Помоги проекту - поделись книгой:
Через триста лет.
Большой зал в жилом лакколите, тускло освещённый солнечным светом, проникающим через вентиляционные отверстия со встроенными в них зеркалами, передающими свет по принципу многоколенчатых перископов.
Тридцать человек из первого поколения — то есть все те из него, кто пожелали присутствовать, сидят в резных креслах и выслушивают рассказ одного человека из второго поколения, морехода с полуторавековым стажем, кормщика большого соснового корабля, начальника эскадры сосновых кораблей.
— Отплыли мы вместе со всей эскадрой шиложопых. В сезон попутных ветров. Они на ладьях из местных деревьев, мы на двух сосновых шхунах и двух люгерах. Ещё до отплытия шиложопые, да и мы, много гадали, какие корабли лучше. Сосновые одноразовые, если подгниют — то уже ничего не поделаешь, зато их не нужно периодически вытаскивать для подсушки; а местные кораблики в ней как раз нуждаются, зато если их вовремя подсушивать — прослужат несколько подольше сосновых.
— И это вместо спасибо, что на корабли пошли вручную посаженные и выращенные сосны, из семян, доставленных из того мира! — вставил один из первого поколения.
— Ну, сосен у нас выращено много… — ответил ему другой — и даже дубов!…
— Хорошо ещё, что дубы рубить не захотели…
Мореход продолжил:
— А ещё шиложопые не понимали, зачем к ним в этот поход выпихнули ещё и балластников?!… От них же в походе ни пользы, ни удовольствия…
— Вот потому и выпихнули, что они балластники!…
— Плыли по заранее утверждённой схеме — ладьи плывут, шхуны и люгеры сопровождают — продолжил рассказ мореход — так переплыли Пролив и подошли к Южному материку. Там быстренько отыскали место, где прошлые экспедиции подсушивали корабли. Ладьи вытащили на подсушку, шхуны и один люгер завели в устье реки, отправили пеших осматривать местность. Посаженные прошлыми экспедициями кордаиты растут там хорошо и уже дают шишки. А тамошние кордаиты самые разные, но целебных среди них не замечено.
Оттуда я сразу же направил второй люгер, разведать побережье к востоку до тридцатиградусной широты и оттуда возвращаться…
— Да, он давно уже вернулся. Побывал на ещё одном месте прошлой подсушки, убедился в хорошем росте там кордаитов, да и на обратном пути сообразил спетлять за селитрой…
— После месячной подсушки эскадра пошла на запад, к северо-западной оконечности Южного материка. Дошли благополучно, нашли тамошнее место прошлых подсушек, кордаиты хорошо росли и там. Ладьи — на берег, а я со своими пошёл вперёд, на юг вдоль западного побережья. Дойдя до тридцатой широты, разведал берега, нашёл там место прошлой подсушки, а вот кордаиты там чахлые, почти вовсе не выросли. Природа тамошняя не подходит целебным! На всякий случай рассадили мешок спелых шишек.
Одну шхуну оттуда я отправил назад — предупредить шиложопых о безопасности пути и вернуться домой…
— Да, шхуна благополучно вернулась. И уже успела сходить за самородками…
— Сам же я с одной шхуной и одним люгером пошёл дальше на юг. Дошли до самых экваториальных гор. Нашли на них место прошлых подсушек, и заметили, что шиложопые из прошлых экспедиций сообразили сажать кордаиты не на побережье, а в горах, где прохладнее. Туда трудновато подниматься, зато кордаиты там выросли.
— Кордаиты на экваторе?!… Великолепно!…
— И самородков там мы поднабрали попутно. Настолько, насколько это не противоречило инструкциям не отвлекаться от приоритетной цели — разведки.
Был у меня там соблазн отправить обратно люгер с этим известием, однако я не рискнул. Спустились на юг до тридцатой широты, нашли и там место прошлых подсушек, но берега там пустынные, сажать кордаиты бесполезно. Идти дальше на юг посчитал опасным, да и в инструкциях моих было чётко указано — не рисковать южнее экватора, а тем более южнее тридцатой южной. Потому мы пошли на север, ещё и попутно разведали гряды островов к западу от материка, на некоторых посадили наудачу кордаиты.
К материку вышли на тридцатой северной широте. Там и встретились с ладейной эскадрой, как раз там шиложопые в то время подсушивали ладьи.
Узнав от нас о безопасности пути до тридцатой южной широты, они этому весьма обрадовались; но и зачесались — куда, в таком случае, пропали все прошлые экспедиции, алчущие доплыть до южного полюса?!…
И на меня дулись, что дальше на юг не разведал. Я же не мог им говорить, что если там пропали большие эскадры, то соваться туда мне с двумя кораблями — глупо, а им, дуракам — опасно! Передал только им оставшиеся у нас спелые шишки, дабы они посадили семена в экваториальных горах, да и подновили там запасы незрелых шишек.
Там и разошлись. Они — на юг, мы — домой. Доплыли благополучно! Вот и привезли — и кивнул на разложенное на столах множество искусно вырезанных на дощечках гравюр с видами далёких берегов.
— А как там на самом дальнем юге — сильно штормило? — спросил морехода кто-то из первого поколения.
— Не то, чтобы очень… Так себе!… - ответил мореход.
— Всё великолепно! Ты со своими спутниками прекрасно поработали, сделали всё, что нужно, и даже более того. Теперь всем вам надлежит вырезать на досках рассказы о вашем великом подвиге, и доски вместе с этими гравюрами — бултыхнуть на хорошую выдержку в минеральные источники. Чтоб потом могли лежать тысячелетия в наших архивах!… Из доставленных вами самородков наш ювелир уже сообразил, какие медали отливать, они будут только для вас, перешедших экватор, увидевших южное полушарие и впервые смогших вернуться!
А пока — пировать всем вашим командам, на праздничном пиру! С вином столетней выдержки!…
Когда мореход ушёл, оставшиеся — все из первого поколения — переглянулись.
— Вот так, жители — сказал один из них — эта проблема решена! Посылать иногда кораблики сажать кордаиты по всему шарику всё одно нужно; но теперь это возможно будет без шума, без гама, без всякого лиха…
— Да, как мы всё делаем, что мы делаем… Сонно, спокойно и размеренно… Кто-то из нас вполне возможно, как это у нас бывает, проявит недолговечный Порыв — и захочет сам сплавать на кораблике к далёким берегам… заодно и кордаиты там посадить!…
— По хорошо разведанным путям, по хорошо разведанным ветрам… И в хорошо рассчитанные сезоны, чтобы в шторм не попасть!…
— Здешнерождённые не соображают, что в южных приполярных широтах должно штормить! И что на лёгких корабликах туда лучше не соваться… Вот и бултых им! А то наплодили уродов на свои головы…
— Хорошо, что бабью никто из нас не проболтался! Мамаши — они сентиментальнее нас, они бы ещё и не захотели, чтобы их выскребки поплыли на верную смерть… А так — они уверены в том, что на героический Подвиг, хи-хи-хи-с…
— Две проблемы решены! Не только с шиложопыми, но и с балластниками!…
— Не будет больше не тех ни других! Так говорит наш фармацевт…
— Именно так — сказал фармацевт — теперь не будет! И всё благодаря кордаитам! Сок незрелых шишек целебного кордаита излечивает все болезни, вплоть до старости, но почти что не более того. Вспомните, как мы радовались, когда определили, что если шестую часть дозы сока дать подружке незадолго до зачатия — то не будет и проблем с осложнениями беременности и всем таким прочим. А теперь мы знаем, что если к такому соку подмешать двенадцатую долю сока незрелых шишек не целебного, а пихтообразного кордаита, то и потомство несомненно будет нормальным — ни шиложопых, ни балластников!… Как там их определяет наш историк?!…
— Негармоничные особи — отозвался историк — всё по тогомирскому татарину Гумилёву. Как историк он был бракодел и халтурщик, как подаватель практических советов — гадина и мерзавец, но как знаток человеческой психологии — гений! Сообразил, что у всяких людей работает случайность рождения, и потому потомство может быть разное — и порядочные гармоничные жители, и шиложопые, и балластники. Шиложопые одержимы Страстями как таковыми, от спокойной жизни они на стенку лезут, трудности им, гадам, подавай; а балластники простоваты, могут жить только сегодняшним днём и категорически не желают заглядывать в будущее. Мы с самого начала сообразили спроваживать шиложопых за моря, причём без девок, да и балластников вместе с ними, и так чистили каждое поколение; но окончательно это не решало проблемы. А наш фармацевт её решил — хотя и методом экспериментов на здешнерождённых…
— А на ком же ещё было экспериментировать?!… - ответил фармацевт — зато теперь никто не вознамерится порушить наш как его там называет наш историк — "гомеостаз"…
— Это в несуразной гумилёвской терминологии наш образ жизни так называется — "гомеостаз" — сказал историк — в буквальном переводе это "равновесие", но в нашем случае это определяется как "постоянство", если точнее, то — "хронопостоянство", а если шире, то — "хроноэндемизм"…
А шиложопым нужен совсем другой образ жизни, тот самый, что по-гумилёвски называется "акматика", то есть горение Страстей как таковых. Балластникам — формально всё побоку, вплоть до цвета знамён; но фактически, если жить, как они, то получится "обскурация", то бишь мракобесие…
— Оно так… А что нам напомнит наш астролог?!…
— Гумилёвщина сама по себе, а мы сами по себе — ответил астролог — и мы все плацидовцы! Астрологически людей возможно классифицировать соответственно тому, гороскопы какой системы у них работают. У уголовников того мира, с их упрощённым восприятием бытия, как и у наших балластников, работают гороскопы системы Коха. У идейных, для кого Идея дороже жизни, всё одно какая, в том числе и у наших шиложопых с их идеей доплыть до южного полюса, работают гороскопы системы Джамаспы. А у нас, жители, как и у всяких обывателей и прочих небокоптителей; однако же, не забывающих и о завтрашнем дне, работают гороскопы системы Плацидуса.
В том мире, между прочим, у всех америкосов и почти всех западноевропейцев работали как раз гороскопы системы Коха, а у советских граждан — системы Плацидуса. У Идейных, понятное дело, Джамаспы. А бывали там ещё равнодомники, с ними труднее…
— А теперь переведи это на человеческий язык, как ты умеешь…
— Хороший для этого способ — вспомнить кинофильмы того мира. Мы же их прекрасно помним, хотя уже три века не видели свеженьких и полтора века стареньких… Западный киноширпотреб был предназначен как раз на вкусы коховцев. Советские кинофильмы — почти все на вкусы плацидовцев. Классические советские комедии шестидесятых, особенно гайдаевские, — типичная плацидовщина; в вот с восьмидесятых начала проскакивать и коховщина, как в комедии "Спортлото-82", где она типичная до отвращения.
Бывали там и фильмы с претензией; вот хуливудский фильм "Шлюха" — вроде бы типичный Кох, но с претензией на Джамаспа, на какую-никакую, но идейность. Рекорд поставил французский фильм "Искатели приключений", вот это типичная вроде бы коховщина, но с очень, очень успешной претензией на великолепную плацидовщину и даже приемлемую джамасповщину.
А вот вся тарковщина — на вкусы безнадёжных джамасповцев… Коховцы её не поймут, и даже для плацидовцев она слишком заумная…
В том мире вся Проблема злоключалась в том, что джамасповцы и коховцы во все времена и во всех государствах того мира всегда так или иначе объединялись против плацидовцев! Не исключая и советского государства. Иногда по-наглому, типичный пример — Указ "семь-восемь"; а иногда и по-подлому, как там бывало такое, что украли у человека, к примеру, магнитофон, он прибегает в лягавку, говорит, что так мол и так, два года сидел на одном чаю, чтобы на путёвую вещь накопить, и вот — украли, а лягаши ему в ответ: "Послушайте, гражданин, мы же при всём желании не найдём ваш магнитофон, а на нас будет висеть дело не раскрытое, так что лучше не писали бы вы заявления…" Что это было, если не геноцид?!…
И мы все астрологически — типичные плацидовцы, ни коховцев, ни джамасповцев нам не нужно!…
— Если речь зашла о кинофильмах, то — что скажет наш киношник?!…
— Только мы, первое поколение, можем рассуждать о кинофильмах!… - отозвался киношник — даже для второго поколения, что успело посмотреть кино на дивиди, эти рассуждения уже малопонятны. А насчёт того, что в том мире в фильмах было — в качестве великолепного примера можно вспомнить эпизод из кинофильма "Место встречи изменить нельзя". Когда там персонажи сидят и рассуждают о эре милосердия, причём который тилихент, тот это самое милосердие пропагандирует, да ещё и предполагает его для уголовников, а вовсе не для их жертв, обратите на это внимание. Тоже, надо полагать, идейный такой тилихент. А когда на следующее утро эти самые уголовники украли у соседки продовольственные карточки — тилихент ни гугу! А вот персонаж Жеглов поступил как истинный герой — отдал бабке свои карточки. Героический поступок, самопожертвенный! Мы бы так не смогли… Такой Жеглов заслуживает, несомненно, прижизненного памятника, как настоящий Герой. Но вот таким, как мы, держаться от таких Героев лучше подальше! Потому как он и нас бы захотел сделать героями, и не посмотрел бы на то, что мы вовсе не герои, а всего лишь жители. Вспомните фразу: "Шарапов, где наши карточки?"… Окажись мы на месте Шарапова — что было бы с нами?!… Сделать нас героями, разумеется, никакой Жеглов не смог бы, но вот поступать, как герои — заставил бы! А нам оно было там нужно?!… Нам нужно было там совсем другое — герои геройствуют, а жители, то есть мы, им аплодируем! Чистосердечно!… А кто не чистосердечно — того ату!… Это в том мире. А здесь — мы и без героев прекрасно проживём, лишь бы проблем не было!…
— Да, это так. А вот что про всё это скажет наш финансист?!…
— Подобно тому! Вспомним тех тамошних, которые залезали в долги легко и безалаберно, ничуть не задумываясь о том, что когда-то придётся их возвращать! В том числе и в долги по кредитам. Ладно уж мы, у нас было куда от долгов свалить, но вот как понимать тех, кому было некуда деться?!… Это же были финансовые близнецы наших балластников…
А вспомним и тамошних игроманов, которые всё своё состояние просаживали, если не в карты, то на игровых автоматах, плюя при этом на последствия! Азарт у них, видите ли, азарт… неумеренный и на грани самоубийственного… а иногда и за гранью!… Вот эти — финансовые близнецы наших шиложопых…
А ещё вспомним и то, что иметь рубль и потратить копейку — это одно, иметь сто рублей и потратить рубль — это другое, а иметь сто тысяч рублей и потратить тысячу — это вовсе третье. А потому жить в государстве, где зарплата — рубль, а обед в столовке стоит копейку это одно; зарплата сто рублей и обед за рубль — это уже другое, а доход в сто тысяч рублей и обед в тысячу — это вовсе третье. Да, экономически это всё одно и то же, но психологически это для таких, как мы — совсем не одно и то же! А жить нам в своё удовольствие в том мире не давали все те, для которых все эти варианты были одинаковы не только экономически, но и психологически!… Нам же надобно было, чтобы цены были образца 1953го года с поправкой на реформу 1961го. А иначе нам было экономически неприятно, причём независимо от нашего благосостояния. Доход может быть любой, хоть миллион, хоть миллиард, хоть всю Вселенную нам по карманам бы распихали, а ценам должно быть всё тем же!…
— Да, это так… А что скажет наш социолог?!…
— Носители стадной психологии во всём виноваты! — ответил социолог — которые так и рассуждали: "Все влазят в долги по кредитам, и мы влазим в долги по кредитам, а если мы как все, то, значит, мы поступаем естественно; а если не как все — то это будет противоестественно…". Из-за них тот мир был так ужасно инфернален… И таким, как мы, было в нём так ужасно… Мы же носители стайной психологии! Не стадной!…
— Мы таковы… А что про это наш литературовед говорит?!…
— Всё именно так! — отозвался литературовед — про таких, как мы, в том инфернальном мире ничего хорошего никто не писал! И вообще, мерзостно в том мире было то, что для таких, как мы, там ни книг не писали, ни фильмов не снимали, ни песен не пели…
Было только одно двустишие: "Нам нет преград — а нам их и не надо!", которое на все сто процентов, и даже на целую тысячу, определяет, кто мы такие и что мы такое. И что же нам, в сущности, для счастья нужно…
Вспомним ещё ну хотя бы таких вот лютых человеконенавистников, как Чехов, Горький, Зощенко — это же они таких, как мы, грязью поливали! Конечно, приходится признать, что те обыватели, которые персонажи из их писанины, не совсем похожи на нас, но, с точки зрения всей специфики того мира, принципиальное отличие только одно — мы хроноэндемики, а персонажи — в худшем случае хронокосмополиты, а в лучшем случае — хроноэндемики других времён… А мы в том мире хорошо устроиться в принципе могли, но — только в определённые времена с их конкретной спецификой, вне которых мы были там беспомощны, как жители океанских глубин, попавшие в безводную пустыню…
А вот наши шиложопые не столь эндемичны, потому что энергичны и оттого способны перестроиться под всякую новизну; и наши балластники не столь эндемичны, потому что простоваты и не столь чувствительны ко всяким подробностям… были!…
— Были!…
— Были!!…
— Были!!!…
— Хорошо, что проблема с ними, наконец, снята окончательно!…
— Проблема снята, можно пировать победу!…
Один подошёл к лифту, подёргал за верёвку. Вскоре противовес пошёл вниз, а наверх снизу поехали полки, заставленные орихалковыми блюдами с едой, серебряными кувшинами с вином, тарелками и бокалами, отлитыми из бледно-жёлтого электрума, сплава золотых и серебряных самородков. Причём вся посуда, (а особенно бокалы), была обильно инкрустирована негранёными самоцветами. Присутствующие переставляли всё это на пиршественный стол, а потом расселись за ним и провозгласили тост:
— За нас, драгоценных!…
Выпили, закусили. Потом продолжили:
— За жизнь нашу гармоничную!…
Пили-закусывали, а потом завели свой умный застольный разговор:
— Итак, мы, как всегда, вспомнили, что мы хроноэндемики. Такие разными могут быть. Вот наш пятидесятник — тоже хроноэндемик, но по-своему…
— Несомненно! — отозвался пятидесятник — я с самых шестидесятых в том мире чувствовал себя как иностранец в своём отечестве. Да и здесь мне немногим легче…
А почему?!… А потому, что в моих великолепных пятидесятых, когда я, между прочим, был молод по-настоящему, был такой обычай — в свободное время гулять огромными толпами. Собирались граждане толпами и ими же гуляли по улицам своих городов. Где-то собирались по месту работы, где-то по месту жительства, где-то ещё по каким-то компаниям, стиляги отдельно, комсомолисты отдельно. И у каждой толпы был свой постоянный маршрут, коим она и гуляла…
Причём, обратите внимание, никто людям таких приказов не давал — ни партия, ни правительство, ни начальство. Он как-то сам собой возник — обычай в свободное время гулять большими толпами! И жить было прекрасно!…
А потом, уже в начале шестидесятых, этот обычай как-то сам собой исчез, хотя никто никому не запрещал и дальше его соблюдать… И жить стало невыносимо, с тех самых времён я без гуляющих толп и своего участия в этом чувствую себя как утопающий без воздуха…
Помню, мне ещё там и ещё тогда, то бишь в шестидесятые, так говорили, что во всём виноваты телевизоры; и что люди предпочитают смотреть их, вместо того, чтобы слоняться по улицам. Так вот что я вам скажу — чушь всё это! Телевизоры тогда были ещё редкостью, тем более что всего лишь чёрно-белые; а гуляний толп уже не было… в пятидесятых они остались!…
— А что, если пятидесятые продолжались бы вечно, ты был бы всем доволен?!…
— Не всем, но доволен! Конечно, во многом мои великолепные пятидесятые были хуже шестидесятых и много хуже семидесятых; но по мне лучше, чтобы они, несмотря на все их проблемы, продолжались бы вечно! Это было бы меньшим злом, чем постоянные перемены специфики текущей эпохи…
— Нужно быть истинным пятидесятником, чтобы так рассуждать… Насколько нам известно, лично ты в пятидесятые жил куда как паскуднее, чем устроился в шестидесятые, а тем более в семидесятые… фактически не жил ты тогда, в твоих пятидесятых, а гнил! Но всё одно ностальгируешь по пятидесятым!…
— Да, это так, ностальгирую. Причём с самых шестидесятых! Вот если бы гуляния толп сохранились бы — тогда бы я не ностальгировал…
— А насчёт обычаев… — сказал ещё один — был и со мной там подобный случай. Когда я был ещё школьником, как-то в моей школе вдруг внезапно, непонятно почему, тоже как-то сам собой, возник такой обычай — на переменах играть в фантики. Никто не приказывал играть, но — играли…
Все играли, и я играл. От игры этой вовсе не фанател, как некоторые, интерес играть в фантики был у меня на среднем уровне, так же как и результаты игры. А потом этот обычай как-то так тоже сам собой исчез, и никто, кроме меня, играть не захотел. Даже те, кто ранее фантели! Никто играть не запрещал, но всем, кроме меня, чего-то не хотелось… И мне это очень, очень не понравилось, да только поделать ничего не мог… И тоже чувствовал себя как утопающий без воздуха…
И даже через десятилетия, когда давно уже был взрослым, всё одно, не видя там играющих в фантики малышей — чувствовал себя очень, очень некомфортно, как будто у меня украли целую Вселенную… Омерзителен был тот мир!!!… - и стукнул кулаком по столу.
— У тебя были фантики… Мне тоже там выпала Проблема, когда я был ещё школьником. Был у меня абонемент в плавбассейн, ездил я туда на общественном транспорте с пересадкой, через полгорода. И всё было хорошо, пока какая-то начальственная сволочь не вздумала изменить месторасположение остановок общественного транспорта. И всё — приходилось такого кругаля давать, что не смог я больше посещать бассейн… До сих пор у меня не прошла за это обида и злость на тот мир… И не пройдут!… Пока я жив… — и стукнул кулаком по столу.
— А у меня они от другого никогда не пройдут… пока я жив! В том городе, где мне довелось прожить там несколько десятилетий, было такое безобразие. Когда проложили троллейбусные линии, сняли часть трамвайных маршрутов. И потому стало хуже! А когда пустили первую линию метро, то ещё сняли часть маршрутов, и трамвайных, и троллейбусных. Сволочи, сволочи, сволочи! Стало премного хуже!… А уж когда пустили вторую линию метро, так жить в том городе стало и вовсе невозможно — потому как отменили ещё немало трамвайных и троллейбусных маршрутов. Но какие они там сволочи!… - и стукнул кулаком по столу.
— Да, с общественным транспортом там такое бывало… Помню, как я был младшеклассником, и мог ездить от дома до школы на выбор — или на троллейбусе, или на автобусе. А как стал среднеклассником, вот тут и пришла Проблема — изменены были маршруты движения общественного транспорта, ну, и, соответственно, места остановок. И всё — не смог я больше ездить до школы и обратно, приходилось пешедралом топать, через несколько кварталов по грязи… Сволочи были чиновники, ах, какие сволочи!… Причём это было ещё задолго до Горбачёва, а после него к проблеме перестройки работы общественного транспорта прибавилась ещё и проблема роста цен на проезд…
— Да и езда на транспорте была не сахар! Вот что меня там больше всего добивало — так это даже не жуткие выстаивания на остановках, под дождём летом, на морозе зимой; и не кошмарная набитость автобусов, про которую тогда говорили "В автобус может влезть столько пассажиров, сколько в него влезло". А — невозмутимое их отношение ко всем этим ужасам, к этой невыносимой набитости! В послесоветское время — ещё и к росту цен… Вот если бы там стоял восьмиэтажный мат по причине трудностей как таковых и трудностей с общественным транспортом, а особенно трудностей с его набитостью — это мне было бы и понятно, и приятно. А невозмутимое отношение окружающих к негармоничности бытия — меня добивало!… Хорошо, что нам нашлось, куда от таких сбежать…
— Да, оно так — вставил ещё один — интересные анекдоты были тогда на тему транспорта. Помню такой, годов где-то с шестидесятых:
"Едет переполненный автобус. Заходит в него инвалид Великой Отечественной. Смотрит — сидит молодой парень. Подходит к нему и говорит: "Я на фронте был, ногу свою потерял…" Парень не реагирует. Инвалид снова говорит: "Я на фронте был, ногу свою потерял…" Парень в окно смотрит. Инвалид в третий раз говорит: "Я на фронте был, ногу свою потерял…" Парень ему и отвечает: "Что вы ко мне пристали, я вашей ноги не находил!…"
— Что естественно, то не безобразно! Если тому герою 18 лет стукнуло не в семьдесят первом, а в сорок первом, то это его роль во Вселенной и место в Истории — геройствовать в своих сороковых для обеспечения хорошее жизни в наши семидесятые!
— Поскольку у нас речь зашла о тамошнем общественном транспорте, о набитых автобусах, о старичье в них… А вспомним-ка, чем мы отличались! Были там такие молодые люди, которые никогда в автобусах никому сидячих мест не уступали — ни старым, ни малым; кроме разве что случаев, когда их всем автобусом заставляли. А были и такие молодые люди, которые всегда уступали — и беременным, и инвалидам. И те, и другие — не похожи на нас! Такие, как мы — смотря сколько им ехать! Если недалеко — почти всегда уступали, если не очень далеко — в половине примерно случаев, а вот если очень далеко — тогда не уступали никому, кроме как, разумеется, если их всем автобусом начинали склонять… Мы таковы!…
— Да, мы таковы… там были!… Да ещё и телевизоры… там смотрели. Здесь у нас давно уже они остались только в виде музейных экспонатов… Хотя в принципе что нам мешает развернуть телепроизводство и телепередачи?!…
— Экологические соображения, разумеется! Телепроизводство вредно для экологии, а она для нас превыше всего! А ну, как кордаитам не понравится — и что будет с нами?!……
— Что да, то да… Рисковать нельзя! Зато мочалок у нас по-прежнему помногу и они по-прежнему молодые!…
— А особенно у нашего химика! Вот кто всех нас переплюнул, когда уцепил там вместе с прочими такое вот трио красоток — матку, дочку, и внучку! И с самого начала здесь они — все не старше 19 лет… Со стороны и не отличишь, кто из них кто. Все из первого поколения…
Поделиться книгой: