Записки из страны Нигде

Нет, поначалу, конечно, когда фэнтези была героической, персонажиц по-прежнему спасали, похищали, продавали, умыкали и заворачивали в ковер. Но длилось это недолго. Наряду с блонд и брюн появилась третья масть - огненная. В то время как в Реальности-1 женщины отказались от корсетов, обрезали юбки и волосы и даже взялись за оружие, в Реальности-2 возникла эмансипированная рыжеволосая героиня, которая самостоятельно изыскивает приключения на свою голову и мужчин в свою постель. И она - не герой, как вышепомянутая миледи, а именно героиня. Для нее создали новую позицию, оттеснив Ровену и Ревекку.

Фэнтези - жанр во многом женский: миры красивы, персонажи эмоциональны, мотивации не всегда рациональны, а главные движущие силы сюжета - любовь, магия и страсть. В таком мире самое место красавице с мечом за плечами. Валерия покорила сердце Конана, оставшись его неумирающей любовью.

Чем же "Валерия" как типаж отличается от "Ревекки"?

Ревекка концентрирует смысл своей жизни (=любви) на Айвенго. У Валерии имеется и самостоятельная судьба, помимо ее отношений с Конаном. Ревекка смиренно принимает свою участь - быть "вторым сортом". Для Валерии даже вопроса такого не стоит:  она точно такой же самодостаточный пуп земли, как и сам Конан.

Как вы понимаете, я беру сейчас самых живых из сонма типических героинь. Потому что в основном в фэнтези действуют клоны. Клонированные Ровены, надо заметить, не вызывают никаких особенных эмоций, поскольку никаких особенных эмоций не вызывает и сама Ровена. Да и заметил бы разницу сам Айвенго? В любом случае ему была бы обеспечена кроткая блондинка, все счастье которой - сделать довольным возлюбленного. Можно подумать, он много внимания обращал на нее саму, на ее личность! В отношениях с Ровеной Айвенго весь сосредоточен на себе, на собственном чувстве.

Более ощутима разница между Ревеккой и клоном Ревекки, поскольку в самой красавице-еврейке заключено много индивидуального, а это клонированию не подлежит. Однако создать видимость индивидуальности довольно просто: нужно попросту наделить клон Ревекки какой-нибудь особой расой (эльфийка, фэйри, дочь морского царя и т.п.). Расовая несовместимость героини и героя усиливает страдания и придает им объективность.

Главный кошмар начинается при клонировании Валерии. Образ воительницы изначально был построен на отрицании: не пассивна, не печальна, не зависима. Не Ревекка и не Ровена. А это чертовски сужает образ. И вот то, что должно было быть сверхоригинальным, становится сверхштампованным. Все рыжие (ну, иногда какой-нибудь выпендреж, вроде седой пряди в черных волосах или "пепельно-каштановой" масти). Все гневливые. Все независимые (упаси вас Кром заплатить за такую в трактире!). Все яростно торгуются. Все похотливые и мучают мужчин. Все очень неистово сражаются, а если они магички - то очень неистово кидают файерболы.

В общем-то, не поверите, но я люблю именно этот тип героинь. Мне нравится наблюдать за тем, как они пробиваются в жизни и неизменно побеждают. Мне нравится смотреть и на то, как клоны Валерии постепенно смягчаются, перестают защищать свою "честь воина" налево и направо. В некоторых романах они заводят семью, детей, даже - о ужас! - стареют. И уж конечно не боятся старости. Они же Темного Властелина в свое время не убоялись - что им какие-то морщинки у глаз!

Редко-редко встретишь в фэнтези-романе (как, впрочем, и в литературе за пределами фэнтези) по-настоящему индивидуальный женский образ. Урсула Ле Гуин умеет это делать, но даже ее Тенар носит в себе генетический материал Валерии.

Чего же не хватает героиням любого типа, и оригинальным, и клонированным; в чем их неполноценность, иногда едва заметная, а иногда просто вопиющая?

Как-то давно я прочитала такое определение человека: "Существо разумное, смертное, способное смеяться".

Ни Ровена, ни Ревекка, ни Валерия совершенно не способны смеяться. Ни сами они, ни их клоны не обладают полноценным чувством юмора. У персонажей-мужчин отсутствие помянутого качества еще как-то компенсируется с помощью всяких приключений и фехтовальных приемов (да и не ждем мы, читательницы, от мужчин особого блеска), но у героинь сей пробел не восполняется ничем. Все они убийственно серьезны, а если, по воле автора, и острят - то лучше б, право, кого-нибудь убили.

Арфа, кабак, шпага и шалаш

14:29 / 07.06.2016

Практически в каждом НФ-сериале есть хотя бы маленькая фэнтезийная составляющая. Это потому, что человек не может не признавать: мир далеко не всегда познаваем, во всяком случае, не всегда познаваем вот так сразу и средствами земной науки; а космос - не пустота, в которой передвигаются, подчиняясь определенным правилам, космические тела, но нечто более сложное и гораздо менее понятное.

Вот эта "непознанность" и "непознаваемость сразу" и порождает не только научные, научно-непротиворечивые гипотезы, но и чисто фэнтезийные допущения.

Фэнтезийность начинается даже не с могучей мистики "Звездных войн". Сверхспособности джедаев, сила человеческой (и нечеловеческой) мысли - это, конечно, да; но в куда большей степени мы узнаем наше, родное, в баре на Татуине. Это практически кабак в Шадизаре... Набросив плащ с капюшоном на голову персонажа, способного управлять космическим кораблем, Лукас мгновенно расширил аудиторию своего фильма: он включил в нее нас, любителей фэнтези.

Фэнтезийность в первую очередь присутствует в НФ эстетически - и уже во вторую мистически.

Например, в "Андромеде", где перемещаться между очень отдаленными мирами можно лишь по особым тоннелям, своего рода "подпространству". Чтобы пройти через такой коридор, необходимо быть разумным и живым существом, обладать интуицией (ни одна, даже самая совершенная машина, этого не может). Но фэнтезийность сериала задается не столько этой необходимостью "человеческого фактора" для выживания в космосе, сколько опять же эстетикой. Для начала мы видим в роли капитана Ханта Кевина Сорбо - того самого, которого перед тем несколько лет кряду видели в роли Геракла. Капитан Хант перенял многие черты Геракла, в частности, он - великий педагог. И подобно тому, как Гераклу удавалось привести в чувство самых необузданных и мрачных мстителей, суицидников, мятежников и даже сатанистов, у капитана Ханта также получается держать в узде граждан с манией величия, манией преследования и манией обогащения.

После этого чему же удивляться, когда пятый сезон "Андромеды" получился насквозь фэнтезийным! Весь мир, в котором оказались заперты герои, мир, отрезанный от "большого космоса", - это мир плаща и шпаги, кабака на перекрестке и интриганов местного разлива.

Вроде как трудно заподозрить в фэнтезийности "Вавилон-5", но присмотритесь хорошенько к менбарцам. Сначала, конечно, ничего особенного в них не заметно, еще одна разновидность инопланетян со странной прической... но вот эпизод похорон: гремят арфы, идут воины в синих одеяниях с серебряными узорами... мечи... Господи, да это же эльфы! Внезапно все встает на свои места. Высокомерные, гораздо более древние и гораздо более развитые, чем люди, - старая раса, обладающая мистическим знанием жизни и смерти. Гордая раса. Ну в общем, знакомые нам персонажи.

Можно сказать, что уж в "Стар Треке"-то никакой фэнтези нет, это чистая НФ. Пожалуй, соглашусь, да. Очень научный и очень технический сериал. Почему же, в таком случае, я его смотрю с неослабевающим удовольствием? Неужели только ради собачки Портоса, которая принадлежит одному из капитанов?

Портос, конечно, рулит, но дело не только в нем. И не только в интересных "производственных отношениях", которые демонстрируют персонажи. (Проблемы соотношения материи и антиматерии волнуют меня гораздо меньше, как нетрудно догадаться).

Нет, а... фэнтезийная составляющая. И даже не вулканцы с их телепатией и очень сложно устроенной интеллектуальной и душевной жизнью. А клингоны, необузданные, средневековые, сверхжестокие воины с их причудливыми брачными ритуалами ("женщина рычит и наносит увечья, а мужчина много пресмыкается"), с их кошмарными обрядами посвящения, гипертрофированно-мужественные и по-детски наивные. Интересно, что капитан Пикард, при всей широте кругозора, при всей его человечности (а Пикард, в общем-то, воплощает собой лучшее, что можно назвать "человеком") становится знатоком именно клингонской культуры. Почему так? А потому, что клингоны ближе - потому что они фэнтезийны.

Лично мое мнение: фэнтези - это душа любого научно-фантастического сериала. Сделайте Ихтиандра некрасивым, отберите у капитана Немо его обаяние, запретите игру на арфе, снесите все кабаки с мировых перекрестков - оставьте голую научную проблему, - и из того жанра, который мы называем НФ и который противопоставляем "фэнтезятине", уйдет душа. Оно перестанет быть явлением культуры.

"Я просто хотел еще раз поговорить с тобой о любви"

14:46 / 07.06.2016

Правомочно ли говорить о «любовном романе в фэнтезийной оболочке»?

По-моему, в принципе не следует забывать о том, что любовная линия присутствует практически в каждом произведении, если оно не "нон-фикшн". Или, возьмем более узко, - любовная линия является практичесски непременным условием любого сочинения в жанре фэнтези.

Попробуем поиграть в любимую бирюльку под названием "разграничение жанров" и определить: где же у нас будет женский роман с атрибутами фэнтези, а где - фэнтезийный текст с атрибутами женского романа.

Много, помнится, было веселья по поводу излюбленного сюжета фэндомных девочек про то, как молодая печальная героиня из рода людей выхаживает бледного, интересного и сильно израненного воина из рода эльфов. Попутно она, конечно, влюбляется в него; он же, пока беспомощный, вроде как отвечает ей взаимностью, но потом, едва встал на ноги и взялся за свой эльфийский лук - так и все, прощай, красавица, не плачь. Ушел в свои эльфийские леса.

Как сие будем характеризовать? Женский ли это роман в фэнтезийном плаще или же фэнтезийная история с флером любовного романа?

Мне кажется, разграничение здесь должно проводиться в первую очередь не по формальному признаку, а по "исполненческому". То есть, жанр будет зависеть от качества исполнения.

Если любовная история написана с учетом того, что один из участников - НЕ человек, то это, несомненно, фэнтези. Как вы понимаете, эльфа НЕ человеком, а именно эльфом делают отнюдь не остроконечные уши. И не серебряная пряжка на синем плаще. Он в принципе отличается от своей бедной подруги: и сроками жизни, и опытом, и навыками, и особенностями зрения и мировосприятия... В общем, куда ни глянь - везде все по-другому. Соответственно, иначе он и мыслит. И когда в фэндомном тексте эльф-пациент говорит медсестричке: "Я буду еще молод, когда ты состаришься, поэтому я не могу на тебе жениться" - это уже первый шаг от лав-стори к фэнтези.

Другое дело, что первого шага недостаточно. Инаковость должна пронизывать все поступки эльфа, она должна быть его естественным фоном. Создать этот эффект чрезвычайно трудно. Автору такого романа необходимо постоянно держать в мыслях и ощущениях, что его персонажи - это не его соседи по двору или общежитию, а принципиально отличные от них существа.

Тем не менее встречаются произведения, где это удается в полной мере. К примеру, единороги Питера Бигля - это именно единороги, а не учащиеся колледжа, переодетые в лошадиные шкуры. Достаточно высокий градус инаковости поддерживает Элизабет Хэйдон в "Рапсодии". Но там, помимо "любви странных существ при странных обстоятельствах" присутствует еще и "скрытая любовь", чувство, которое никак не проявляется внешне, но поддерживает героев в состоянии тихого любовного кипения на протяжении множества страниц.

С другой стороны, немало видим мы и любовных романов в фэнтезийных оболочках. Как пример хочу привести одно из самых любимых моих произведений не только среди фэнтези, но и вообще среди всех книг. Это "Гробницы Атуана" Урсулы Ле Гуин. Вроде бы, главный герой - маг, а главная героиня - могущественная жрица, и Он полностью в Ее власти (а Она играет с Его жизнью и смертью, упиваясь этим и в то же время отчаянно влюбляясь в Него). Но они в описании Урсулы - не не-люди. Они оба - именно люди, "такие, как ты и я". Они сильные, яркие, они во всех своих проявлениях и поступках доходят до крайней степени самовыражения: Он - великодушен, Она - растеряна и прогневана. Но тем не менее любой (любая) из нас можем быть такими. Не всегда столь же экстремально, но - близко к тому.

Гораздо чаще, впрочем, любовный роман, замаскированный под фэнтези, - это, скорее, альтернативно-исторический роман с элементами волшебства. Предположим, пиар-менеджера клюнул жареный петух, и на романе "Анжелика" появился значок "ФЭНТЕЗИ". Книга отправилась на соответствующую полку, откуда ее сняла соответствующая читательница...

И что? Как и в случае с другими любовными романами в фэнтезийной упаковке в Анжелике читательница привычно узнает себя и будет вполне удовлетворена прочитанным.

В фэнтезийном же романе, имеющем элементы любовного, читатель(ница) будет, напротив, искать в себе черты эльфа, единорога, любого другого из описанных нечеловеческих существ.

Таким образом, разница между этими двумя жанрами не только в исполнении, но и в читательском восприятии.

Бородатый анекдот для бородатого гнома

14:19 / 07.06.2016

Сегодня я бы хотела поговорить о заимствованных историях. Бла-бла-бла, в мире всего пять сюжетов (или десять, или три), про это все знают. Тем не менее вопрос не закрыт, мы то и дело к нему возвращаемся.

Для фэнтезистов тема заимствованных историй особенно актуальна, поскольку фэнтези вообще по многим пунктам "вторична", она работает с Реальностью-Два и в ней по определению много неоригинального. Как любят спрашивать - "вы из головы придумываете или из жизни?" - Совершенно явно, что в основном "из головы"...

На мысль поговорить о заимствованиях меня натолкнула недавняя дискуссия о корабельных котах. Даже не дискуссия, а заметки на полях. Замечено было внимательным читателем, что в крапивинском "Бриге "Артемиде" (книга во многих отношениях весьма достойная) байка про кота-призрака не оригинальная. У Виктора Конецкого, например, она рассказана куда лучше и с подробностями. Ну про кота, которого капитан бросил за борт, а потом этот кот стал являться капитану постоянно ("Петр Ниточкин о матросском коварстве"). Было, однако ж, и этому внимательному читателю указано еще более внимательным читателем, что и Конецкий (а может, Ниточкин) байку сию не сам изобрел, а тоже позаимствовал...

Теперь вопрос. Почему мы "простили" заимствование Конецкому и "не простили" Крапивину? Ну хорошо, не заимствование, а использование бродячего сюжетика... Почему?

Есть несколько вариантов ответа. Один - Конецкий излагает сюжет искрометно, а Крапивин - довольно вяло. Ну да, конечно, в рассказе о матросском коварстве этот сюжет центральный, главный, а в повествовании Владислава Петровича это просто вскользь поведанный эпизод. Тем не менее оппозиция "искрометно - вяло" остается.

Другой вариант объяснения - усталость, изношенность сюжета. Если какую-то историю использовать много раз, она с гарантией выдыхается. Причем юмористические истории выдыхаются гораздо быстрее трагических или страшных.

Говорю сейчас не о сюжетообразующих историях класса "Гамлет", а о маленьких эпизодах, призванных, скорее, создавать атмосферу, придавать роману колорит. Неизменным успехом будет пользоваться призрак мертвой невесты или убиенного младенца. Почему-то эти персонажи остаются бодрыми при любых обстоятельствах. Очевидно, потому, что один раз они уже умерли и теперь им море по колено. А вот голый германец с козлиной бородой, прикрывающей срамное место, перестает быть смешным со второго раза. "Да знаем, знаем! Видали уж!" - кричат неблагодарные читатели. Писатель старался, пересказывал им бородатый (во всех отношениях) анекдот тысячелетней давности, который откопал в гисторических сочинениях... а читатель, собака такой, уже и сам эти сочинения прочел и жаждет свеженького.

Ну что ты будешь делать!

Читатель фэнтези - человек образованный. Иногда даже академически образованный. Конечно, существуют бездумные поглотители фэнтези-хряпы, но ориентироваться на них - не наш метод. Сочинителю в голове следует постоянно держать: если он, сочинитель, любит раннее средневековье и даже добыл какую-то удивительную и редкую книгу на тему, то его читатель, скорее всего, тоже эту книгу успел добыть и прочитать. И уже грозит разоблачением в случае чего.

Тупо пересказанные байки из средневековых кодексов производят крайне неприятное впечатление. Мне думается, заимствовать коллизии и колоритные истории можно и даже нужно, но их необходимо гармонично вписывать в общий сюжет и идею романа, то есть присваивать по полной - вживлять в собственный текст, делать как бы частью собственного литературного и даже, не побоюсь этого слова, жизненного опыта. Иначе возникает то самое милое ощущение, которое описано в трактате "как не надо делать картины": отрезать у покойника нос и прилепить к портрету для вящего сходства. Сами понимаете, фэнтези - жанр, любящий красоту и гладкость, приклеенные от покойников носы здесь выглядят особо дико. Это вам не постмодернизм, батеньки и тетеньки, это фэн-те-зи. У нас все должно быть органично.

Итак, кому же мы охотно прощаем заимствования, даже узнаваемые?

Любимым писателям. Этим - в первую очередь. Любимый писатель может хоть на голове стоять, хоть "Колобка" гекзаметром пересказывать.

Второе. Тем, кто сумел органично вписать чужую историю в собственный текст, ввел ее к себе в роман не ради красного словца и тем более не ради демонстрации своей начитанности, а просто потому, что хорошо легло.

И, наконец, с большой-большой натяжкой, - молодым энтузиастам, которые впервые в жизни прочитали какую-нибудь "Сагу о Гисли", возбудились и принялись кричать на весь мир: "Сага! О Гисли! Круто-то как!"

Вот им. А больше - никому.

О герое

02:00 / 12.06.2016

Время от времени в интернете появляется очередная литературная игра. Она напоминает «совместный пошив» на рукодельных сайтах (лично я периодически посещаю сайты по изготовлению текстильных кукол): «Сегодня мы рисуем нашей кукле глазки», «Сегодня мы учимся делать кукле пальчики»…

Приблизительно так же выглядят задания и этих литературных игр: «Сегодня мы придумываем, чем занимается по жизни наш герой», «Сегодня мы подбираем нашему герою лучшего друга и нескольких друзей второго плана»…

Оба «совместных пошива» роднит одно: это технология. Технологию действительно интереснее осваивать вместе. Это и вдохновляет, и позволяет найти друзей по общим интересам; есть с кем поговорить о процессе, есть кому похвалиться результатом.

Но если рукоделие всегда предполагает точное следование технологии, то в словесном творчестве это не работает.

Если вышивать крестиком не как положено, а с «творческим подходом», то получится попросту криво. Если рисовать кукле глазки не так, как давным-давно разработано художниками, а по собственному усмотрению, то кукла с большой долей вероятности получится страхолюдной.

В искусстве все обстоит ровно наоборот. Если писать в точности так, как разработано авторами писательских технологий, то на выходе будет кошмар. В искусстве технологии необходимы только для старта, а потом эту первую ступень нужно отбросить. Тащить с собой в свободный творческий космос весь этот балласт губительно.

Действительно – важно знать, кем работает главный герой и кто его друзья и враги. Но настоящая работа над образом начинается не с этого.

Имеет ли значение цвет кожи героя, цвет его глаз-волос, рост и вообще национальность? Естественно, имеет. Имя? Для меня – однозначно: имя часто влечет за собой образ. Часто, но не обязательно.

Зацепиться, в принципе, можно за любую мелочь: хочу написать про одноглазого человека (не пирата), случайно встретился на улице мужчина, похожий на Гитлера, - интересно, как он живет? – м-м-м… не поведать ли о сложных интригах в мире мерчендайзеров? А может, сделать героиней ту назойливую девицу, которая обзванивает незнакомых людей и врет им про акции в косметических и медицинских центрах? Интересно, как она живет и есть ли у нее кошка?

Но это чисто внешние зацепки, повод для мимолетного знакомства. С живым человеком мы будем общаться не потому, что он одноногая негритянка, а потому, что это близкий, интересный нам человек. То же самое происходит и с персонажем.

Внутренняя связь с героем не может быть установлена механистически (технологически).

Владение технологией не поможет автору даже подобрать черты характера, которые будто бы сделают данную личность привлекательной лично для него, автора. (Думаю, нет смысла говорить о том, что если персонаж не цепляет самого автора, то не зацепит он и читателя).

Я считаю, что причина провальности большинства современных книг – в том, что их авторы четко следуют технологиям. И здесь я не имею в виду элементарное понимание стилистики языка, это рабочий инструмент, не владеть которым постыдно, - я имею в виду именно технологии создания текста. Да, конечно, у сочинения обязательно должны быть вступление, завязка, развитие сюжета, кульминация и развязка. Но и это низовая часть. Когда технологии вторгаются в высшие сферы создания текста, когда они затрагивают личность героев, когда они вторгаются в их бытие, - вот тут-то и появляются те самые белые нитки, которые торчат столь вопиюще (надеюсь, вы заметили в моей последней  метафоре стилистическую ошибку?), что искушенному читателю становится скучно.

Разумеется, писатель обязан знать низовые технологии. От синтаксиса и словоупотребления – до основных принципов композиции. Но на этом и все. Владея инструментом, автор остается один на один со своим воображаемым миром, где его прямая обязанность – свободно распоряжаться своими ресурсами. Понятно, что чем лучше мастер владеет инструментом, тем легче и виртуознее он импровизирует. Эта «как бы» импровизация на самом деле очень хорошо подготовлена многолетней ремесленной работой.

Такой учебной работой могут быть редактуры, кстати: когда «вгрызаешься» в чужой текст, отлично видишь не только стилистические ошибки, подлежащие исправлению (или, по крайней мере, обсуждению), но и собственно структуру, «как это сделано». Для меня такой школой стали многочисленные редакторские работы над переводами. Нужно ли говорить, что в девяностые годы все это было самодельным, очень непрофессиональным. Энтузиазма было много, мастерства мало. Но разгребая стилистические ошибки переводчиков, в том числе и мои собственные, я заодно изучала работу профессионального автора. Именно по этой причине в свою «библиографию», в самом конце, я включила некоторые редактуры: это та работа, которая оказала на меня определенное влияние. Я видела, как профессионал делает текст. Видела не глазами читателя, а как бы изнутри текста. Училась создавать потайные швы – прятать белые нитки.

Сейчас эти нитки прятать разучились. Или не считают нужным. Чем больше заметных стежков – тем «профессиональнее» автор: посмотрите, посмотрите, как владеет технологией! Все крючки расставил по местам, все необходимые элементы вставил в нужные эпизоды.

В глянцевом журнале дают советы барышням – как клеить мужчин: покажите ему, что он неотразим, скажите ему простой комплимент (да-да, мужчины любят комплименты! Похлопайте глазками: «Никто так не понимает меня, как ты»). Если девушка последует этим советам (а где гарантия, что бородатые существа с Марса не пролистали, сидя в туалете, тот же самый глянцевый журнал?) – она рискует влипнуть: фальшивка никому не интересна.

По мне так, это хуже, чем преступление, это – пошлость.

Как недопустима пошлость в длительных отношениях между людьми, так недопустима она и в тексте. Если текст рассчитывает на длительные отношения с читателем, конечно.

Главный герой книги – как и главный герой твоей жизни – появляется сразу весь. Для сближения с ним не нужно искать повода. «Душа сказала: это ОН».

Есть два способа подачи героя: развитие и раскрытие.

Раскрытие – это как детектив: шаг за шагом, действие за действием персонаж позволяет узнать себя. Это, кстати, довольно сложный прием, потому что автору необходимо держать в голове сразу всю информацию о герое, а читателю выдавать ее небольшими порциями, тщательно отбирая факты: желательно делать так, чтобы сегодняшнее поведение героя как будто опровергало все то, что читателю позволено было о нем узнать в предыдущей главе. И только ближе к финалу все детали должны сложиться в общую картину.

Можно, кстати, вовлечь в эту игру читателя: дать читателю знать о герое все, но держать в неведении важного для героя персонажа (обычно – героиню). Один из лучших примеров: отношения Арабеллы и Питера Блада. Арабелла довольно долго считала его просто «вором и пиратом», но потом он все-таки ее разубедил! А читатель, конечно, сразу был в курсе, что Питер Блад – хороший.

Развитие героя, как ни странно, прием более простой. Берешь персонажа в точке «А», проводишь его через жизненный опыт – и в точке «Б» это уже другой человек: что-то осознал, от чего-то отказался, какие-то вещи делать научился. Пример – один из самых «воспитательных» романов Диккенса, «Мартин Чезлвит». Получив убийственный американский опыт, Мартин становится хорошим парнем. Точнее, высвобождает того хорошего парня, который всегда жил внутри него.

Но на самом деле и это разделение – на раскрытие и развитие – механистично и условно, как и любая технология. В естественном тексте (не слепленном в результате «совместного пошива») развитие и раскрытие сочетаются. Раскрывая какие-то обстоятельства своей жизни и черты своего характера, герой одновременно с тем и меняется.

Я считаю, что текст интересен в том случае, если внутри него постоянно происходит движение. Меняется герой. Меняются знания героев друг о друге. Меняются знания читателя о героях. Меняется знание героя о самом себе. Как создавать эти спецэффекты – ни одна технология не объяснит.

Потому что в центре вселенной – Автор. Это Автору интересно – что еще скрывает главный герой, как еще он может измениться, в чем еще он может проявить себя.

Я расскажу о персонажах, которые занимают лично меня.

На самом деле у меня есть основная тема, вокруг которой обычно и выстраиваются все мои произведения.

Как-то один литератор, который считает, будто хорошо разбирается в моем творчестве, с авторитетным видом объявил, что, мол, главная тема всех сочинений Хаецкой – это любовь. Даже так: ЛЮБОВЬ. Но это совершенно ошибочное мнение, основанное на личных предпочтениях данного литератора и на его сверхспособности вычитывать из чужих текстов то, чего там нет.

То есть любовь, конечно, в моих книгах присутствует, как без этого. И когда соседи, например, спрашивают  меня – мол, про что же ты пишешь,  соседка? (а я живу на одном месте больше полувека и среди моих соседей есть бабушки, которые помнят, как меня принесли из роддома) – я отвечаю: «Да про любовь».