Черные орхидеи (сборник)

Я сбросил пальто, закрепил ворот и манжеты из вулканизированной материи на водолазном костюме, надел на плечи баллон с кислородом, подтянул потуже ремни, взял в одну руку маску, а в другую — куртку, штаны и шляпу и сошел осторожно в надувную лодку, которую экипаж тем временем успел спустить на воду.

Эндрю сел на корме этого неустойчивого суденышка, не выпуская из рук каната, соединявшего нас с «Матепаном», и, как только я уселся, оттолкнулся от парусника. Поднявшаяся волна быстро понесла нас в угрюмый мрак под площадкой. По мере того как мы продвигались вперед, Эндрю разматывал канат. Грести в надувной лодке во время зыби достаточно трудно, но грести в конкретном направлении, и причем против волны, намного труднее. Пожалуй, легче будет вернуться на «Матепан», подтягиваясь на канате и перехватывая его руками.

Наконец мы подобрались вплотную к танкеру, но все еще оставались в глубокой тени — танкер стоял у самых опор, но, так как над опорами нависла площадка футов на десять-двенадцать, свет прожектора, стоявшего на площадке у крана, падал лишь на верхнюю палубу. Все остальное было окутано темнотой, исключая светлое пятно на кубрике, куда падал луч света, проникая через прямоугольное отверстие в нависавшей над нами площадке. Через это отверстие сверху опускалась металлическая лестница, похожая на пожарную. Она, как я предположил, могла подниматься или опускаться в зависимости от высоты волны.

Все это было как будто подготовлено для меня! Танкер низко сидел в воде, и мне хорошо были видны ребристые баки. Я вынул из кармана маленький фонарик и взобрался на борт. Вокруг было темно. Все огни были погашены. Очевидно, решили, что сигнальных огней с буровой вышки будет достаточно.

В кубрик, приподнятый над палубой, вели раздвижные вертикальные двери. Я тихонько отодвинул задвижку и приоткрыл одну из этих дверей настолько, чтобы просунуть руку с фонариком и голову. Я увидел бочки, банки с краской, канаты, тяжелые цепи — что-то вроде кладовой боцмана. Для меня там не было ничего интересного. Я снова закрыл дверь на задвижку и отправился дальше.

Путь мой лежал на корму, между баками. Все палубное хозяйство, казалось, заполнили люки с большими скобами, торчащими под всевозможными углами, трубы всевозможной толщины и различной высоты, краны, большие колеса, чтобы поворачивать эти краны, и противные выпуклые вентиляторы. Мне кажется, я ухитрился стукнуться обо все эти предметы — или головой, или коленями, или лодыжкой. Это было все равно что пробираться сквозь девственные джунгли. Тем не менее я преодолел их, зная наверняка, что на этой палубе нет ни одного люка, в который могло бы провалиться что-нибудь вроде человеческого тела.

На корме я тоже нашел мало интересного. Там большая часть была занята каютами. Один из отсеков под палубой был застеклен. Я осветил фонариком — машинное отделение. Этот отсек можно было исключить. И палубу — тоже.

Эндрю терпеливо ждал в лодке. Я скорее почувствовал, чем увидел его вопросительный взгляд и отрицательно покачал головой. Мог бы и не качать — мой ответ уже был ясен и из того, что я надел водолазный шлем и кислородную маску. Он помог мне закрепить вокруг пояса спасательный шнур. И это отняло у меня целую минуту. Нашу резиновую шлюпку так качало и побрасывало, что пришлось одной рукой поддерживать друг друга, и только по одной руке осталось для работы.

С кислородными баллонами максимальная глубина, на которую я мог опуститься, не рискуя жизнью, составляла 25 футов. Танкер сидел в воде футов на пятнадцать, так что у меня было кое-что в запасе.

Подводные поиски какой-то проводки, или проволоки, или вообще чего-нибудь, подвешенного на проволоке, оказались легче, чем я думал, ибо даже на глубине пятнадцати футов влияние зыби почти не чувствовалось. Эндрю отпускал шнур, приноравливаясь к каждому моему движению так ловко, как будто он всю жизнь только этим и занимался, да так оно, собственно говоря, и было. Я дважды обследовал погруженную в воду часть корпуса, держась вплотную к танкеру, вглядываясь в каждый фут при помощи мощного подводного фонаря. Во время второго осмотра я увидел огромную мурену, которая вдруг выплыла из тьмы и ткнулась головой со зловещими немигающими глазами и хищными зубами прямо в стекло моего фонаря. Я даже дважды направил на нее луч света, и она, вильнув плавниками, исчезла. Но это было и все, что я увидел.

Когда я вынырнул из глубины и поднялся в шлюпку, то почувствовал, что страшно устал. Конечно, пятнадцать минут энергичного подводного плавания с кислородными приборами утомили бы каждого, но я слишком хорошо знал, найди я то, что искал, я не почувствовал бы ни малейшей усталости.

Я слишком много поставил на то, чтобы найти то, что искал, — либо на судне, либо под ним. И теперь я был подавлен и разочарован. Мной овладело ощущение усталости, безнадежности и холода. Перед моими глазами всплыли: потрескивающее пламя в камине, чашка дымящегося кофе и теплая постель. Подумал я и о Германе Яблонском, который мирно спит сейчас на широкой кровати красного дерева в генеральском доме… Я сорвал с лица маску, сбросил ласты, окоченевшими пальцами натянул ботинки, перебросил куртку и шляпу на палубу танкера и вскарабкался туда и сам. Тремя минутами позже, уже облаченный в свою одежду, из-под которой с водолазного костюма капала вода, как с одеяла, вытянутого прямо из стирального бака, я взбирался по лестнице на площадку, нависшую над моей головой на высоте ста футов.

Большая темная туча погасила последние отблески мерцающих звезд, но это мало мне помогло. Я почему-то считал, что освещавший лестницу фонарь намного слабее, чем он оказался в действительности, — просто его яркость поглощала темнота; но когда я был уже футах в десяти от площадки, этот фонарь превратился в прожектор. А что, если у выхода на площадку стоит стража? Что я им скажу? Что я второй механик с танкера и страдаю бессонницей? Или придумаю какую-нибудь другую версию? А в это время с моего водолазного костюма будет стекать вода, образуя лужицу, а мой визави будет с интересом смотреть на блестящий край прорезиненной материи — именно там, где у нормальных людей находится воротник и галстук.

Кроме того, я был безоружен и в то же время имел все основания полагать, что любой человек, так или иначе связанный с генералом Рутвеном и Вайландом, вставая утром с постели, прежде чем надеть носки, натягивает на себя кобуру. Во всяком случае, все те, которых я уже видел, представляли собой ходячий арсенал! Что будет, если я окажусь под дулом автомата? Броситься обратно вниз и дать им полную возможность расстрелять себя?.. Таким образом, я пришел к выводу, что любой хоть немного здравомыслящий человек должен при подобных обстоятельствах начать спуск вниз. Я поднялся наверх.

Там никого не было. Лестница завершалась подобием алькова, закрытого с трех сторон: с одной стороны — краем площадки, с двух других стальными переборками. Четвертая выходила прямо туда, где возвышался кран. Она была ярко освещена, и я слышал лязганье работавшей машины и голоса рабочих не более чем в тридцати футах от себя. Мысль о том, чтобы пройти сразу к ним и затеряться среди них, не показалась мне самой удачной, и я стал искать какой-нибудь другой путь. Я нашел его сразу же: это были металлические ступеньки, вделанные в одну из стальных переборок. Они возвышались футов на двенадцать и находились сбоку от меня.

Я опять полез наверх, прижимаясь к ступенькам, выбрался на площадку, отполз на несколько ярдов и затем встал, прячась за одну из гигантских опор. Теперь передо мной открылась вся панорама этого удивительного сооружения.

В сотне ярдов к северу от меня, на более широкой приподнятой площадке в виде платформы, возвышалась сама буровая вышка, еще более массивная на вид, чем с моря. Вокруг нее сновали люди. Под платформой, очевидно, размещались мощные механизмы, источник энергии. Платформа меньших размеров, на которой я как раз находился, была свободна от каких-либо сооружений, имела полукруглый выступ, выдававшийся над водой с южной стороны. В первый момент я не понял назначения этого свободного пространства, но затем в памяти будто включился какой-то рычаг: ведь Мэри Рутвен как-то сказала мне, что генерал прибывает иногда на Икс-13 на вертолете. А вертолету, разумеется, нужна посадочная площадка. Значит, этот выступ над морем и является ею.

В проеме между обеими платформами, на площадке у буровой скважины, почти прямо подо мной, рабочие с помощью огромной лебедки передвигали огромные бочки, откатывая их вдоль высокой переборки. Поскольку нефть перекачивали только по нефтепроводам, в этих бочках могла быть только «грязь» — химическая смесь баритов, которую использовали при прессовке цемента, образующего внешнюю обшивку скважины.

Во всю ширину площадки тянулся целый ряд отсеков-складов, где хранились эти бочки. Отсеки по большей части были открыты. Если то, что я искал, действительно находилось на нефтебазе, оно должно находиться именно здесь.

Я добрался до края южной платформы, нашел еще одну лестницу и спустился на площадку у буровой скважины. Теперь мне было уже не до осторожности и не до игры в прятки: не говоря уже о том, что моя осторожность теперь возбудила бы только подозрения, огромную важность приобрел и фактор времени. Погода действительно портилась. Ветер сейчас уже был вдвое сильнее, чем полчаса назад, и если так пойдет и дальше, то капитан Занмис влезет от ярости на верхушку мачты. Возможно, он даже вынужден будет уйти без меня. Мысль об этом не улучшила мое настроение. Поэтому я просто-напросто выбросил ее из головы и направился к ближайшему отсеку.

Дверь была заперта на тяжелую стальную задвижку. Я отодвинул ее, открыл дверь и вошел. Внутри было темно, но мой фонарик сразу нашел выключатель. Я зажег свет и огляделся.

Отсек был, пожалуй, футов сто в длину. По обе стороны были сложены три или четыре дюжины труб. На конце каждой имелись глубокие отметины или вмятины, оставленные какими-то металлическими когтями. Секция бура. И больше ничего. Я выключил свет, вышел, закрыл за собой дверь на задвижку и… в тот же момент почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку.

— Вы что-то ищете, приятель? — спросил глубокий, грубый и не допускающий шуток голос, так же сильно напоминающий об Ирландии, как и ветка трилистника.

Я медленно, но не слишком медленно повернулся, обеими руками стянул на груди отвороты своей куртки, словно защищаясь от ветра и редкого, холодного дождя, который начал сыпаться на платформу словно через сито, бледно поблескивая в лучах лампионов и вновь пропадая во тьме. Передо мной стоял человек средних лет, небольшого роста, но крепкого телосложения, с обветренным лицом, которое могло быть и добрым, и свирепым, в зависимости от обстоятельств. В данную минуту перевес был немного в сторону свирепости, но только немного.

Я решил пойти на риск.

— По правде говоря, ищу. — Я и не пытался скрыть свой британский акцент, напротив: я даже акцентировал его. В Штатах заметный, подлинно британский акцент не вызывает подозрений — в худшем случае вас примут за человека, у которого не все дома, и отнесутся к вам с сочувствием. — Прораб велел мне обратиться к… ну, к этому… бригадиру подсобников. Это вы?

— В рай! — буркнул он. Я понял, что это должно означать: «А ну вас к Богу в рай». Но полный лексический шедевр оказался ему не под силу. Было видно, как он напряженно размышлял. — Выходит, мистер Джеральд велел вам отыскать меня?

— Вот именно… Ужасная ночь, верно? — Я надвинул шляпу на глаза. — Вот уже не позавидую вашим рабочим…

— Если вы искали меня, то зачем шарили в этом отсеке?

— А-а! Вот вы о чем! Я просто увидел, что вы заняты, а так как я подумал, что, возможно, найду, раз он потерял…

— Кто потерял? И где? — Он был воплощенным терпением.

— Да генерал! Генерал Рутвен! Портфель с очень важными бумагами. И очень срочными. Вчера был тут, будто вы не знаете, был… Дайте подумать… Ну да, днем, когда получил это подлое известие…

— Получил? Что получил?

— Ну, когда он узнал, что его дочь похищена. Он сразу сел в вертолет, совершенно позабыв про портфель, и…

— Понял… Вы говорите, очень важные бумаги?

— Очень. Генерал Рутвен говорит, что оставил портфель в каком-то помещении. Такой большой, сафьяновый, с золотыми буквами К.С.Ф.

— К.С.Ф? Но мне показалось, что вы сказали, будто это — портфель генерала?!

— Бумаги генерала! Бумаги! А портфель мой… Я Фарнборо, его личный секретарь… — Было почти невероятно, что один из множества бригадиров, ведающих подсобными рабочими, знал имя его секретаря.

— Значит, вы говорите, К.С.Ф.! — Подозрительность и свирепость исчезли, уступив место широченной улыбке. — Не Клод Сесиль случайно?

— Одно из моих имен действительно Клод, — сказал я спокойно. — И я не вижу в этом ничего смешного!

Я правильно оценил ирландца. Он тотчас же преисполнился раскаяния.

— Простите меня, мистер Фарнборо. Болтаю, не подумав… Не хотел вас обидеть… Может быть, я и мои парни помогут вам искать?

— Я был бы вам очень признателен.

— Если он там, мы его мигом обнаружим.

Он пошел отдавать распоряжение своей бригаде, но меня не интересовали результаты поисков портфеля. Мое единственное желание заключалось в том, как бы побыстрее исчезнуть с этой платформы. Они наверняка не найдут никакого портфеля, да и вообще ничего не найдут… А рабочие открывали двери одного отсека за другим, с удалью людей, которым нечего скрывать. Я даже не заглянул ни в один отсек: сам факт, что они были не на замке и что туда мог входить свободно любой из них в присутствии постороннего, был для меня достаточным доказательством, что в них не могло быть ничего спрятано. И не говоря уже о том, что такое количество людей просто невозможно было заставить хранить молчание, было видно за милю, что этот простодушный ирландец никогда бы не впутался в какую-нибудь преступную деятельность. Существуют люди на свете — вам достаточно взглянуть на них и заговорить с ними, и вы сразу почувствуете, что это за человек. Бригадир подсобников был как раз один из таких людей.

Я мог бы ускользнуть и спуститься по лестнице вниз еще до того, как закончится поиск, но это было бы глупо. Поиски потерянного портфеля были бы сущим пустяком по сравнению с поисками исчезнувшего К. С. Фарнборо. Люди могли бы, например, предположить, что я свалился с площадки в море, и мощные прожектора уже через минуту обнаружили бы «Матепан». А даже если бы я успел подняться на борт «Матепана», в мои планы вовсе не входило сейчас покинуть Икс-13. Кроме всего прочего, я не хотел, чтобы на берегу стало известно, что некто, выдававший себя за личного секретаря генерала, зачем-то шатался по нефтебазе.

Но что мне делать? Когда закончатся поиски портфеля? Очевидно, бригадир будет ждать, что я пойду обратно к буровой вышке, где находятся административные помещения, и сообщу о своей неудаче м-ру Джеральду. Но если я действительно пойду туда, то путь отступления к лестнице будет начисто отрезан. Странно, что бригадиру до сих пор не пришло в голову спросить, каким образом я попал на Икс-13, ведь он должен бы знать, что за последние часы с берега не было ни вертолета, ни катера. А это означало бы, что я нахожусь на Икс-13 уже несколько часов. Но в таком случае почему я так долго мешкал и не заявил о пропаже ценных бумаг?

Наконец они закончили свои поиски, заперли двери, и бригадир направился ко мне, как вдруг зазвонил телефон на одной из перегородок. Он направился к телефону. Я же двинулся в самое темное местечко, которое только мог найти, и застегнул куртку на все пуговицы до самой шеи. Это, во всяком случае, не могло возбудить подозрений: ветер крепчал, а площадку поливал холодный дождь под углом почти 45 градусов. Бригадир повесил трубку и подбежал ко мне.

— Мне очень жаль, мистер Фарнборо, но мы ничего не смогли поделать. Вы уверены, что он забыл его здесь?

— Уверен, мистер… гм…

— Каррен. Джо Каррен… Так вот: сейчас его здесь нет. И мы не можем больше заниматься поисками. — Он нахохлился, глубже уйдя в свою черную прорезиненную куртку. — Надо идти выволакивать эту проклятую штуку!

— О да, конечно, штуку! — вежливо согласился я.

Он усмехнулся и объяснил:

— Бур… Его надо вытащить и сменить.

— В такую ночь и на таком ветру? Ведь на это нужно время?.

— Конечно. Некоторое время займет. Часов шесть, если повезет. Ведь этот бур уходит вглубь на две с половиной мили, мистер Фарнборо.

Я издал возглас удивления, хотя мне больше всего хотелось издать возглас облегчения — ведь именно это чувство я сейчас испытывал. У мистера Каррена, которому предстояло работать шесть часов в такую ненастную погоду, было достаточно и своих забот, чтобы еще беспокоиться о каком-то приблудном секретаре.

Он собрался идти. Его рабочие уже прошествовали впереди, всей ватагой поднялись на северную платформу.

— Идете, мистер Фарнборо?

— Еще нет. — Я кисло улыбнулся ему. — Пойду посижу под прикрытием лестницы и соображу, что мне ответить генералу… — На меня нашло вдохновение. — Видите ли, он звонил сюда буквально пять минут назад. Вы же его знаете! Один Бог ведает, что ему теперь сказать!

— Н-да… Задачка! — Но он уже не думал обо мне — мысли его были там, у буровой вышки. — Ну, всего хорошего!

— Всего хорошего! И спасибо вам! — Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, а две минуты спустя уже был в надувной шлюпке. Еще через две минуты я был на борту «Матепана».

— Долго же вы там пропадали, мистер Тэлбот! Очень долго! — упрекнул меня капитан Занмис. Его маленькая и взволнованная фигурка, казалось, не двигалась, а прыгала в темноте, хотя нужно было быть настоящей обезьяной, чтобы умудриться присесть на таком суденышке, не свалившись за борт при первом же толчке. Шум мотора был теперь намного громче: капитану приходилось не только удерживать «Матепан» на надлежащем расстоянии от колонны, но и сопротивляться действию волн, которые то поднимали судно, то низвергали его в пенящуюся бездну.

— Ну, как, успешно? — прокричал капитан мне на ухо.

— Нет!

— Та-ак… Печально! Но ничего не поделаешь, мы должны немедленно уходить.

— Еще десять минут, Джон! Всего десять минут! Это ужасно важно!

— Нет! Мы должны немедленно уходить. — Он уже открыл рот, чтобы дать приказ отчаливать, но я схватил его за руку.

— Вы боитесь, капитан Занмис? — Это был подлый вопрос, но я был в отчаянии.

— Начинаю бояться, — ответил он с достоинством. — Все мудрые люди знают, когда надо начинать бояться, а я еще смею надеяться, что я — не дурак, мистер Тэлбот! Бывают минуты, когда не бояться — значит быть эгоистом. У меня шестеро детей, мистер Тэлбот.

— А у меня трое!.. — На самом деле у меня не было ни одного… Теперь не было. И я даже не женат. Теперь…

Долгую минуту мы стояли друг против друга, уцепившись за мачту, в то время как «Матепан» то вздымался, то зловеще кренился в почти непроглядной тьме под нависшей над нами площадкой. Но кроме свиста насыщенного дождем ветра в снастях ни один звук не нарушал безмолвия этой долгой минуты. Я изменил тактику.

— От этого зависит жизнь людей, капитан Занмис. Не спрашивайте, откуда я знаю это, но я это знаю. Неужели вы хотите, чтобы пошли разговоры, что капитан Занмис не захотел подождать десять минут и из-за этого погибли люди?

Снова тишина, лишь звук дождя, падающего в волнующуюся тьму за кормой, потом последовал ответ капитана:

— Десять минут! И ни одной минутой больше!

Я быстро сбросил ботинки и верхнюю одежду, проверил, все ли в порядке, надел маску и, спотыкаясь, пошел на нос, снова вспомнив, сам не знаю, по какой причине, Германа Яблонски, спящего сном праведника на своей кровати красного дерева. Я выждал, пока поднялась особенно высокая волна, и, когда она проходила мимо носа «Матепана», спустился глубоко в воду, шагнув прямо в море, и схватился за канат, которым «Матепан» был привязан к колонне.

Перебирая руками по канату, я приблизился к опоре. Расстояние было не более двадцати футов, но меня так швыряло и бросало, что, не будь я в маске, я бы досыта наглотался морской воды. На опору меня бросило еще до того, как я успел сообразить, что я добрался до нее, и я выпустил канат и попытался ухватиться за опору. С таким же успехом я мог бы попытаться обнять железнодорожную цистерну, ибо их диаметры были примерно одинаковы.

Меня чуть не отнесло, но я вовремя успел ухватиться за канат и, держась за него, обогнул огромную стальную колонну слева. Это было нелегко. Каждый раз, как нос «Матепана» поднимался вместе с кормой, канат натягиваяся и крепко прижимал мою руку к колонне, но, пока мои пальцы целы, я не обращал на это внимания. Когда мне удалось повернуться к волне спиной, я выпустил канат из рук, нырнул и стал спускаться вдоль опоры в глубину, подобно тому, как конголезский мальчик спускается по стволу высокой пальмы. Эндрю так же ловко орудовал шнуром, как и раньше. Десять футов — ничего! Двадцать — ничего! Тридцать — ничего!.. Сердце уже стало учащенно биться, голова кружиться — я уже достиг той глубины, на которой пребывание в такой маске, как моя, становится опасным для жизни. Я быстро поплыл наверх и, когда до поверхности оставалось футов пятнадцать, немного отдохнул, держась за опору — как кошка держится за ствол дерева, когда не может опуститься вниз.

От десяти минут, подаренных мне капитаном, оставалось только пять. Время мое истекало… И все-таки это должна быть именно та нефтебаза! Иначе и быть не могло! Сам генерал сказал это, а он не стал бы лгать человеку, у которого не было ни единого шанса спастись. А если даже я мог усомниться в словах генерала, то человек с тяжелой поскрипывающей походкой, тот, что принес в комнату поднос с напитками, уже окончательно убедил меня в правильности моего предположения.

И тем не менее я ничего не нашел ни на танкере, ни под ним. Не было ничего и на самой платформе — я мог бы в этом поклясться! А если этого не было на площадке, значит, оно должно было находиться под площадкой и в этом случае должно быть прикреплено проволокой или цепью. А эта проволока или цепь должна быть прикреплена под водой у одной из этих гигантских опор, которые поддерживали площадку.

Я старался мыслить как можно быстрее. Какую же из четырнадцати опор они могли использовать? Почти наверняка можно исключить восемь опор, которые держат площадку с буровой вышкой, — там слишком активная деятельность, много света, слишком много глаз и вообще слишком опасно. Следовательно, это должны быть опоры, поддерживающие площадку для вертолета, под которыми и пришвартовался «Матепан», а точнее — ведь я должен был как можно точнее локализовать район моих поисков, ибо оставались считанные минуты, — на стороне, выходящей в море, а не на стороне, ближайшей к берегу, поскольку со стороны берега была всегда опасность появления какого-нибудь судна.

Я уже обследовал среднюю из трех опор, обращенных в сторону открытого моря, — ту, у которой был пришвартован «Матепан». Вопрос о том, какую из двух оставшихся мне осмотреть, решился сразу же с помощью очень простого обстоятельства: мой спасательный шнур обвился вокруг левой угловой колонны. Я поднялся на поверхность, дернул шнур два раза, давая знать, что его следует немного отпустить, оттолкнулся и поплыл к угловой опоре.

Теперь я понял, что именно беспокоило капитана Занмиса: в его распоряжении было только сорокафутовое судно в сорок лошадиных сил — и оно должно было противостоять силам ветра и моря, силе неуклонно увеличивающихся волн, на которых уже появились белые барашки. А я располагал только самим собой, и этого было далеко недостаточно. Груз вокруг пояса почти не помогал при таком волнении, и я почти выбился из сил, пока сумел преодолеть эти 15 ярдов, которые отделяли одну опору от другой. И тем не менее я их преодолел.

Преодолел! Очутившись у другой опоры со стороны моря и пригвожденный к ней волной, я, подобно крабу, стал спускаться по ее поверхности вниз. На этот раз мне было легче, так как моя рука почти сразу же нащупала в металле ряд широких и глубоких, слегка изгибающихся борозд. Я не инженер, но я знал, что это должны быть «червяки», которые помогают с помощью зубчатого колеса с механическим приводом поднимать или опускать эти опоры.

Мое погружение чем-то напоминало спуск с отвесной скалы, в которой высечены ступеньки. Через каждый фут или два я останавливался и шарил, насколько хватало рук, но ничего не находил — ни выступа, ни проволоки. Ничего, кроме гладкой и довольно илистой поверхности. Упорно и терпеливо я заставил себя погружаться все ниже и ниже, все сильнее ощущая давление водной толщи и тяжесть дыхания. Где-то на глубине сорока футов и сказал себе: «Все!» Если у меня лопнут барабанные перепонки или разорвутся легкие, это никому не принесет пользы! Никому не поможет! Я сдался и поплыл наверх.

Перед тем как вынырнуть на поверхность, я остановился, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Я понял, что глубоко разочарован, — видимо, я подсознательно надеялся на этот последний шанс больше, чем сам отдавал себе в этом отчет вначале… Утомленный, я прислонился головой к колонне и с холодной безнадежностью подумал, что все придется начинать сначала. Меня охватила усталость, смертельная усталость. И вдруг в одно мгновение усталость исчезла, как будто ее никогда и не было.

Эта огромная стальная колонна жила! Она звучала! И в этом не было никакого сомнения… Вместо того чтобы быть безмолвной и мертвой, она словно дышала…

Я быстро сдвинул свой водолазный шлем, закашлялся, чуть не захлебнулся проникшей под маску водой и плотнее прижался ухом к холодной стали.

Колонна словно вибрировала от глухого резонирующего звука, и я ощущал на своем виске эту вибрацию. Наполненные водой колонны не вибрируют от какого-либо звука. Они вообще не звучат. Но эта звучала! Без всякого сомнения. В ней не было воды, в ней был воздух! Воздух! Я мгновенно узнал этот своеобразный звук, я не мог не узнать его. Это ритмичное усиление и ослабление звука по мере того, как мотор ускорял и замедлял работу, сопровождало меня как неотъемлемая часть моей профессиональной деятельности — внутри колонны работал воздушный компрессор, и причем большой мощности! Воздушный компрессор в глубине моря, внутри одной из опорных колонн передвижной нефтебазы, сооруженной в открытых просторах Мексиканского залива. В этом не было сомнения. Решительно никакого сомнения. Я прислонился лбом к металлической поверхности, и мне почудилось, как будто эта вибрация — настойчивый и вопиющий голос, пытающийся сказать мне нечто важное, что-то очень и очень важное — лишь бы я захотел выслушать его. И я слушал… Полминуты, может быть, минуту — и внезапно все встало на свои места и приобрело смысл. Это был ответ на мой вопрос, о котором я даже и не мечтал. И даже ответ не на один вопрос, а на многие вопросы. Я не сразу догадался, что это — ответ, что это должен был быть ответ, но зато когда догадался, то у меня больше не осталось и тени сомнений.

Я сильно дернул шланг три раза, и через минуту меня подняли на «Матепан». Подняли быстро и бесцеремонно, словно мешок с углем, и не успел я снять кислородный баллон и маску, как капитан Занмис уже прорычал, чтобы отчаливали, завел мотор и круто повернул руль. «Матепан» злобно запыхтел, выходя на простор волн и преодолевая толщу воды, тучи пены и брызг, а затем, повернувшись кормой к ветру и выровняв курс, направился к берегу.

Десять минут спустя, когда я стянул с себя водолазный костюм, обтерся полотенцем, переоделся и допивал уже второй стакан бренди, в каюте появился капитан Занмис. Он улыбался — то ли от удовольствия, то ли от чувства облегчения. Судя по всему, опасность миновала. И в самом деле, несомый волнами «Матапан», идя кормой к волне, почти не испытывал качки и чувствовал себя вполне надежно при такой погоде. Капитан налил себе с наперсток бренди и впервые с той минуты, как меня втащили на борт, обратился ко мне:

— Ну как, успешно?

— Да… — Я подумал, что такой краткий ответ может обидеть его, и добавил: — Большое спасибо, капитан Занмис!

Он словно засветился улыбкой.

— Вы очень деликатны, мистер Тэлбот. И я благодарен вам за эти слова. Но благодарить вам надо не меня, а нашего доброго друга, который хранит нас всех — всех тех, кто охотится за губками, всех тех, кто в море.

Он чиркнул спичкой и засветил фитилек, который плавал в наполненном маслом керамическом сосуде, стоявшем перед окантованным изображением Святого Николая.

Я кисло посмотрел на него. Я, конечно, уважал его набожность, ценил его чувства, но я подумал, что он мог бы зажечь свою лампадку и пораньше.

Глава 6

Было ровно два часа ночи, когда капитан Занмис ловко подал «Матепан» к деревянной пристани, от которой мы отчалили. Небо было совсем темным и ночь так черна, что трудно было различить, где море, а где суша. По крыше каюты барабанил дождь, но я должен был ехать и вернуться в генеральский дом, основательно посоветоваться с Яблонским и просушить свою одежду. Все остальные мои вещи застряли в «Ла Контессе», и кроме костюма, который был на мне, у меня больше ничего не было. А к утру он должен быть совершенно сухим. Не мог же я рассчитывать на то, что не увижу никого до вечера, как это случилось накануне. Генерал сказал мне, что объяснит мне задачу, которую я должен буду для него выполнить, через 36 часов, и этот срок истекал в восемь часов утра. Правда, команда «Матепана» одолжила мне длинную куртку на меху, чтобы я мог хоть как-нибудь закутаться и защититься от дождя. Я надел ее поверх своего дождевика — она была мне мала, и я чувствовал себя в ней как в смирительной рубашке, — пожал всем руки и, поблагодарив их за все, что они для меня сделали, отправился в путь.

В четверть третьего, сделав лишь краткую остановку у телефонной будки, я остановил машину на том же самом месте, где брал ее, и зашлепал по дороге, ведущей к дому генерала. Пешеходной дорожки тут не было, ибо немногие люди, которые жили в этой уединенной части прибрежной полосы, не нуждались в тротуарах, а придорожные канавы вздулись, как реки, и грязная вода, переливаясь через край, хлюпала у меня под ногами. Интересно, как мне удастся просушить ботинки, чтобы к утру они имели приличный вид?