую брачную ночь не пошел, а к ней… Полюбовница она его.
— А тебе почем знать?
— Знаю. Люди зря болтать не станут.
— Это кто тебе такие подробности рассказывает?
— Расступись!
Послышались крики, и толпа начала расползаться в обе стороны открывая дорогу священнику, идущему впереди, двум стражникам и телеге. Я видела, как бледнеют лица, как сгибаются пополам люди и их тошнит прямо на мостовую. На телеге везли мертвую девушку. Ее руки раскинуты в сторону, с обрывками веревок на пробитых запястьях. Я в ужасе смотрела на нее и ощущала, как холодеет все тело и ползут мурашки по коже.
— Расступись!
— Да! Это ведьма убила малышку Марьям! Нелюдька! Зверь! Смотри что сотворила!
— Найти ее надо и самим уничтожить!
Я смотрела на пробитую руку девушки и на тянущуюся по мостовой веревку. Даже не веревку, а тонкую окровавленную тесьму. Я ее где-то видела, но не могла вспомнить где именно. Телега проехала мимо меня, и все обернулись ей вслед.
Священник читает молитву, а кто-то из детей затянул уже знакомую мне песню от которой все волоски на теле дыбом встали.
Прячьтесь дети, прячься скот,
Ведьма к нам в ночи идет.
Прячься кошка, прячься кот,
Кто не спрятался — найдет,
В лес утащит, заберет
И живьем тебя сожрет!
— Идемте! Дорога свободна!
Дернул меня за руку Чарльз.
— Они правда считают, что это могла сделать женщина? Вы видели… труп? Женщине это не под силу!
Спросила я у Чарльза, все еще дрожа всем телом после увиденного.
— Они не могут вообще поверить, что в нашем городе произошло нечто подобное и ищут этому мистическое объяснение. Людям страшно признать, что нелюдь на самом деле может находиться среди них и даже сидеть с ними за одним столом. Идемте, пока никто не обратил на вас внимание.
— Куда мы идем?
— Туда, где никто не станет вас искать. Трудней всего найти то, что лежит у вас перед носом.
Кто-то назвал бы меня безумной, но я была счастлива оказаться не в стенах замка среди роскоши, а здесь в маленьком домике мельника, на окраине деревни, где всем управлял полный, высокого роста пожилой мужчина с коротенькой седой бородкой и белоснежными волосами — Арсис, и его жена Мардж очень маленькая женщина с курчавыми светлыми волосами и детским голосом, которой удавалось держать в узде своего ворчливого мужа. Их трое сыновей погибли во время свирепствования Люти. Так они называли некую болезнь, по описанию похожую на проказу. И именно они долгое время прятали у себя Оливера, когда тот сбежал с цирка.
После того, как герцог избил беднягу, он вернулся к семье мельника и помогал Арсису на мельнице, таскал мешки с мукой на рынок. Едва увидел меня радостно замычал, кивая огромной головой и пританцовывая так, что Мардж расхохоталась, а Арсис прикрикнул на паренька и тот тут же угомонился, но смотреть на меня светящимися от радости глазами не переставал. А я думала Оливер сбежал и теперь ненавидит меня из-за меня герцога. Я поделилась этими мыслями с Мардж, спустя несколько дней.
— Оливер не помнит зла. Его несчастная, дырявая память выбрасывает все плохое и оставляет только хорошее. Он может бояться человека, а уже через минуту помогать ему, может спасать тех, кто его обидел. Оливер Божье дитя, не тронутое грехами нашего мира.
Говорила Марж, развешивая белье, став на высокий табурет.
— Давайте я. Вдвоем быстрее будет.
— Еще чего. Леди не должны вешать белье.
— Я не леди, Мардж, я …никто на самом деле. Вы даже не представляете насколько я никто.
— Вы? — она загадочно усмехнулась, глядя на меня теплыми карими глазами из-под светлых тоненьких бровей.
— Вы больше, чем думаете и можете себе представить.
Табурет пошатнулся, и я удержала его обеими руками.
— Арсис растяпа, так и не заколотил ножки. Вот переломаю я себе кости, кто его идиота старого кормить будет.
Я пождала ей мокрую рубашку мельника и она, расправив ее, перекинула через веревку. Мимо пробежала курица, за ней другая и выводок цыплят. За ними прокрался полосатый кот.
— Кыш отсюда! — шикнула Мардж и швырнула в него куском мыла, — Я знаю Моргана еще ребенком. Когда дети малы у них нет такого понятия, как бедные и богатые, знатные и простолюдины. Они, возможно, и есть, но еще не омрачены теми гнусными чертами, которыми обладают уже взрослые. Леди Ламберт не запрещала сыну знаться с бедняками, она не растила из него чванливого и жестокого хозяина. Он был просто ребенком и играл с моими сыновьями. Он вырос в этом доме… я выкормила его своим молоком. В какой-то мере он мой единственный сын, оставшийся в живых.
Стул снова пошатнулся, и я удержала его обеими руками… Так странно, она говорила о герцоге совсем не так, как я привыкла слышать. Она говорила о нем, как о простом человеке и …мне безумно нравилось ее слушать. Она рассеивала его тьму, как будто разводила своими маленькими руками, оставляя совсем другой образ, чем я привыкла видеть.
— Я …я очень сочувствую вашей утрате.
— Ни одни слова сочувствия не вернут мне моих мальчиков, как и скорбь не вернет. Я свое отскорбела, отрыдла. Остались только молитвы и ожидание, что там, — она указала пальцем в небо, — что там мы обязательно встретимся. Отец Ефимей говорит — именно так и будет. И я надеюсь мои сорванцы ничего не натворят и их не накажут даже в Царствии Небесном и дождутся свою мать и отца. Не то мне придется отправиться за ними в пекло и надрать им там задницы солдатским ремнем.
Ее голос был бодр и весел, а по мягким щекам, покрытым легким пушком катились слезы. И я даже представить себе не могла, что она пережила, потеряв всех своих детей.
— Так вот, я знаю Моргана с детства. Знаю так, как не знает никто… и ты…, - она слезла с табурета и посмотрела на меня снизу-вверх, заслоняя лицо от солнца маленькой рукой, — ты слишком много для него значишь… если он решился на то, что сделал… Хотя, я и говорила ему…
— Что сделал?
Спросила я, но ответ так и не получила послышался топот копыт, и мы обе обернулись.
— Да провались я сквозь землю! Как она узнала? Вот жеж ведьма!
Я в удивлении посмотрела на Мардж, а потом на всадницу, приближающуюся к дому. Она узнала ее раньше, чем я. И судя по реакции жена мельника не особо жаловала жену герцога. А это была именно она. Агнес. Одна. Верхом на Азазеле. Разодетая в атласный бирюзовый костюм для верховой езды. Красивая, изящная и такая аристократичная по сравнению со мной одетой в платье простолюдинки с волосами, спрятанными под чепец в сером фартуке, измазанном мукой.
Она грациозно спешилась, а я внутренне подобралась, чувствуя, что она приехала именно ко мне.
— Эй, ты, — крикнула она Мардж, — Вели напоить моего коня. А ты, — презрительно посмотрела на меня, — а с тобой я говорить буду. Пошли.
Мардж, вежливо поклонилась и пошла за водой, а я смотрела на свою соперницу, на ту, что имела все права на Моргана, носила его имя и спала с ним каждую ночь в одной постели и недоумевала, что ей нужно от меня. Зачем жене герцога приезжать ко мне, чтобы ощутить свое превосходство в полной мере? Сравнить нас? Понять, что ей нечего опасаться такой как я? В груди засаднило и стало трудно дышать при взгляде на ее светлые блестящие локоны и золотистую кожу. Представила, как его пальцы касаются ее лица, развязывают тесемки на корсаже платья, жадно поднимают подол и внутри все зашлось от боли.
— Чем обязана такому важному визиту?
— Многим. Помочь тебе хочу.
— Помочь?
— А что в этом удивительного? Я женщина юга и милосердие у меня в крови. Не то, что у вас… северян, холодных, как лед.
— Странно, — улыбнулась ей уголком рта, — вы преподносите милосердие, как некое достоинство расы, тогда как милосердие — это достоинство души и не имеет расовых различий и им не нужно хвастать.
Светлые глаза Агнес потемнели и сверкнули гневом.
— Ты имеешь наглость называть меня хвастливой?
— А разве я такое сказала? Я наоборот горю желанием узнать в чем заключается ваше милосердие ко мне и чем я его заслужила?
Агнес приблизилась ко мне и облизнула розовые аккуратные губы, предвкушая собственную речь я видела по ее глазам, что она взбудоражена и возбуждена.
Поделиться книгой: