Война ангелов. Великая пустота

«Поживём ещё, – ловец решительно тянул за собой оплетённый зачарованными вервиями кокон с Древней. – Лишь бы путы продержались!» Старый Мелге в таких случаях молился своему Спасителю, а Эварха просто шёл, отмечая в уме знакомые ориентиры: вот миновали заросли Дикого Леса, не шибко густые, зато обширные и вросшие в призрачную плоть Межреальности; вот тропа прошла через ложбину, затянутую перламутровым туманом, где бродили мутные тени – потоки силы здесь причудливо пересекались, преломлялись, создавая иллюзию обитаемого места; вот по правую руку протянулась сияющая цепь аж из пяти связанных миров – всякий раз, проходя мимо, Эварха гадал, что же их так сцепило, местные маги постарались, или какой катаклизм, или оно сразу так было?..

Он не одолел и половины пути, когда боль вернулась. Всё явственней ныла рана, казавшаяся чистой и даже заживающей, всё сильнее мутилось в голове. Вскоре ловец вынужден был остановиться и допить горчайшее снадобье – силы стремительно таяли, а до Вольного города ещё топать и топать.

«Что ж такое-то? – перед глазами плыло, в голове звенело. – Видать, яду в этой твари больше, чем думалось…»

На этот раз боль не ушла совсем, но притупилась, и силы прибавилось не слишком, но всё же хватало, чтобы переставлять ноги. Эх, если б не богиня, Эварха б до Пустошника добежал в два счёта, а с ней приходилось ползти, словно улитка по гладкому склону, медленно и с трудом.

Тропа пошла вниз – идти стало легче, но ловец не помнил здесь никакого спуска. И Межреальность вокруг незаметно изменилась, пропали мерцающие пятна миров, которые в этих местах обычно со всех сторон окружали идущего, исчезли тёмные островки Дикого Леса, дрейфующие то тут, то там в сероватом Ничто; тускло светящееся пространство очистилось, лишь вдалеке виднелись какие-то лиловые заросли и неяркое мерцание. Тропа поменяла направление.

Ловец остановился, хватая ртом то, что здесь заменяло воздух. Да, умелым чародеем он не был, но благодаря магии мог дышать в Межреальности и ходить по ней – по уже натоптанным дорогам; а что будет, если дорога заведёт не туда?..

Или вообще кончится?

Эварха глянул под ноги и с замиранием сердца понял, что тропа истончается, сужается, а за лиловыми зарослями её и вовсе не видать.

Никогда ещё с ним такого не случалось.

Ловец стоял на тонкой тропке посреди неоглядных бездн, не зная ни куда идти, ни как спасаться. Позади него мёртво серебрился кокон с пленённой богиней, а в груди нарастала резкая боль – словно там нечто забеспокоилось, зашевелилось, стараясь выбраться из раны, раздвигая её колючими лапками.

«Сбился, заплутал, – понял Эварха, и впервые его накрыла паника. Настоящая, когда голова кружится и холодеют ноги. – Не дойду, не дотяну. Силы всевеликие, помогите! Не хочу я умирать!»

И тут перед глазами в очередной раз как живой предстал старый Мелге. Не оставляет наставник ученичка даже после смерти, спасибо ему! «Кто помышлением погиб – тот воистину погиб! Думай головой-то, думай, зря я тебя учил, дармоеда?!»

Надтреснутый голос Мелге так явственно прозвучал в ушах, а затылок так живо припомнил закрепляющий знания шлепок, что Эварха несколько пришёл в себя.

«Нет, дойду! Хоть на карачках доберусь, хоть ползком! Меня ж там золото ждёт, пойло гномское в трактире, девочки, а я тут помирать собрался? Ну уж нет!»

Однако стряхнуть панику оказалось легче, чем найти дорогу домой. Эварха плюхнулся на тропу там, где стоял, и вывалил перед собой содержимое заплечного мешка. Так, что у нас тут…

Из груды амулетов, алхимических склянок и хозяйственных мелочей навроде катушки ниток с иголкой ловец выбрал всё, что хоть как-то могло помочь.

Получилось мало – просто демон наплакал. Увы, ни огнетворное зелье, ни оберег в виде скрюченной лапы горгульи, ни даже верный дорожный нож тут не годились. Ни эльфийская верёвка. Ни артефакт в виде старой кости, изрезанной геометрическим орнаментом в виде точек и ломаных линий – весьма ценная в иных обстоятельствах вещь, способная создавать иллюзию живой крови и отвлекать злобных духов с мертвяками от истинно живого человека. Потирая повязку на груди, ловец разглядывал дырявую монету с вычеканенными на ней рунами, висящую на цепочке – преобразователь силы, который достался ещё от Мелге и ни разу не использовался, и почти неработающий путеводный амулет, похожий на тёмное блюдечко, по которому бегал тусклый кружок указателя. Негусто, в общем.

Эварха был не слишком умелым чародеем, но всё-таки кое-что в магии смыслил. Как связать амулеты и как использовать, придумал сразу, а вот откуда силу взять… Сам он не очень хорошо умел искать потоки и сжимать магическую мощь, рун почти не знал, только самые основные; опирался больше на артефакты и амулеты. Так что подумал и прибавил к ним ещё перстень с черепом – череп, кажется, остался недоволен тем, что его сняли с пальца.

Вот где бы силу взять? Где найти источник?

Эварха никогда в жизни не пробивал куда-либо тропу, всегда ходил по уже проложенным. Их хватало в Межреальности – особенно меж близкими мирами. Протопчет первый раз дорогу маг-непоседа, следующий раз, заплатив ему, пойдут купцы – эти всегда прибытка ищут, даже и за небом. Конечно, один раз проложенная тропа не остаётся навсегда, постепенно истачивается, тает, размывается потоками силы, но чем больше движение, чем больше чародеев проходят одним и тем же маршрутом, тем крепче становится стёжка, постепенно превращаясь из узкой тропки в настоящий тракт – в тракт, который не всякая буря разрушит. Чтобы ходить по таким путям, умения не нужно совсем никакого, имей только должный амулет. Который, кстати, ещё больше тракт и укрепит.

Эварха ходил всякими тропами. И старыми, распадающимися, опасно истончившимися; и свежими, только что проложенными, свежими настолько, что ловец опасался – как бы не уткнуться в спину пролагавшего путь мага, что, понятное дело, не сулило ничего хорошего: маги народ подозрительный, нервный, сперва залепят огнешаром, а потом разбираться будут. Ходил широкими трактами, ходил заброшенными дорогами, знававшими лучшие дни – меж впавшими в упадок и дикость мирами.

Вот только пробивать тропу сам он не умел и не мог. Знал «в теории», но не более. Занятие это требует куда больших и сил, и способностей, чем даны были Эвархе – так на кой ему ненужные знания?

Оказалось, что ненужных знаний не бывает.

Конечно, есть сказки про всякие там «порталы». На словах – хорошая штуковина, шаг – и ты на месте, никаких тебе хождений по тропам над бездной. Да только он-то отнюдь не в сказке.

Умение пролагать новые тропы между мирами доступно только магам из самых-самых, и силы требует столько, сколько средний чародей тратит за год. Конечно, умелые-то волшебники, они силу как-то складывают, саму через себя пропускают, словом, умеют творить тропы всякими хитростями чуть не на пустом месте. А у Эвархи ни умения, ни силы, одна только боль и желание попасть домой.

Но выбора нет. Или он пробьёт тропу – или навсегда останется здесь.

Только где взять потребную мощь?

Разве что… ловец обернулся. Пленённая богиня смирно лежала на тропе, кокон призрачно серебрился, охваченный ожерельем из тёмных кристаллов ловушки. У неё-то силушки хоть отбавляй, даром что столько веков просидела на болоте. Только как достать-то её? Не выпускать же… Хотя, конечно, Эварха готов был и на это, лишь бы добраться до лекаря. Богинь он ещё наловит, если надо, а вот жизнь одна.

Не поднимаясь – при каждом движении в ране оживала противная шевелящаяся боль, – ловец подполз к кокону, осторожно ощупал тёмные кристаллы. Ага… все артефакты на ощупь холодные, будто мёртвые, и лишь один тёплый – тот самый, фокус в котором так неудачно сместился во время охоты. Тогда это Эварху едва не угробило, а теперь пригодится. Сложная система заклятий – каковой на самом деле и был кристалл – нарушилась, и через артефакт явственно истекала сила. Сила Древней. То, что надо!

Главное, верно всё рассчитать. Тут как в поединке – один удар, другого не будет. Или спасёшься, или погибнешь, – а в случае освобождения Древней очень, очень болезненно. Несмотря на слабость и туман в голове, ловец почувствовал знакомый азарт и ухмыльнулся. Да, так же было, когда он охотился в пустыне на ифритов для одного владыки, расплатившегося потом весьма щедро красным золотом – ифрит однажды подстерёг Эварху в стороне от лагеря и загнал на вершину жёлтой скалы, торчавшей из песка, сам улёгшись у её подножия. У ловца не было при себе ни воды, ни еды, ни снаряжения – только нож и единственный амулет, завалявшийся в поясной сумке, у ифрита же было всё время мира. Да, очень обидно было погибать, видя невдалеке собственный лагерь со всеми припасами, перед которым маячила рыхло-песчаная туша чудовища. Эварха просидел на скале до заката, медленно зажариваясь под яростным солнцем и переделывая амулет в сеть-ловушку. И, едва солнце скрылось за барханами, швырнул в ифрита нож, предварительно полоснув себя по запястью и измазав лезвие в собственной крови. Ифрит, почуяв добычу, отвлёкся – тут-то ловец и накрыл его сетью, спутал, а уже в лагере засунул в амулет-темницу в виде узкогорлого кувшина. Продал-то потом весьма выгодно, а тогда – тогда тоже знал, что попытка будет только одна, и если он промахнётся – придётся медленно умирать на скале от жажды и зноя. Азарт был – словами не передать!

Он аккуратно повесил дырявую монету на повреждённый кристалл – так, чтобы поток проходил через дырочку в монете, а над ним оказалась бы руна Исс, руна сдерживания силы.

Надел перстень – череп нетерпеливо защёлкал зубами, в глазницах тлели угольки. Понял ведь, что ему сейчас тоже силы перепадёт!

– Ежели выгорит, – посулил ловец, – выкуплю тебя насовсем у Пустошника, обещаю. Обещаю, черепушка. Нечего тебе у него по ящикам валяться…

Крошечные зубы в ответ застучали мелкой восторженной дробью – Эварха даже засмеялся, несмотря на боль, ворочавшуюся в груди.

Теперь предстояло настроить путеводный артефакт – ловец пристроил его прямо под льющуюся из кокона силу – пусть наполнится, пусть оживёт; многого не потребует, но хотя бы не застынет, не заледенеет в самый неподходящий момент.

Под живительным потоком тёмное блюдце обрело объём и прозрачность, в нём начали проглядывать пока ещё смутные пятна. Некогда путеводитель мог отыскивать дорогу к любому заданному миру, но времена эти минули задолго до того, как Эварха купил его по дешёвке у Пустошника. Теперь, поглотив некоторое количество силы, амулет мог показать лежащее вокруг в Междумирье; но нам сейчас большего и не надо – и тропы видны, и миры, и возникающие меж ними опасные пропасти. Как объяснял когда-то Пустошник, амулет сам был в некотором роде отражением окружающего пространства – то есть отлично годился на роль управляющего начала для прокладывания тропы. Удивительная вещь, конечно; впрочем, у старика Пустошника такого много. Даже слишком много для какого-то заштатного старьевщика в Вольном городе…

Но об этом Эварха подумает позже.

А пока – в сером стекле, под беспрестанно катающимся «яблочком», проступили звёздные точки миров, тёмные бездны, складки пространства, и волосяные линии троп. Демон ведает, что творится, с удивлением подумал ловец, тропинки-то и впрямь все сдвинулись, словно ветром сдуло – и все в одну сторону. А что там, сейчас и не сообразить.

Но это мы потом выясним – наверняка в городе все только об этом и судачат; ага, а вот и он сам, вольное поселение – точка, где в узел стянулись десятка два троп. Значит, нам сюда.

Эварха поймал указательным пальцем «яблочко» и навёл его на переплетение троп.

Ну, помогайте теперь все боги, новые, старые, и даже Спаситель!

Он обмотал вокруг локтя верёвки, на которых тащил Древнюю, подставил череп под поток силы, льющийся из кристалла, и осторожно повернул монету, от руны Исс в сторону руны Уруз – знака усиления, целостности. Череп издал торжествующий вопль – у ловца аж уши заложило, – глазницы вспыхнули ярко-алым; запрокинулся в своём гнезде, челюсти раскрылись, и многократно усиленный и преобразованный поток ударил вверх. Эвархе осталось только быстро подставить под него путеводитель с отмеченным городом.

Результат превзошёл все ожидания. Несколько томительных ударов сердца ловец ждал, а потом путеводитель в его руке мелко завибрировал и разлетелся в облако сверкающей пыли – Эварха едва успел зажмуриться. Череп взвыл, пропуская через себя сжатый руной Уруз поток, перстень раскалился, обжигая руку даже сквозь перчатку, задёргался – но ловец сумел удержать его. Открыл глаза и едва сам не заорал: на месте распавшегося путеводителя, то есть прямо перед носом, раскатывалась ртутно-серебряная полоска тропы. Яркой, сияющей, блестящей, словно полоска льда под ярким солнцем. И она не просто раскатывалась – стремительно удлинялась, и ловец всё явственнее ощущал её притяжение.

Вот тропа вытянулась на сотню локтей, вот уже явно дотянула до тысячи, а вот – конец её утонул в жемчужной дымке. Тропа расстилалась дорогой тафтою из наилучших, самых богатых лавок, манила – только ступи!

– И это, значит, вот так я домой доберусь? – выдохнул ловец.

Что-то было в этом слишком уж красивое, слишком вычурное, слишком напоминало капкан.

Но делать нечего. Эварха, кривясь, сперва собрал рассыпанные пожитки, затем потянул за собой кокон с Древней. Однако стоило ему ступить на блистающее серебро тропы, как ноги заскользили сами собой, не находя опоры, с каждым мигом всё быстрее и быстрее. Кокон с богиней, более тяжёлый, увлекал его за собой. Эварха не удержался, несмотря на всю природную ловкость полуэльфа; хлопнулся на пятую точку, распластался, всем телом прижимаясь к тропе, вцепившись в верёвку. Он мчался вслед за своим грузом, а мимо проносилось пространство, размывшееся от скорости в туманный свет.

Его пробило ужасом – как удержаться на поворотах при этакой-то быстроте?! Или выкинет в Ничто, или размажет, случись рядом что-нибудь твёрдое! Или о кокон приложит так, что последние рёбра поломаются…

Однако длилось это недолго. Ещё пара мгновений – Эварха почувствовал, как неодолимая сила отрывает его от тропы и бросает в неведомое. Последней мыслью перед падением была: «А туда ли я навёл-то?!»

Миг – яростный свет одновременно и обжигает, и леденит, верёвки, которыми обвязана богиня, тянут назад, но ловец вцепляется в них как в спасение; боль в груди такая, словно режут ножом.

Всё это продолжалось от силы пару ударов сердца, а показалось – вечность. На ловца обрушился пудовый молот, расплющивая тело о незримую наковальню; какое-то время Эварха ещё орал и кашлял, словно желая извергнуть из себя лёгкие, и только потом смог приоткрыть глаза.

Он лежал на спине, рядом вздымался призрачно светящийся бок пленённой богини, а над ним нависло клубящееся низкими тучами небо, зловещее и до боли знакомое.

Небо Пустошек.

Нет, это ещё не дом. Но почти дом. Теперь бы кто-нибудь его услышал…

Ловец через силу сделал вдох, застонал и потерял сознание.

* * *

Если смотреть из Межреальности, место, где стоит Вольный город, больше всего напоминает небрежно выпеченную лепёшку. Оно куда меньше обычного мира – так, осколок, частица тверди, бугристая и кособокая, словно слепили её наобум из первого попавшегося под руку куска теста. Да почти так оно и было.

Говорят, когда-то давно несколько сильных магов, из тех, кто сумел найти дорогу за грань своего неба, наткнулись на обломки погибшего мира. Одни боги ведают, что с ним стряслось, но всего-то и уцелело, что осколок необитаемой суши с речками, парой озёр, лесом и маленьким светилом, растерянно катавшимся туда-сюда по отколовшемуся краю небесного свода. Ни звёзд, ни морей. Маги рассудили, что это истинный подарок судьбы, и с жаром принялись его обустраивать.

Подлатали небесный свод, наладили смену дня и ночи, земную тягу, круговращение ветров и вод и построили небольшое поселение. Будущий Вольный город.

Болтали, что тех магов-основателей было трое, и происходили они из какого-то могущественного ордена – только их родной мир со временем забылся, одни жители города считали, что это был Нидд, в котором ордена впоследствии пришли в упадок, другие – что Аф-Шойесс, где до сих пор живут сильнейшие маги из всех известных, отгородившись от остального Упорядоченного неодолимым Жемчужным Щитом, ну а третьи называли Эльсольор, сгоревший мир, висящий в пустоте Межреальности безжизненным чёрным шаром; говорят, магическая война его и уничтожила, а троица основателей – единственные, кто спасся в той катастрофе.

Как бы там ни было, маги не только выстроили поселение, но и проложили множество троп в ближайшие миры, привлекая в свой закуток наиболее сильных чародеев. Вскоре тропы сделались устойчивы, а поселение наполнилось людьми и нелюдьми, превращаясь в нынешний Вольный город.

Тропы пробивались всё дальше, сеть их раскидывалась всё шире, а в городе вырастали лавки и постоялые дворы, конторы и склады, бордели и таверны – и им уже становилось тесно на крошечном островке суши. Здесь вы могли нанять мага для самых разнообразных нужд, найти искусного алхимика или воина; здесь, если вам хватило силы и умения одолеть путь через Межреальность, вас ждали самые запретные развлечения, самые экзотические зверинцы и самые головокружительные предложения; и единственное, чего на самом деле не хватало Вольному городу – так это жизненного пространства.

Так что однажды Лорд-хранитель, – ибо так прозывался выборный хозяин города, – и его Совет рассудили, что пора поднимать плату за жильё.

Теперь всякий желающий обосноваться в городе был обязан или уплатить в казну круглую сумму чистым золотом (или же мифрилом, истинным серебром или солнечным камнем); или же предоставить твердь не менее двух сотен локтей в длину и сотни в ширину. Так, кусками, город и прирастал. Бывало, маги подгоняли найденные в глубинах пространства остатки таких же несчастливых миров, как этот, а чаще – участки Дикого Леса, выловленные в Межреальности и, разумеется, от Леса тщательно очищенные.

Однако даже здесь, в тесноте рукотворного мира, было место, где мало кто отваживался селиться и куда не особенно совали нос соглядатаи Лорда-хранителя.

Место это не зря называли Пустошками. Система погодных заклятий, некогда установленная основателями, уже не могла охватить разросшийся мир – и часть его выпала за пределы орошаемого дождями пространства. Больше того, и светило уже не охватывало всю твердь! Конечно, дело пытались поправить, но без особого успеха – воздух удерживается, и на том спасибо. Так и образовались Пустошки – полумёртвая земля, погружённая в вечные сумерки, где порою прячутся твари из Межреальности, забредшие сюда поискать лёгкой добычи – упившегося гоблина или вдрызг проигравшегося полуорка.

Однако нашлись желающие поселиться и здесь, под небом, укутанным клубящимися тучами, не проливавшими ни капли дождя, в пыли и сумраке – платы за жизнь в Пустошках, разумеется, никто не брал, лишних людей здесь не водилось, а монстры… С ними можно справиться. Иные двуногие пострашнее любых монстров будут.

* * *

Эварха открыл глаза и некоторое время соображал, где находится. Дощатый потолок нависал низко, косо, торчавшую в щелях паклю шевелил беспрерывный сквозняк. Комнатка была крошечная, тёмная, почти пустая, если не считать скрипучего топчана, где и возлежал Эварха – раздетый и укрытый грязноватым лоскутным одеялом. Грудь стягивала тугая повязка, тоже не слишком чистая.

Рана не болела, скорее, тупо ныла, и всё тело было словно деревянное; правда, стоило шевельнуться, как боль напоминала о себе. Голова, напротив, соображала ясно, и ловец счёл за лучшее не вертеться, пока не выяснит, что с ним всё-таки стряслось.

На древней табуретке коптила масляная лампа. Ставни плотно заперты, в щели не пробивалось ни лучика, снаружи доносился только заунывный свист ветра. Внизу кто-то медленно ходил, чем-то поскрипывал и раздражённо ворчал – ловцу даже напрягаться не пришлось, чтобы вспомнить, кто всегда так скрипит и ворчит. Против воли губы его расплылись в улыбке – значит, нашёл его старый хрыч, не бросил, вытащил! Хвала всем богам, истинным и ложным, и – ладно, даже Спасителю! Сегодня благодарностей не жалко.

Хотя Пустошник, конечно, задаром даже матери родной воды не подаст. И уж коли он Эварху приволок к себе, лечил и ухаживал – значит, рассчитывал на немалую прибыль. Оно и понято, это ж именно он, Пустошник, свёл Эварху со святыми отцами.

И, конечно, хорошо бы знать, где сейчас богиня. Кристалл, спасший его в Межреальности, скорее всего, лопнул, ловушка неустойчива, а Древняя, окажись она на воле – всё равно что разгулявшийся тайфун, разрушит всё, до чего дотянется. Убрать бы её из города, да поскорее…

Эварха ещё раз осмотрел себя и с изумлением обнаружил, что железный перстень с впаянным в оправу черепом по-прежнему на пальце. Глазницы приветливо засветились алым, а челюсти только что не заулыбались, хотя куда уж больше.

– Спасибо, черепушка. – Ловец погладил череп указательным пальцем. – Выручил. А я помню, что тебе обещал…

Шаркающие шаги вдруг раздались совсем близко, дверь скрипнула, потянуло холодным воздухом, пахнущим пылью и машинным маслом.

– Ну? – без предисловий и приветствий вопросил Пустошник, ставя на пол яркую, почти целую свечу. – Вот говорил же я Мелге, всегда говорил – мало он тебе ремня выписывает. Меня он, конечно же, не слушал, дескать, Спаситель велел добрым к людям быть! «Добрым»! Ха! И чем это всё кончилось, а, я тебя спрашиваю? Чем? Одни протори да убытки от тебя, недоделанного!

– Привет, хозяин ласковый, – ухмыльнулся Эварха. – И я тоже рад тебя видеть. Честное слово, рад.

Пустошник снял с табуретки масляную лампу – своей знаменитой левой рукой, точнее, латунным протезом с острыми, как крючья, пальцами, – заскрипел суставами и шарнирами, не спеша уселся. Это значило – разговор пойдёт серьёзный и скорее всего о деньгах. И даже точно о деньгах.

Выглядел старый хрыч весьма колоритно даже для Вольного города, где, казалось бы, привыкли ко всему. Невысокий, сгорбленный, с длинной седой бородой – лишь кое-где ещё мелькали смоляные пряди, – всегда в одной и той же тёмной хламиде; лицо уродовали следы давних сильных ожогов; в левой глазнице – бронзовая трубка с линзами, с жужжанием выдвигавшаяся и уходившая внутрь; вместо левой руки, отнятой по самое плечо, под хламидой прятался искусно сделанный протез. Поговаривали, что старик некогда был одним из лучших мастеров-алхимиков, а может, и заклинателей, и покалечился сам, очень давно, в молодости, пытаясь обратить свинцовый брусок в красное золото («при помощи огненных элементалей и серной кислоты», добавляли иногда отдельные знатоки). Эварха был уверен, что всё это полная ерунда – за исключением идеи обратить свинец в золото.

Если так, то с тех пор Пустошник явно поумнел и нашёл куда более действенный способ поддерживать своё благосостояние.

– Вот что, – старик выразительно пощёлкал латунными пальцами. – Не в моих привычках ходить вокруг да около, так что начну с главного. Дела твои, приятель, сейчас как у дохлого гоблина.

– Да ну? – прищурился Эварха. Даже если дела его и впрямь не лучше, чем у дохлого гоблина, торговаться следовало всё равно. – Преувеличиваешь, сударь мой Пустошник, шутки всё шутишь. Дохлый гоблин, говоришь? Ну, гоблин, может, он и дохлый, а я пока ещё жив.

– Жив, э? Ненадолго, – Пустошник захихикал. – Тебя, приятель, так приложило, что аж до самых печёнок-селезёнок. Не знаю в точности, кого ты словил, но отделало оно тебя знатно, отродясь такого не видывал!..

– Значит, – с елико возможным спокойствием отозвался ловец, – святые отцы вдвойне заплатят. Особую премию за «сильное существо». Не ты ль, сударь мой дорогой, твердил, что слово их крепкое?

– Ишь! – покачал головой старикан. – Хорохоришься, парень, молодец. Это я люблю. Нюни не распускаешь, правильно. Но, приятель, кабы не я – мокрое место бы уже от тебя осталось, да-да, очень такое мокрое и красное. И от Пустошек тоже, потому как тварь ты сюда приволок, каковая из садка твоего – или как там это у вас именуется? – только что в окошечко не выглядывала. Вырвись на волю – половину города в порошок бы стёрла. А теперь представь, дорогой, что дошла б весть эта до Лорда-хранителя, а?..

И Пустошник выразительно поцокал языком.

– Понятно. И сколько ж по таким делам ты с меня хочешь? – Эварха решил сам пойти в атаку. И так ясно, что сдерёт старый пройдоха всё, вплоть до собственной ловца кожи.

– Тянуть не любишь, да, да, – с явным удовольствием кивнул Пустошник. – Ну, вот тебе, – и он назвал сумму.

Назвал, пальцами латунными пощёлкал и уставился на ловца – линзы в глазнице выжидательно поблёскивали.

Что б тебя, живоглота, с тоской подумал Эварха. Эх, и возразить-то ведь нечего!.. Он прав, а я – нет, потому что знаю, что эта цена честная – ну, для Пустошника честная – и не стану шибко спорить. Прощай, гульба в «Жутком гноме» и год безбедного существования! Прощайте, лучшие девочки города и лучшая жратва, и даже новая куртка настоящей драконейтовой кожи!.. Давай, Эварха, как на ноги встанешь – иди суккуба добывай погрудастее, её выгоднее всего продать можно…

Потому что лучше быть живым дураком, чем мёртвым ловкачом. Старая и прекрасная истина.

Впрочем, это не значило, что торговаться не имело смысла.

– Ну, – ловец прочистил горло, скривившись от боли в груди, – мы ж с тобой, сударь мой Пустошник, давно знакомы, не одно дело проворачивали; а потому давай-ка сбавим чуток ради старой дружбы, а? Какая тебе выгода, коль по миру меня пустишь? Коль брюхо у меня к хребту прилипнет, а потом я и от голода окочурюсь? Я же мало что не лучший твой добытчик!

– Ты ври, да не завирайся, – сердито заскрипел Пустошник; он, как всегда, разозлился: с ним пытались торговаться там, где, по его мнению, никакой торговли быть не могло. – Принца мне тут эльфийского не строй, ага? И добытчик ты не лучший, есть и тебя поудачливее. Цены сбивать в борделе будешь, понял?.. Нет, ну надо же, его из полного дерьма вытащили, жизнь спасли, а он ещё жмотится! Какова благодарность-то, а?

– Моя благодарность не будет иметь границ – в пределах разумного, – не сдавался Эварха. – Вот только зачем ты меня спасал, ежели по миру пустить намерен иль голодом уморить?

– Голодом? Каким таким голодом? Нет, посмотрите на него, люди добрые, он таки делает мне смешно. Как будто я не знаю, какую тварь ты приволок!.. Или каким золотом слуги Спасителевы заплатят!..

«Ну да», – с тихой яростью подумал ловец. Пустошник, само собой, всё знает, сам Эварху на это дело и подрядил. И про аванс знает, и про особую премию. Так что теперь, конечно, ни гроша не уступит.

Но вслух ловец всё же повторил:

– Так какая разница, сколько святой отец заплатит – ежели ты у меня последний грош отобрать грозишься?.. Не то что снаряжение обновить – так и хлеба не укупишь с твоими-то расценками!