Скрытые чувства

— Слушай, я не для того стольким рисковала, а потом так долго шла к этому, чтобы вот так просто сдаться. Хочешь домой в Тариту? Валяй. Только без меня. Потому что я не желаю сидеть взаперти до конца своих дней и разговаривать лишь с ветрами Тихих холмов.

Нат побледнел и плотнее сжал губы, чтобы потом выдавить: Прости, Лил. Ты права. Но я ведь хотел сделать как лучше. Ты многим пожертвовала ради меня.

Хотела ответить, что жертвенность здесь ни при чем. Вернись я в прошлое, без раздумий поступила бы так же, как поступила, но вместо этого сказала другое:

— Когда захочешь позаботиться обо мне в следующий раз, будь другом, не ломай собственную жизнь. Это не сделает счастливым ни тебя, ни тем более меня.

Брат кивнул и слабо улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и добавила уже миролюбиво:

— В конце концов, у меня будет время, чтобы подумать о других вариантах. На всякий случай.

Нат моей радости не разделял. Я чувствовала все оттенки его сомнений.

— То есть ты будешь нянькой? — не унимался он.

— Не нянькой, — поправила я. — Помощницей.

— Какая разница? Она наверняка из этих «золотых» детишек, которые считают, что им все можно.

Я приподняла бровь:

— Что ты имеешь против «золотых» детишек?

— Успел с ними пообщаться во время учебы. — Брат сложил руки на груди. — Хватило на целую жизнь вперед.

С детьми богачей я не общалась. По правде говоря, весь мой опыт общения с детьми ограничивался воспитанием Ната. Но…

— Я работала с самыми разными боссами, и некоторые были хуже детей. Так что с одной девчонкой точно справлюсь. К тому же мне только предстоит знакомство с ней, ведь собеседование проводил ее отец.

Воспоминания о случившемся в кабинете Берговица вспыхнули с новой силой и как-то совсем не вовремя. Жар его ладоней, мурашки по коже от хриплого голоса, жесткая линия губ… Интересно, он вообще улыбается?

— Ай! Чтоб тебя!

Я отдернула руку от сковороды, быстро подтянула рукав и сунула пострадавшую конечность под холодную воду. Надо же было так замечтаться! Да еще о ком?

Занятая самобичеванием, пропустила момент, когда Нат вскочил со стула и метнулся ко мне:

— Нужно обработать мазью после ожогов… Где твой блокатор?

Лакшачье дерьмо!

Совсем забыла про браслет, который остался у Берговица. Как теперь выкрутиться? Отмазка, что я его потеряла, звучит донельзя глупо. Тем более что Нат уже давно не ребенок, который верил во все придуманные мною сказки. Я бы сама не поверила, если бы кто-то совсем недавно пытался убедить меня, что я добровольно сниму браслет.

— Это одно из условий контракта, — сказала правду.

Удивление брата сменилось сначала тревогой, а затем гневом.

— Ты же говорила, что больше не станешь использовать дар!

— Я тоже так считала.

— Тебе от этого плохо!

— Неправда! Я просто предпочла его не развивать и, возможно, была не права.

Мы столкнулись взглядами в молчаливом сражении.

— Ты же не сегодня об этом узнала? Об этом требовании? — От брата теперь разило обидой, а еще болью. Такой настоящей, искренней, что мне самой стало не по себе.

— Нет.

По лицу Ната прошла судорога.

— Знаешь, в Тарите мы по крайней мере были друзьями и рассказывали друг другу обо всем! — выпалил он.

А потом развернулся и вылетел с кухни.

Хлопнула входная дверь.

Только воспоминания об этом разговоре и омрачали мое первое рабочее утро. Нат не вернулся в субботу, не пришел мириться и в воскресенье, не звонил. Но я решила дать время ему, а заодно и себе. Это не первая наша ссора и точно не последняя. Как и не единственная моя тайна.

Мне просто необходимо было свыкнуться с ощущением прикосновения к чужой жизни.

Впервые я узнала о своем даре рядом с Беглецом. Просто почувствовала странные, совершенно несвойственные детям эмоции: безнадежность пополам с тоской и глухую ярость загнанного зверя. Я тогда испугалась не меньше, чем когда впервые увидела киронца, прибежала домой и целую ночь ворочалась в постели, не сказав о случившемся даже Нату. На следующий день все повторилось, разве что чувства стали ярче, я подумала, что схожу с ума, и испугалась еще больше. Шутка ли — сойти с ума в девять лет!

Рядом с родителями ничего подобного я не ощущала, поэтому я начала реже бывать у Беглеца. Но совсем с ним не встречаться не могла, он тоже был моим другом. Однажды киронец спросил у меня напрямик, почему я его избегаю, и мне пришлось во всем признаться.

Так я узнала, что происходящее со мной — нормально. Что жители Тариты почему-то особенно одарены такими способностями (и почему от родителей сложно что-то скрыть). Именно тогда Беглец предложил мне развивать дар, рассказал, как закрываться от чужих эмоций или, наоборот, по желанию читать их. Мне это нравилось наравне с изучением киронского.

Позже я узнала, что в Кироне всем людям со способностями присваивают определенный уровень, с первого по десятый. И что лучше не показывать истинную силу (на этом особенно настаивал Беглец), чтобы избежать неприятностей и лишнего внимания. Потому что мои способности оказались выше среднего.

Гораздо выше.

Подростком я развила дар до девятки.

Сейчас не уверена, что осталась на том же уровне. Все, что не используется, со временем атрофируется, но мои способности были по-прежнему со мной.

Поэтому воскресенье я целиком посвятила упражнениям по контролю. Закрываться, когда нужно, отделять эмоции одного человека от чувств другого (ради этого я прогулялась по набережной и заглянула в парочку магазинов) и от собственных. Иногда получалось, иногда нет, поэтому в конце дня я чувствовала себя совершенно измотанной и нереально уставшей.

Нат прав отчасти: мне становилось плохо не от самого дара, а скорее от того, что я его постоянно сдерживаю. Беглец говорил, что нужно пропускать способность через себя, но как только я пыталась сделать это, голова начинала раскалываться, а сама я срывалась на слезы или смех.

В общем, я предпочла использовать дар на «минимальном режиме», закрываться даже от поверхностных чувств и избегать сильных эмоций. Вот только Берговиц хотел от меня совершенно иного и, как я уже узнала, прекрасно мог распознать любую ложь. Он будто видел меня насквозь, разгадал сразу, поэтому и дал эту работу.

Ну или все гораздо проще — остальные претенденты на должность не обладали достаточным профессионализмом. Звучит сомнительно, учитывая, что выбирал Берговиц секретаря для любимой дочери.

В том, что Фелиса — любимая дочь, я не сомневалась. В отличие от собеседования, к которому оказалась совершенно не готова, к знакомству с новым боссом я подготовилась основательно. Все свободное время если не тренировалась, то выходила в Сеть и читала, читала, читала про семью Берговиц. И прочитала все, что смогла найти.

Двадцать лет назад молодой Ладислав женился на Холли Камрин, тем самым объединив две огромные корпорации, впоследствии подмявшие под себя множество компаний поменьше. Эту свадьбу называли сделкой века, а Берговица — настоящим дельцом и расчетливым ящером. Некоторые при этом добавляли — удачливым. Потому что Холли была красивой: миниатюрная (по меркам киронок), темноволосая, с открытой улыбкой на полных губах — с фотографий на меня смотрела сама лисс Утонченность.

Пресса называла ее либо парелой, волшебной доброй ящеркой из киронских сказок, либо немыслимо скучной. Потому что она до умопомрачения любила своего мужа и детей, занималась благотворительностью (помогала людям и ящерам, пострадавшим от стихийных бедствий, финансировала разработки вакцины от вируса Келли) и не делала ничего, чтобы вызвало бы хоть небольшой скандал. Ладислав отвечал верностью, заботой и любовью (это было заметно по взгляду, который он не скрывал даже на снимках), поэтому семью Берговиц называли идеальной.

Называли раньше.

Потому что два года назад Холли Камрин-Берговиц погибла в автокатастрофе. Я даже вспомнила тот случай, о нем буквально кричали все газеты и телепередачи. Кто-то твердил, что это была не случайность и ее убили, кто-то злорадствовал, кто-то сочувствовал — равнодушные были в меньшинстве. Но после этого идеальный образ семьи Берговиц стал рушиться.

В основном из-за старшей дочери, которая, судя по статейкам папарацци, не переняла ни отцовской сдержанности, ни материнской доброты и всепрощения. Чего стоит скандал в одном из ресторанов, где Фелиса встречалась со своими школьными подругами. Она швырнула на пол тарелку с салатом, который показался ей невкусным. Было еще участие в уличных гонках, арест за драку и много чего еще.

После определенной статьи я захлопнула ноутбук и наконец-то осознала, что Нат вкладывал в понятие «золотые» детишки.

Но рвать волосы на голове и вопрошать: «На что я вообще подписалась?!» — мне совершенно не хотелось. А хотелось перестать подглядывать за Фелисой в замочную скважину сплетен и составить собственное мнение о своем боссе.

Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать об этом в желтой прессе.

На что подписалась, на то подписалась. Не в моих правилах сдавать назад. Тем более я не психологом к Берговицам нанималась, а секретарем. Все прописано в контракте.

Да уж, будет непросто, но в своей жизни я справлялась с любыми «непросто», справлюсь и теперь.

С такими мыслями я проснулась в понедельник, с такими отправилась и на новую работу. К слову, мне нужно было приехать в особняк в Рейтери, в район по другую сторону Западного моста, известный тем, что в нем жили только состоятельные киронцы. Я бывала здесь лишь однажды — сопровождала бывшего босса на деловую встречу. Тот дом запомнился мне кичливым интерьером и большими окнами во внутренний двор с бассейном и спиральной водной горкой.

В противовес этому, расположенный на возвышении черно-белый особняк, возле ворот которого остановилось такси, был выполнен в стиле минимализма. Спаянный из кубов, прямых линий, стеклянных прозрачных и глухих, целиком сплошных стен, он не давил показной роскошью. Мне это сразу понравилось, как понравились и деревца с аккуратно подстриженными круглыми кронами вдоль дорожки, ступенями уходящей к парадному входу.

Дождь как раз превратился в морось, и даже не пришлось раскрывать зонтик, чему я была несказанно рада. Скакать на высоких каблуках по лужам — сомнительное удовольствие, а если это делать с зонтом и сумкой-папкой, то получаются те еще акробатические трюки. Из-за пасмурной погоды в нескольких прозрачных кубах-комнатах горел свет, но жалюзи-полоски не позволяли ничего рассмотреть.

Стоило подняться на крыльцо, как передо мной распахнулась дверь.

Сердце дрогнуло не то облегченно, не то разочарованно: меня встречал не сам Ладислав, а его помощница. С виду Майя была сдержанной и собранной, как ее начальник. Только ноты раздражения и нетерпения выдавали настоящие чувства секретаря, которые, впрочем, она даже не пыталась прятать: это ни к чему, когда знаешь, что перед тобой эмпат.

— Готовы приступить к работе? — поинтересовалась Майя после того, как мы обменялись приветствиями.

— Для начала мне стоит познакомиться со своим боссом, — ответила я.

— С этого и начнем. Пойдемте.

Киронка направилась к одной из лестниц, ступени которой были вделаны прямо в стену, а перила вовсе отсутствовали. Мне оставалось поспешить следом, на ходу изучая интерьер: внутри дом оказался таким же черно-белым, как и снаружи. Светлый пол, темные стены и прозрачный потолок, через который просматривались низкие плотные тучи.

Мы поднялись на второй этаж и прошли через стеклянную галерею, потом свернули в коридор, где вообще не было окон, — только впаянные в стены квадратные лампы освещали путь. Казалось, архитектор не мог определиться, хочет он сделать особняк светлым или темным. Или же (меня пронзила внезапная догадка) желал показать два образа его владельцев: Холли и Ладислава.

Да, черный ему точно подходит.

Но пути мне вручили скрепленные листы бумаги.

— Это обычное расписание дня Фелисы. Примерное расписание, потому что она любит быть непредсказуемой.

Я уже представляла, что значит это «примерное». По статьям в газетах.

Мы поднялись еще по одной лестнице, и Майя постучала в ближайшую дверь.

— Не заперто! — выкрикнули изнутри.

Я глубоко вдохнула и собиралась шагнуть в комнату, но секретарь выставила руку вперед, преградив мне путь.

Хм.

— Листер Берговиц очень любит дочь, сказала она. — Имейте это в виду.

— Хорошо, когда родители заботятся о своих детях, — ответила я вежливо, выдерживая ее прищур.

Но руку Майя не опустила.

— Если не удержишься на этой должности, не рассчитывай, что он предложит тебе другую работу.

Простите, что?

Приехали! Она ревнует Берговица ко мне? Или ревнует его ко всем? Интересно, он с ней спит? Судя по эмоциям, вполне возможно. Либо у нее неразделенная любовь… Ой, нет! Меня это точно не касается, вот совсем. И Берговиц в том самом смысле мне не нужен, неприятности на новой работе — тоже.

Но не иначе чокнутый лакшак дернул за язык поинтересоваться:

— А если удержусь?

Сейчас мы были на равных, у нее свой босс, у меня — свой. Так что делить-то? Я не собиралась перед ней пасовать, и вообще работать сюда пришла, поэтому настрой у меня был тоже рабочий.

Секретарь мигом отдернула руку, ее гнев вспыхнул с такой силой, что отразился легкой болью в висках и заставил выставить еще один блок ментальной защиты. В глазах Майи сверкнуло удовлетворение, видимо, заметила, что я поморщилась. Она отступила, и мы наконец-то вошли внутрь.

Не знаю, чего я ждала от комнаты богатой девушки. Либо продолжения сдержанного стиля особняка — черно-белой палитры и музейной безупречности, либо крикливой безвкусицы, которой страдают все тинейджеры. Впрочем, кое-что общее с другими личными комнатами подростков у спальни Фелисы было — в них давно никто не убирался.

Как сказал бы Нат, здесь царил творческий беспорядок, а если по-простому — бардак. Хотя мой будущий босс определенно занимался творчеством: я едва не споткнулась о рулоны ткани, валяющиеся прямо на полу, обошла раскрытые швейные ножницы, разбросанные мелки и линейки, наткнулась на манекен. Последних было несколько, из-за этого довольно большая комната казалась тесной. Не спасало даже окно во всю стену, открывающее вид на утопающий в тумане Западный мост.

В отличие от остального дома эта спальня поражала не только беспорядком, но и всевозможным буйством красок, подсвеченным многочисленными лампами. Манекены были выряжены в разные юбки и блузки, в брюки и куртки с ярким принтом. Я словно попала в дизайнерскую мастерскую, а не в комнату девочки. Ото всего этого разбегались глаза, поэтому я не сразу заметила хрупкую фигурку, склонившуюся над столом у окна.

Фелиса устроилась на высоком стуле. Длинные высветленные волосы закрывали часть лица, тонкие запястья украшали кожаные браслеты, длинная майка, из-под которой выглядывал черный топ, заменяла ей платье.

— Чего надо? — спросила девчонка, даже не оторвавшись от листов бумаги, на которых что-то выводила карандашом.

И хотя ее прервали, я не чувствовала раздражения или недовольства, скорее дочери Берговица было не до нас.

Майя выступила вперед:

— Фелиса, твой отец попросил меня представить тебе твоего секретаря. Ее зовут Лилиан Рокуш.

Я дежурно улыбнулась, но девчонка только погрызла край карандаша и кивнула:

— Ага.

И это все?

Не знаю, кто почувствовал себя более нелепо, я или Майя. Несмотря на независимый вид, раздражение и замешательство помощницы просто витало в воздухе.

— Тебе стоит рассказать лисс Рокуш о ее обязанностях, обсудить твое расписание…