Назавтра вор с большим портфелем прибыл в Ивановскую баню. Баня эта была самая старая в городе и толстыми стенами напоминала бастион или тюрьму. Из вдавленных внутрь матовых окон с узкими форточками струился белый парок. Через лужу, покрытую тонким ледком, до самых дверей лежал скрипучий деревянный настил. При каждом шаге настил пружинил, а черная вода через трещины расползалась по замерзшей луже.

Миновав темный коридор с оглушительно хлопающими дверями, вор купил в кассе билет в общее отделение. В душевых он предпочитал никогда не появляться. Там все моются торопливо и никогда не знаешь, кто сейчас выскочит.

С этой баней у вора были связаны приятные воспоминания. Самый большой куш достался ему здесь в прошлом году — одни гражданин приперся со сберегательной книжкой на предъявителя, и вся помывка обошлась ему в девятьсот рубликов… Мелочь… Каждый бы раз так…

Закурив сигарету, вор сел на скамью посередине вестибюля рядом с чахлой пальмой в кадушке. Портфель стоял у ног, и хотя был почти пуст — мочалка да полотенце, — бока внушительно раздувались. Вор уже несколько раз применял его в других банях.

Поочередно хлопнули двери. Пыльный лист пальмы вздрогнул. Вошла молодая женщина в синтетической шубе с фирменным пластиковым пакетом в руках.

Жаль, нельзя работать в женском отделении. А там навару, само собой, больше…

Ткнув окурок в кадушку, вор подошел к кассе, заглянул в окошечко.

— Не скажете, который час?.. Спасибо… Что-то друг задерживается… Наверное, жена не отпустила… Не дают бедному человеку даже во время отпуска попариться… Думаете, придет? Тогда еще подожду…

Он снова пристроился на ту же скамью, снова закурил.

Сегодня почему-то в баню перли одни старики. Тащили в допотопных сумках веники, завернутые в газету, бренчали мелочью в немыслимых пальтишках. А навстречу им выползали такие же старики, но только побагровевшие, с открытыми ртами, с полотенцами на шее.

Но вот, наконец, кое-что стоящее…

Парень в не стиранных ни разу джинсах, кожаной куртке на молниях, с новеньким дипломатом.

Вор выждал, и когда вошел в отделение, парень уже в одних цветастых трусах стоял перед кабинкой и расстегивал браслет электронных часов. Видно, он специально выбрал эту кабинку, как раз напротив столика, за которым поигрывала ключом старушка в аккуратном выглаженном халате, в чистеньком беленьком платочке.

Вор разделся на три номера дальше.

Пока он раздевался, старушка — он видел ее в первый раз — нравилась ему все больше и больше. Завидев клиента с тазом, она молниеносно кидалась к его кабинке и так же молниеносно возвращалась на свой пост. Иногда она хваталась за швабру и, морща носик, проводила тряпкой по мокрым следам, которые портили сияющий кафель.

Вор забрался в парную, открыл вентиль, но пор лишь слабо шипел и выползал из-под большой плоской батареи скудными белесыми струйками. Он облокотился на влажные перила и стал ждать. Вскоре появился тот парень и сразу же потянулся к вентилю.

— Без пользы, студент… Открыт на полную… Лучше слетай да спроси у божьего одуванчика, когда пар дадут… Может, зашевелятся, черти…

Парень вернулся минуты через две, поднялся наверх, встал рядом.

— Котлы, говорят, чистят.

— Подождем, — вор поскреб шею, грудь. — А то придешь по-человечески попариться, а тебе — фига…

— А у нас в стройотряде каждую субботу такую баньку закатывали… Навкалываешься до потери пульса — и туда…

— Обезьяна превратилась в человека не для того, чтобы человек превращался в лошадь…

— Точно… Пойду хоть под душем ополоснусь… Все равно раньше, чем через полчаса, пар не дадут…

Студент ушел, а вор по-прежнему стоял у перил и смотрел, как трудно и тяжело пробивается наружу неокрепший парок.

Открыв дверь плечом, ввалился толстый дядя. Добрый березовый веник он держал перед собой обеими руками.

— Нет, вы только посмотрите, какое безобразие! — крикнул вор, не дав толстяку подняться наверх. — Элементарного пара дать не могут… И куда начальство смотрит?

— Надо бы припугнуть, — сказал толстяк и недовольно фыркнул.

— Хотя бы объявление в кассе повесили, что, мол, нету пара и не будет…

— Вы правы… Надо припугнуть…

Когда вор выходил из парной, ему навстречу попался раздраженный толстяк и еще двое с вениками, а за ними плелся грустный студент.

— Скоро обещают, — сказал кто-то хрипло.

— Хоть отпотеть пока, — парень улыбнулся вору и вслед за остальными скрылся в парилке.

Вор постоял под душем, сунул мочалку под кран, ополоснул таз и, оставив мыльницу на скамье, пошел одеваться.

Не успел он влезть в брюки и зашнуровать ботинки, как в предбанник высунулся все тот же разгневанный толстяк и начал манить старушку пальцем:

— Если сию минуту не дадут пар, я напишу в трест!.. Да-да, в трест, а еще лучше — в газету, потому что это — прямое издевательство над людьми.

— Да будет пар, будет… Обещали…

— Вы бы лучше, чем беспочвенно обнадеживать, сходили бы в котельную и узнали бы конкретно, — сказал вор, натягивая рубаху. — А то морочите голову…

— Я им сейчас, иродам, устрою… Пьянчужки! — банщица заправила седую прядь под косынку и сжала жилистые кулачки. — Распустились… Совесть потеряли!

— Все равно мы из них пар выжмем, — толстяк облизнул губы, попятился.

Вор следом вошел в моечную, забрал мыльницу.

Гладкая розовая спина толстяка проплыла к парной. Студента не было видно — терпеливо сидел на полке. Остальные топтались возле дверей в ожидании, когда же наконец, загудит пар. Кто-то шлепнул себя по ляжке веником и гулко захохотал.

После моечной вор стремительно миновал кабинки, выглянул на секунду в пустой вестибюль, а затем, открыв номер студента, выгреб в портфель барахло, сверху засунул дипломат, оставив лишь цветастые трусы на гвозде да туфли с грязными скомканными носками.

Когда он вышел из бани, навстречу ему, запыхавшись, пронеслась старушка — халат ее трепыхался, в руке был зажат крючок.

Возле своего подъезда вор зашел в автомат и позвонил матери на работу.

— Привет, дорогуша… Все некогда… Извини…

Мимо будки проковылял дед с плюгавой собакой.

— Шалфеем надо полоскать… Бабка от всего шалфеем спасалась… Ладно… Ладно…

Пес зарылся носом в кусок газеты.

— Как твой астроном? Все звезды оприходовал?

Дунул ветер, и газета, взлетев, спланировала на газон. Пес, натянув поводок, устремился за ней.

— По делу… Ты у себя джинсы толкнуть можешь?.. Американские… Фирма… Почти новяк… Пятидесятый… А куртку?.. Натуральная кожа…

На газоне уже не было ни пса, ни газеты, лишь четкая вереница следов по тонкому слою снега да засохший стебель.

— Тогда завтра заброшу… Привет девочкам… Это можно… Когда я отказывался… Познакомь, если тебе так хочется… Значит, симпатичная, приятной наружности?.. Ну, пока…

Вечером того же дня неожиданно заявился Серега. Он долго сопел в прихожей, стягивая пальто, и кряхтел, расшнуровывая стоптанные ботинки, а в комнате сразу же повалился на тахту, задев плечом розовый торшер.

— Может, пивка хватанем? С креветками? — вор поправил торшер.

— Пожалуй, — Серега закрыл глаза, облизнул губы и вдруг дрыгнул ногой, и тапок слетел. — А в этой берлоге шампанское найдется?

— Ты что, премию отхватил, признавайся! Или по должности продвинули за многочисленные заслуги? Сияешь, как блин…

— Мелко плаваешь. Тащи лучше пиво, коли шампанского нет, и креветки не забудь обещанные…

— Чревоугодник, — вор на кухне поставил греться кастрюлю с водой, достал пакет с пожелтевшим укропом, приготовил миску мороженых креветок.

— Ох, и волокитчик, ох, и бюрократ! — Серега заглянул в кухню. Нет больше сил терпеть такое издевательство!

— Скоро вода закипит.

— Да похвалишь ты меня, наконец, или нет? — Серега потрогал толстым пальцем креветку, которая выскользнула из миски на стол.

— За что, интересно, я должен хвалить тебя? — вор поднял крышку, заглянул в кастрюлю. — За что, спрашиваю?

— Да я же все-таки попался на твою удочку… Слишком точно ты все про бани расписал…

— Прогресс, — вор сыпанул в закипающую воду ложку соли.

— Не давало мне покоя твое расписание — раз в десять дней… Думаю, а вдруг он и впрямь балуется, не мешало бы проверить… Да сыпь ты их, миленьких, не видишь — кипит вовсю!.. Решил, значит, проследить, ну так просто, для очистки совести…

— Ну и сволочь ты, оказывается!

— Ругаться будешь потом, — Серега открыл холодильник, загреб полдюжины «Жигулевского» и утащил в комнату.

— Чтоб ты лопнул! — вор продолжал водить шумовкой в кипящей воде, хотя ни одной креветки уже там не осталось, лишь укроп торчал проволокой да попадались отломившиеся усики.

— Я там газету постелил на письменном столе, — Серега подхватил миску с дымящимися креветками, втянул носом резковатый запах. — Открывашку захвати…

Вор отыскал открывашку в буфете среди пластмассовых крышек, шурупов и мятых салфеток, вынес в комнату табуретку и сел возле стола. Открыл бутылку и наполнил до краев высокие стаканы — пена вздулась и поползла.

— Слушай дальше, — Серега в два жадных глотка выпил полстакана, вытер губы рукавом и поймал креветку побольше. — Торчал возле твоего подъезда с утра пораньше на десятый день после твоего прихода… Думаю, если он ко мне с коньяком завалился после удачного дельца, то сегодня снова пойдет.

— На это большого ума не надо…

— Зацепила меня твоя банная наука, думаю, жизни не будет, если не проверю, — взял отгул, пристроился за тобой… Решил на полном серьезе — если ты сунешься в баню, принародно морду тебе набить… Не лыбься, точно бы набил — ты меня знаешь…

— Интересненько, — вор впервые отхлебнул пива, зажмурился, как от яркого света. — Очень даже интересненько…

— Метался ты по городу, словно затравленный волк, еле за тобой поспевал, с моей комплекцией в шпики-то не очень заиграешься, — а когда ты свою любовь бывшую встретил, отлегло у меня на душе, и, честно говоря, я даже прослезился…

— Какие мы сентиментальные…

— Тебе сейчас хорошо смеяться, задурил мне мозги…

— К сожалению, не задурил. Просто случайная встреча спутала мои планы. Если бы ты сегодня додумался прогуляться вместе со мной… вор очистил креветку. — Значит, упустил ты шанс набить мне морду…

— Нет, нет и нет! Если бы мне такое сказал человек, не имеющий за душой ничего… Но у тебя же настоящий талант! Ты же сам давал мне читать свои ранние новеллы… В них были ростки серьезной прозы. Тебе надо было только работать, наплевать на все и работать!

— А что я, по-твоему, раньше делал? — вор бухнулся на колени, открыл дверцу стола и начал выгребать папки одну за другой. — Повесть… Роман… Драма… И все брошено на половине… Зачем, скажи, зачем я каждый вечер, приходя с работы, ложился спать, чтобы потом кропать ночью никому не нужные страницы и снова идти на работу и одурело сидеть над микроскопом, портя глаза, а вечером опять спать… Все отпуска потратил на писанину…

— И что, никому не показывал? — Серега машинально допил пиво.

— Показывал… Как без этого… Только одному стиль не понравился, другому — идея, третий долго хвалил, но палец о палец не ударил, чтобы помочь… Да не в этом дело… Есть у меня талант, есть, — но не писателя, а вора… По призванию я — банный вор… Банный… Даже сейфа не сумею взять, и ограбить слабо, и зарезать… Одно остается — по кабинкам шарить, а там, думаешь, много добра попадается?.. Что я могу загнать? Джинсы фирменные, кроссовки, дипломаты, импортные куртки… Все надеванное, не первой свежести, значит, и цена низкая… Часы не дороже червонца идут… Кому сейчас они нужны, у каждого по паре… А деньги слишком редко попадаются. Народ умный пошел, хитрый…

— Да, если опять не врешь, то в дерьме, голубчик, ты увяз по самые уши… А может, все-таки проверочку мне устраиваешь? — Серега принялся за остывшие креветки — они ломались в его пальцах, и чешуйки сыпались на колени. — Убедительно вроде говоришь, а я вот мотивов не могу никак найти…

— Мотив один… Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что свободен тот, у кого миллион… Понимаешь, миллион! — вор собрал папки в стол, взял недопитый стакан и ушел в кресло к противоположной стене.

— Но ведь для такой жизни в человеке должно что-то сломаться… Самое заветное, самое ранимое… Да и прежде чем начать такую жизнь, надо как-то ее обосновать…

— Не бойся, у меня на этот счет даже собственная теория разработана, — вор поставил стакан у ног. — Могу выдать ее в полном объеме…

— А что, послушаем.

— Жизнь наша — маятник, и первая фаза, которая приходится на детство и отрочество, — как бы подготовка к дальнейшему… В это время действуешь больше на ощупь, подчиняясь еще не известным тебе силам. Еще не удивляешься тому, что можешь истратить с трудом собранные копейки на линзы для телескопа, хотя вокруг кишат соблазны — мороженое на каждом углу, электронный тир, жвачка, чертово колесо или просто бесцельное катание на речном трамвае с берега на берег… За редкие пятерки мать иногда одаривает по рублю, и вместо того, чтобы копить бумажка к бумажке, покупаешь какую-нибудь дрянь, которая надоедает через минуту после покупки…

А маятник уже отклонился достаточно, но не успел застрять, чтобы, помедлив, с нарастающей скоростью двинуть обратно…

Пора браться за ум, готовиться к погоне, строить каркас будущей карьеры… Вместо этого бегаешь на лекции в одном-единственном пиджаке, оставшемся с выпускного, подсмеиваешься над пижонами, тратишь стипендию на пластинки, кормясь у матери, и мечтаешь, мечтаешь… Другие уже давно усиленно трамбуют фундамент, а ты все еще веришь в справедливость и счастье и ждешь, что нежданно-негаданно, за одни только добродетели, оно свалится на тебя и будет сопровождать всю оставшуюся жизнь…

Но вот маятник достиг низшей точки возврата, мелькнул, как курьерский, просвистев на перегоне, и полез в гору успеха…

Тебе же не хватает сил, нечем дышать, время потеряно, инерция слаба, и тогда остается одно — или безнадежно отстать, или найти в себе силы для решающего толчка, чтобы взмыть… Вдруг понимаешь, что блага вкушают другие, а не ты, который никогда не врал, не брал чужого, не подлизывался, не угадывал, куда подует ветер, а слепо цеплялся за свой талант, а тот взял да и оказался фикцией, как, впрочем, и вся предыдущая фаза… Теперь некогда задумываться, что же такое совесть, честь, стыд, только одно тревожит — это ощущение ускользающей жизни и боязнь смерти, но не оттого, что уйдешь в небытие, так ничего и не оставив после себя, а оттого, что, возможно, не успеешь наверстать упущенное…

Одни прозревают вовремя, заметив промелькнувший маятник, другие опаздывают, а третьи продолжают думать, что они все еще взлетают, когда на самом деле прочно остановились…

А что бы случилось со мной, задержись я? Представляешь, все осознал, но сделать ничего не можешь… Жена, дети, куча обязательств… Пронесло… Маятник неуклонно тащит меня по восходящей, и я учусь получать удовольствие от многого, чем раньше пренебрегал, чего боялся, на что смотрел свысока… Оказывается, и настоящим потребителем стать не так просто, и надо пройти искус, чтобы не превратиться в скрягу, который лишь копит банкноты, или в тупого мещанина, который много имеет, но мало получает… Потребитель высокого класса так же редок, как и хороший писатель… Для этого нужны и ум, и вкус, и многое, многое другое… Но еще более редок потребитель благ, который при наименьших затратах получает максимум… Ухмыляйся не ухмыляйся, но это так… И я имею честь принадлежать к последним… Доказываю… Я не изнуряю себя тренировками, как чемпион. Тому, чтобы держаться на поверхности и получать долю, нужна постоянная форма… Я не дурею от репетиций и гастрольных поездок, как звезды эстрады, собирающие на долгую старость… Я не порчу нервы, сидя в директорском кресле, и не дрожу при мысли, что меня могут с него попросить… Я беру, сколько мне надо и что мне надо, и плата за все это — несколько минут, которые только приятно разнообразят серую действительность… У меня нет профессии, у меня нет призвания, но у меня есть способ, способ жить на должном уровне…

Вор замолчал и, тяжело дыша, как после долгого бега, потянулся за стаканом, но обмяк, цепляясь пальцами за подлокотники.

— Врешь ты все, — Серега взял бутылку, пересек комнату, налил пива в пустой стакан и протянул его другу. — Даже твоя оправдательная теория меня не убедила… Да ты бы задохнулся среди ворованных тряпок… Я же помню тебя студентом… Ночами просиживали в лаборатории у термостатов и ждали, когда вылупятся дрозофилы… А в пещеру лазили на втором курсе… Ты тогда еще копну нечаянно спалил. Все сгорело — и рюкзаки, и штормовки, и харч, а на практике…

— Хватит! — вор стал рассматривать стакан на свет. — Не убедил?.. Так знай, что я сегодня парня одного обчистил… Он, бедненький, все лето в стройотряде вкалывал, чтобы приодеться, а я — раз — и обчистил… Не веришь?.. Сейчас… Одну минуточку…

Вор вытащил портфель на середину комнаты, пнул. Клапан отвалился, и на палас выскользнул дипломат и вывалилась гача джинсов.

— Хочешь, посмотрим, что в дипломате? Я еще не потрошил. Может, этот олух таскал все деньги с собой…