Серега стоял, прижимая к груди початую бутылку и, не отрываясь, смотрел, как вор возится с замками, откидывает окантованную металлом крышку.

— Плавки французские, новяк… Может, примеришь?.. Полотенце махровое… Носки штопаные… Зачитанная книга… Интересно, какая? «Монахиня» Дидро… Нет, ты погляди, что нынешние студенты читают…

— Спасибо, — Серега поставил бутылку на стол и попятился к прихожей. — Спасибо.

— Да обожди ты… Здесь еще книжка записная имеется… Сейчас обхохочемся…

Серега напялил пальто с разноцветными пуговицами, что-то хотел сказать, но лишь махнул рукой; в дверях все же остановился.

— Это я виноват, я… Упустил. Проморгал… Конечно, мы стали ходить друг к другу гораздо реже, особенно после моей женитьбы. Но как я не заметил, как не заметил?..

— Не терзайся… Дело не в тебе, а в справедливости. Вернее, в отсутствии таковой… Досталась мне после бабки вот эта однокомнатная квартира, набитая рухлядью, а золотишко бабкино к матушке моей разлюбезной уплыло. Мне бы хоть половиночку, и я бы ни за что воровать не пошел. Жил бы мышкой да строчил бы всяческую бредятину, — вор сел на низкую табуреточку, взял ботинок и стал теребить шнурок. — Ждать, когда мамаша преставится, бесполезно — такую палкой не убьешь… Если бы бабка на еде не экономила, тоже бы до ста прожила, не меньше… Опять улыбаешься, не веришь… Откуда, мол, у бабки золото. Клад она нашла, еще перед войной. Сама рассказывала. Приличный такой, маленький кладик. Она тогда работала ассистентом у фотографа, а студия ихняя была в том же самом здании, что и до революции при прежнем хозяине. Знаменитый был человек, из поляков. Весь город у него снимался. Так вот, даже мебель вся от него осталась, и в один прекрасный день…

— Ладно, пойду я, — Серега отвернулся.

— Дослушай, а там вали… Может быть, мы с тобой больше и не увидимся… Стала бабка делать генеральную уборку и стронула с места старинное зеркало в коридоре, а под ним — коробочка из-под фотопластинок, а в ней полнехонько золотых монет царской чеканки… Бабка говорила, что все во время войны ушло… На продукты меняли, только не поверил я, что все сплавила… При нынешних ценах на золото…

— Ты когда после бабуси мебель выкидывал, небось каждую щелку проверил? — Серега ткнул руки в карманы и вышел на площадку.

— А что в этом такого?.. Мало ли что старому человеку в голову придет?.. Она же у нас повернутая была… Только вот мебель расколачивал не я… Мать с астрономом…

— Прощай, — Серега в последний раз глянул на вора, по-прежнему теребившего шнурки. — Будет невмоготу — заглядывай…

Назавтра с барахлом вор заскочил к матери домой. Семья ужинала. Астроном чистил яйцо и одновременно просматривал газету и косил глазом на телевизор.

Шестилетний Валерик отхватывал по ягодке с увесистой виноградной грозди, высоко подкидывал их и ловил широко раскрытым ртом.

На кухне мать в стереонаушниках вынимала из духовки поджаристый пирог. Она согнала пирог с листа на стол, и он, шлепнув толстым краем, запарил рядом с кассетным магнитофоном.

— Как успехи, фарцовщик? — астроном развернул газету. — Фельетон мощный. Одного начальника раскрутили. Теперь наверняка вылетит…

Вор стоял, прислонившись к косяку, не раздеваясь, только сняв шапку.

— Мамка тебя женить хочет, — Валерик качнулся на стуле и погнался за укатившейся виноградиной.

— Давно пора, — астроном густо посолил яйцо. — Проходи… Сейчас «Международная панорама» будет…

— Кто это к нам пришел? — мать вынесла блюдо с нарезанными кусками рыбного пирога, вернулась на кухню за наушниками и магнитофоном.

— Я сумку под вешалкой оставлю… Через три дня заскочу…

— Хоть завтра, — мать подошла ближе. — Надеюсь, на этот раз не старье. А то в прошлом месяце намучилась. Знаешь, какие у нас девочки разборчивые… Кстати… Совсем забыла… Вот тебе адресок. Марина в курсе. Можешь даже прямо сейчас. Запомни — Марина… Не упускай своего счастья…

— Астроном машину-то продал?

— Опомнился… Мы уже третий месяц на новой ездим…

— Привет девочкам!

Вор спускался по лестнице мимо высоких мрачных дверей и как наяву видел мать у стола — приладила на «химку» наушники, врубила маг и начала раскладывать пирог по тарелкам… Как он любил в детстве рыбный пирог с острым запахом лаврового листа… В первую очередь съедал верхнюю тонкую корку, а маслянистый рис падал крупинками на скатерть…

Марина не пустила его в квартиру. Он стоял на площадке возле узкой батареи, курил и думал, что напрасно приехал сюда.

— Извини, — она сбежала по ступенькам, натягивая замшевые перчатки. — Но ты так не вовремя, так не вовремя…

— Сказала бы сразу…

— Нашел дуру. Ты бы во второй раз ни за что не заявился… Что, не так?

— А почему не вовремя? — он придержал дверь подъезда, и когда она прошла мимо, задев его плечом, он заметил крошечную рубиновую сережку.

— Много будешь знать — скоро состаришься…

Они молча, под ручку, добрели до почты. За окнами люди стояли в очередь за посылками. Темные силуэты метались в глубине к телефонным кабинам и понуро возвращались.

— Я тебя целых два раза видела, — Марина отняла руку и встала напротив, загородив окно. — Когда ты к мамочке приходил на работу… Ох, и строгая она у тебя, и суперделовая. А правда говорят, что у нее хобби — джаз, и на даче она выпиливает лобзиком?..

— Каждый по-своему с ума сходит, — он, взяв Марину за плечи, развернул ее к свету и стал откровенно разглядывать, то ли пытаясь успокоить себя, то ли разозлить.

— Возьми меня в жены, будь человеком, — Марина вдруг прильнула к нему. — Надоело одной, ох, надоело!

Он закрыл глаза, осторожно вдыхая запах духов и чувствуя, как вздрагивает она, должно быть, плачет.

— Мне же… Через три дня… тридцать стукнет. А я что?.. Уродина какая или недоумок?.. Все на месте… Только вот счастья нет…

— Мариночка, дорогая, хорошая, тебе надо сильного мужа, настоящего… Чтобы и в огонь и в воду… Чтобы на руках носил…

— Таких… таких не бывает, — она отстранилась, достала из сумочки скомканный платок, зеркальце. — А если и попадется один — на него такой дикий конкурс…

— Зачем тебе я?.. Обыкновенный жалкий вор…

— Это же здорово, — Марина перебила его. — Жить будем роскошно, а не дай бог, тебя посадят — дождусь, за это не бойся… Главное, чтобы я тебе хоть чуток понравилась…

— Глаза у тебя красивые… Прямо как у леди Макбет…

— И ты про глаза… Надоели… Нос подкачал, рубильник, а не нос… Я и фотографироваться терпеть не могу…

— Не напрашивайся на комплимент. Вполне приличный, греческий, сугубо индивидуальный…

— Ты что, вправду вор? Честное слово? Не обманываешь?

— Если сказал, значит, сказал… Вор!

При этом слове мужчина в каракуле, проходивший мимо, прижал к животу обеими руками посылку — сургуч блеснул коровьим глазом.

— Тогда нам лучше не расписываться. В случае чего все спрячем у меня. Вернешься — заживем!..

— Мариночка, ты меня удивляешь. Ну нельзя же всему верить, нельзя! А вдруг я скажу, что в космонавты готовлюсь или роман пишу… Так можно и впросак попасть…

— Значит, обманул…

— Выслушай исповедь. Все гораздо сложней. Я же для чего пришел… Мать моя ничего не знает и поэтому проявила нездоровую инициативу… Надеюсь, она и теперь не узнает… Понимаешь, страшно запутанная история. Женюсь я, а у нее ребенок от другого. Поэтому если мать будет спрашивать, как у нас с тобой, скажи, что не сошлись характерами… Ради меня… Ты же такая добрая, отзывчивая…

Прошло несколько дней. Вор подменился на работе на три смены. Сидел дома сутками, мучился бессонницей, курил беспрестанно трубку, которую берег для исключительных случаев.

Вот так же маялся он, когда задумал уйти из института…

Но сейчас это было больнее и круче.

До одури читал Есенина, и хотелось плакать от бессмыслицы жизни, но слез не было. То новые, грандиозные планы рождались в голове, чтобы мелькнуть миражом, поманить, оставив горький дым, как на пожарище.

Без конца слушал Вертинского, казалось, давно забытого, все чаще вспоминал случайную встречу на улице с Ленчиком и открывал форточки, потому что по всей квартире пахло баней…

Наконец решился.

Он стоял перед знакомой дверью и чувствовал, как на щеке ноют порезы от быстрого бритья, и боялся только одного — что ее не окажется здесь, что она уже переехала.

… Потом они до глубокой ночи сидели на кухне, и было слышно, как по комнатам на цыпочках проскальзывают девчонки. Они были все те же, из биохимической лаборатории, и халат на Ленчике был такой же, как в последний раз, когда он ушел, чтобы не возвращаться, и только в лице ее появилась какая-то не сходящая усталость да глаза смотрели осторожно.

Говорили мало. Он вспоминал то плюшевого медведя, которого подарил ей, то первый неловкий поцелуй.

Ленчик старалась улыбаться.

Она принесла альбом и стала показывать ему своего сына, неловко переворачивая свадебные фотографии, где так же фальшиво улыбалась. Почему она их не выкинула, подумал он, и вдруг заговорил быстро, лихорадочно:

— Дай мне полгода, еще полгода, всего полгода. Так надо, пойми. Конечно, я знаю, что мне никогда не вернуться к себе прежнему, да и ты стала другая, и неизвестно, какими мы будем через полгода. Может, мне не следовало приходить сейчас и вселять надежду, но боязнь потерять тебя снова — заставила. Да-да, я боюсь тебя потерять. С того нелепого дня я не искал встреч с тобой, но почему-то наша случайная встреча состоялась так поздно — или как раз не поздно, а вовремя, неделей раньше я бы просто тебя не заметил, мне было не до тебя… Три года вычеркнуты, и хотя обидно, есть маленькое утешение, что потерянные дни были испытанием на волю, на способность выжить. Бросился с крутого берега и поплыл не оглядываясь, наслаждаясь новыми впечатлениями, риском, поплыл с верой, что достанет сил одолеть любую стремнину, а потом сидеть на обетованном берегу и плевать в мутную воду… Плыл, плыл, выматывая нервы, и вдруг приподнял голову, посмотрел в сторону и понял, что движения не было, так, сплошная иллюзия. Все те же две березы над обрывом, кособокая скамейка и девушка, похожая на ту, которая умоляла вернуться… Полгода, всего полгода… И чтобы эти полгода не растянулись на десятилетие, прошу тебя, будь рядом… Ты спросишь, почему мне так нужны полгода? Да потому что, хотя мои теоретические построения рассыпались, я кое-чему научился, и грех не воспользоваться этим трамплином. Гусенице, чтобы превратиться в бабочку, нужен срок, и пусть ей тошно и тесно в коконе, но она терпеливо ждет, чтобы познать опьянение полетом… Я вырвусь из собственноручно состряпанного кокона через полгода… Только верь мне, верь в меня, прошу тебя, верь…

Через неделю, в среду, вор решил дерзнуть.

Если удастся задуманное, то полгода можно сократить, а там начнется новая жизнь. Он чувствовал, что готов к ней.

День с утра был тихий, печальный, хмурый.

Вор сделал зарядку, долго и тщательно чистил зубы, хлюпался водой. Потом разогрел вчерашний борщ, сваренный Ленчиком. вымыв тарелку, перешел с чашкой кофе в кресло.

Оставалось еще два часа.

В дипломате рядом с обычными банными принадлежностями и отмычкой лежали с вечера завернутые в полиэтилен отвертка, стамеска, маленький молоток и тонкие перчатки.

Сначала он хотел поехать в Захаровскую баню на трамвае, с пересадкой у вокзала, но передумал и пошел через весь город пешком.

Вор миновал сквер с заколоченным на зиму фонтаном, пересек затихшую площадь, немного постоял возле недавно отреставрированной церкви, задрав голову на золотой могучий купол, готовый сорваться, чтобы исчезнуть в мутной хляби.

Захаровская баня приткнулась на самом берегу реки. От широкой стремительной воды ее отделяли только асфальтированная дорога да бетонная дамба. Рядом дымил трубой дрожжевой заводик, и от него расползался хмельной дух. Еще дальше темнели корпуса фабрики.

Вор вышел на берег правее заводика, там, где в угловом доме хлопали двери магазина «водников». Отсюда хорошо просматривалась река и далекий мост с медленными трамваями на хребте.

Захаровская баня славилась на весь город сухим паром. Любители съезжались отовсюду. В субботу и воскресенье было не протолкнуться. Часами сидели в душном полутемном коридоре, чтобы потом степенно взойти в парилку, обшитую свежими досками…

Вор перешел дорогу и стал наблюдать за площадкой перед входом, где обычно частники оставляли свои машины. Пока там торчал один «Запорожец» старого выпуска да мотоцикл с замком на колесе.

С реки вдруг ударило ветром. На голом тополе забился последний скукоженный лист, но все же удержался на ветке.

Из-за угла выехал новенький «Москвич».

Вор сжал ручку дипломата, нетерпеливо шагнул.

Но машина проехала мимо, к магазину.

Опять ветер попытался сорвать раздражавший его лист, и опять тот не сорвался, не полетел, кувыркаясь, под берег.

И вот появились «Жигули», встали рядом с «Запорожцем». Хозяин обошел вокруг машины, любуясь, — и в баню, зажав веник под мышкой, размахивая авоськой.

Вор разделся в соседней кабинке. У хозяина вишневых «Жигулей» была широкая угреватая спина и волосатые ноги.

Кабинки стояли тесно, кучно, в несколько рядов. До дверей в моечную было далеко. Там стояли лавки для отдыха, а столик с наколотыми билетами прятался в закутке.

Сегодня дежурил высокий худой банщик, прозванный мужиками «глиста в корсете». Он никогда не обижался, если его кто-нибудь называл так, только улыбался прокуренными зубами, натужно кашлял и собирал пустые бутылки из-под пива. Открывал он кабинки, не ступая на коврик, вытянув руки, нагнувшись, и тотчас же уходил в свой закуток пить из банки густой чай.

В этой бане кроме пара все было наперекосяк: и стены с разбитым кафелем, и неровный пол, и неработающие краны, и тазы с отломанными ручками. Но пар…

Вор попросил у мужика, развалившегося на скамье возле дверей, веник, обдал его кипятком, потом холодной водой и с первого захода так напарился, чтобы второй раз не потянуло.

Когда он спускался по скользким ступеням, держась за горячие перила, а навстречу ему лез тот, из «Жигулей», сердце готово было выломиться из багровой груди.

Отдав веник мужику, вор сел рядом, глубоко, размеренно задышал.

— Я всегда пораньше выбираюсь, — сказал мужик глухо. — А то сейчас народ попрет… В этом отношении сменная работа незаменима.

На соседнюю скамью, шумно дыша, кто-то сел и зашлепал ногами по мокрому коврику.

Вор открыл глаза и увидел широкую спину — россыпь угрей налилась кровью. Пригнувшись, вернулся в моечную, нашарил на ближней скамье свой таз без ручки, обдал себя холодной водой и, загнанно дыша, пошел, осторожно ступая по выщербленному кафелю.

«Глиста в корсете» заученно ткнул острием крючка в темную скважину.

Вор наскоро вытерся комком полотенца.

Хлопнула дверь, и кто-то гулко уронил мыльницу на пол.

Натянув брюки и прилипающую к спине рубаху, вор посидел минут пять, успокаиваясь для работы, и когда бесшумно открыл соседнюю кабинку, пальцы его обрели прежнюю ловкость и упругость. Он сразу наткнулся на паспорт и бросил его в дипломат. Остались только ключи. Но вот уже проверены и боковые карманы, и нагрудный, и карманы брюк, и карманы пальто, а ключей как не бывало…

Вор услышал приближающиеся шаги — мерное хлюпанье по резиновым коврикам — и прикрыл кабинку. Шаги протопали в соседнем ряду. Чья-то багровая рука поставила таз наверх.

Вор обшарил все карманы и прощупал на всякий случай подкладку, но, кроме пачки сигарет, спичек и горсти мелочи, ничего не было. Тогда, отчаявшись, сунул руку в меховой ботинок, и пальцы обрадованно почувствовали гладкую поверхность брелка.

Гад…

На улице вор хватанул хмельной воздух, настоянный на дрожзаводе, сел в «Жигули», прогрел мотор и завернул за угол. Там достал паспорт, узнал адрес — почти в центре.