Черные орхидеи (сборник)

— Так было задумано… Все сообщения международной полиции и сообщения с Кубы были фальшивкой. Но это было сделано при полной поддержке здешней полиции. И холостые выстрелы из «кольта» Донелли, и мнимые засады на дорогах, мнимые погони, мнимые…

— Но… но пробитое пулей ветровое стекло?

— Я велел Мэри пригнуть голову и сам прострелил стекло. Машина, гараж, Яблонски — все это было решено и подстроено заранее.

— Мэри рассказывала мне про Яблонски, — сказал он медленно. Я отметил: «Мэри», а не «мисс Мэри». Возможно, это ничего и не значит, а возможно, он мысленно называл ее так. — Она сказала о нем: мошенник-полицейский! Что, это тоже была маска?

— Тоже. Мы разрабатывали этот план свыше двух лет. Прежде всего нужен был человек, хорошо знающий положение в районе Карибского моря. Таким человеком был Яблонски. Он родился и вырос на Кубе. Два года назад он, будучи полицейским, участвовал в деле об убийстве в Нью-Йорке одного человека. Именно Яблонски придумал все фальшивые обвинения относительно себя самого. Очень остроумная идея: она не только объясняла исчезновение одного из лучших полицейских страны, но и давала возможность проникнуть в среду преступников, если в этом возникнет необходимость. Он работал со мной на Карибском море последние 18 месяцев.

— Рискуя, да? Я хочу сказать, что Куба — второй дом для всех преступников в Штатах, и шансы…

— Он изменил внешность, — терпеливо пояснил я. — Отрастил усы, бороду, перекрасил волосы, надел очки — родная мать не узнала бы.

Наступило долгое молчание. Потом Кеннеди поставил свой стакан на стол и пристально посмотрел на меня.

— Так что же здесь все-таки происходит, Тэлбот?

— Простите меня, но вам просто придется поверить мне на слово. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Моллисон не знает, никто из представителей закона тоже ничего не знает. Они получили соответствующий приказ на этот счет и подчиняются ему.

— Это что-то серьезное?

— Очень серьезное… Послушайте, Кеннеди, никаких вопросов. Я прошу у вас помощи. Если до сих пор не боялись за здоровье мисс Мэри, то сейчас уже пришло время бояться. Думаю, что она знает об отношениях между Вайландом и генералом не больше, чем вы, но я убежден, что она в опасности. Дело может пойти и о ее жизни. Я выступаю против шайки крупных авантюристов, которые поставили на карту очень многое. И чтобы выиграть в этой игре, они совершили уже восемь убийств. А может быть, совершили и больше. Если вы выступите против них, то не исключено, что и для вас это дело закончился пулей в лоб. И все-таки я прошу у вас помощи. Я знаю, что не имею никакого права на это, но прошу. Итак, каков ваш ответ?

Его смуглое лицо слегка побледнело, но только слегка. Мои слова, конечно, не очень-то ему понравились, но если он и испугался, то я этого не заметил.

— Вы умный человек, Тэлбот, — сказал он медленно. — Может быть, даже слишком умный… Не знаю. Во всяком случае, вы не рассказали бы мне всего того, что рассказали, если бы не были уверены, что я соглашусь. Значит, они поставили на карту очень многое? Что же, я тоже не против включиться в эту игру.

Я не стал терять времени, чтобы поблагодарить его за смелость. Человек сует голову в петлю — какие уж тут могут быть благодарности! Вместо этого я сказал:

— Я хочу, чтобы вы не отходили от Мэри. Куда бы она ни пошла, вы должны идти за ней. Я почти уверен, что завтра утром — то есть это уже сегодня утром — мы все отправимся на Икс-13. Мэри почти наверняка отправится с нами. У нее не будет другого выбора. И вы поедете с ней.

Он хотел было прервать меня, но я поднял руку.

— Вы хотите сказать, что вас сняли с этой работы, я знаю это. Тем не менее найдите какой-нибудь предлог явиться в дом. Повидайте Мэри. Скажите ей, что с Валентино этим утром случилось маленькое несчастье, и она…

— Маленькое несчастье? Что вы имеете в виду?

— Не волнуйтесь, — сказал я угрюмо. — Ему это суждено так или иначе. Некоторое время он будет не в состоянии следить за собой, не говоря уже о других. Скажите ей, чтобы она добивалась вашего восстановления. Если она будет действовать настойчиво и даже устроит скандал, то она выиграет. Генерал возражать не станет, да и Вайланд — тоже. Тем более что все это — на один день. Послезавтра вопрос о том, кто ее охраняет, уже не будет его беспокоить. И не спрашивайте, откуда я это знаю. Но готов поспорить, что все будет именно так. — Я помолчал. — Во всяком случае, Вайланд может просто подумать, что она питает к вам слабость. — Он продолжал слушать с непроницаемым лицом, как у индейца, и я добавил: — Я не утверждаю, что это все так и есть на самом деле. Да мне и все равно, но я хочу вам сказать, что Вайланд именно так и может подумать и уступит, принимая также во внимание тот факт, что он не доверяет вам и что его вполне устроит, если вы со всеми вместе будете находиться на нефтяной вышке у него на глазах.

— Хорошо, — он ответил с таким хладнокровием, словно я предложил ему поехать со мной на пикник. Этот парень действительно отлично владел собой. — Я скажу обо всем Мэри. Скажу так, как вы хотите, — он на минуту задумался и потом добавил: — Вы сказали, что я суну голову в петлю. Возможно, так оно и есть. Возможно. Но я иду на это по своей воле и считаю, что это должно побудить вас быть откровеннее со мной. Быть честнее по отношению ко мне.

— А я не откровенен? — я не был раздражен, просто почувствовал смертельную усталость.

— Да. Вы не сказали мне всей правды. Хотите, чтобы я приглядел за дочерью генерала? По сравнению с тем, за чем вы охотитесь, Тальбот, безопасность Мэри для вас ничего не значит. Вы оцениваете ее жизнь не дороже двух центов. Если бы ее безопасность действительно имела для вас какое-то значение, вы могли бы спрятать ее, когда позавчера взяли заложницей. А вместо этого привезли обратно. Вместе с тем, предупредили меня, что ей угрожает серьезная опасность. Хорошо, я не спущу с нее глаз. Но знаю, что понадобился не только для того, чтобы охранять Мэри, а еще для чего-то другого.

Я кивнул.

— Да, вы действительно нужны мне. Я вступаю в это дело со связанными руками. Я — пленник и мне нужен человек, которому смог бы доверять. Я доверяю вам.

— Но вы можете доверять Яблонски, — спокойно сказал он.

— Яблонски мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Потом протянул руку, взял бутылку и налил в стаканы виски. Его губы сжались в тонкую линию, похожую на шрам на загорелом лице.

— Посмотрите, — я кивнул на свои залепленные грязью ботинки. — Это земля с могилы Яблонски. Я зарыл его могилу пятнадцать минут тому назад, перед тем, как пришел сюда. Ему выстрелили в голову из мелкокалиберного пистолета. Пуля угодила точно в переносицу. Он улыбался. Вы слышите? Он улыбался, Кеннеди. Человек не станет улыбаться, зная, что за ним пришла смерть. А Яблонский не видел, что за ним пришла смерть. Его застрелили, когда он спал.

Я дал краткий отчет о том, что произошло с тех пор, как ушел из дома генерала, начиная с моей поездки на Х-13 и кончая моим возвращением сюда… Выслушав все, он спросил:

— Ройял?

— Да.

— Вам никогда не удастся доказать это.

— Мне незачем доказывать, — сказал я, почти не сознавая от усталости своих слов. — Ройял никогда не предстанет перед судом. Яблонский был моим лучшим другом.

Кеннеди отлично знал, что это правда. Он тихо сказал:

— Не хотел бы я, чтобы вы стали охотиться за мной, Тэлбот.

Я допил виски. Теперь оно уже не оказывало на меня никакого эффекта. Я чувствовал себя старым, измученным, опустошенным, мертвым.

Кеннеди заговорил снова:

— Что вы намерены предпринять?

— Предпринять? Намерен занять у вас сухие носки, ботинки и белье. Потом вернуться в дом в отведенную мне комнату, высушить свою одежду, надеть на руки наручники, пристегнуть их к кровати и выбросить ключи. Утром они придут за мной.

— Вы сумасшедший! Почему они убили Яблонски?

— Не знаю, — устало ответил я.

— Вы должны знать, — настаивал он. — Почему они должны были убрать его, если не знали, кем он был в действительности и чем он занимался? Они убили его потому, что почувствовали обман. А если они разоблачили его, должны были разоблачить и вас. Они уже поджидают в комнате, Тэлбот. Им известно, что вы вернетесь, ведь они не знают, что вы нашли труп Яблонски. Как только ступите за порог, получите пулю в лоб. Неужели не понимаете этого, Тэлбот? Господи, неужели вы действительно не понимаете этого?

— Предвидел это давным-давно. Возможно, они знают обо мне, а возможно, нет. Я и сам многого не знаю, Кеннеди. Но может быть и так, что они не убьют меня. Не убьют, пока им нужен. — Я поднялся на ноги. Я уже подготовил себя. Надо возвращаться.

Какую-то секунду казалось, что Кеннеди намерен силой задержать меня. Но, видимо, выражение моего лица заставило его изменить намерения. Он дотронулся до моего рукава.

— Сколько платят за такую работу, Тальбот?

— Гроши.

— А вознаграждение?

— Никакого.

— Тогда, ради Бога, скажите, какое принуждение заставило такого человека, как вы, взяться за эту безумную работу? — его красивое смуглое лицо выражало тревогу и недоумение, он не мог понять меня.

Я и сам не мог себя понять. И я ответил:

— Не знаю… хотя нет, знаю! И когда-нибудь вам расскажу…

— Вы не доживете до того, чтобы иметь возможность рассказать об этом, — угрюмо буркнул он.

Я взял сухие ботинки и белье, пожелал ему спокойной ночи и ушел.

Глава 7

В той комнате, в доме генерала, меня никто не поджидал. Я открыл дверь вторым ключом, полученным от Яблонски, тихо отворил ее и вошел. Никакого выстрела не последовало. Комната была пуста.

Тяжелые портьеры были так же задернуты, как и при моем уходе, но света я тем не менее не включил. У меня действительно был какой-то шанс, что они не знают о моей отлучке, но, если бы кто-нибудь увидел свет в комнате прикованного к кровати человека, они бы тотчас же забеспокоились. Ведь свет мог включить только Яблонски, а он мертв.

С помощью фонарика я фут за футом осмотрел стены. Все было так же, как и раньше, — ничто не изменилось. Если кто и приходил сюда, то никаких следов после себя не оставил. Правда, я не особенно-то надеялся, что кто-то оставит свои следы.

У двери, соединяющей мою комнату с комнатой Яблонски, стоял большой рефлектор. Я включил его на полную мощность и при его тускло-багровом свете разделся, насухо вытерся и перекинул свои брюки и куртку через спинку стула, чтобы они сохли. Натянув на себя белье и носки, взятые у Кеннеди, я запихнул свое собственное в свои промокшие туфли, приоткрыл портьеры и зашвырнул их как можно дальше в кусты, где уже спрятал свою куртку на меху и плащ, перед тем как проникнуть в дом. Даже мой собственный слух не уловил ни звука, когда туфли упали в кусты. Я был почти уверен, что и никто другой ничего не слышал. Стоны ветра и барабанная дробь дождя заглушали все звуки.

Из своего пиджака, от которого уже поднимался пар, я вынул ключи и направился в комнату Яблонски. Может быть, меня поджидают там? Но меня это как-то мало трогало. В комнате никого не было. Она была так же пуста, как и моя. Я подошел к двери в коридор и потянул за ручку. Она была заперта. Постель, как и я ожидал, свидетельствовала о том, что в ней спали. Простыни и одеяло были откинуты и частично свисали на пол. Но никаких следов борьбы не было. Я не увидел также никаких следов насилия, пока не перевернул подушку.

Подушка была разорвана, но не так, как если бы происходила борьба. Должно быть, пуля прошла навылет и порвала подушку. Такого трудно ожидать от пистолета 22-го калибра, но ведь Ройал сегодня пользовался каким-то фантастическим оружием. Я нашел пулю в пуху, которым была набита подушка. Такая неосторожность была несвойственна Ройалу. Я решил позаботиться, чтобы этот крошечный кусочек металла не пропал куда-нибудь. Я буду хранить его, как драгоценный камень.

В ящике стола я нашел лейкопластырь и, стянув с ноги носок, прикрепил пулю под вторым и третьим пальцами. Тут она не будет мешать при ходьбе и в то же время останется в полной сохранности. Ее не обнаружат даже при самом тщательном осмотре, если бы таковой имел место.

Опустившись на четвереньки, я в свете фонарика исследовал ковер. Он был не очень-то ворсистым, но и этого ворса оказалось достаточно: две параллельные бороздки могли быть оставлены только пятками Яблонски, когда его волокли из комнаты. Я поднялся, еще раз осмотрел постель, а также диванную подушку, брошенную в кресло. Я ничего не увидел, но, когда я наклонил голову и понюхал, у меня не осталось больше сомнений: горьковатый запах сгоревшего пороха задерживается в ткани на много дней. Я подошел к маленькому столику в углу, налил в стакан на три пальца и сел, пытаясь представить себе, как все это происходило. Картина происшедшего казалась мне совершенно непонятной. В ней что-то не сходилось. Каким образом, например, Ройал и его сообщник — ибо ни один человек не мог вынести Яблонски без чьей-либо помощи — умудрились проникнуть в комнату? Ведь Яблонски чувствовал себя в генеральском доме как ягненок в волчьей стае, и я был уверен, что он не мог не запереться изнутри. Разумеется, у кого-то мог быть еще ключ, но все дело было в том, что Яблонски неизменно оставлял ключ в двери, и притом так плотно, что никто не смог бы вытолкнуть его или повернуть с противоположной стороны, не произведя шума, от которого Яблонски сто раз бы проснулся. Яблонски был убит во время сна, в постели. Я знал, что, когда он ложился, он надел пижаму. Но когда я нашел его в огороде, он был полностью одет. Зачем же понадобилось его одевать? Это было совершенно бессмысленно, тем более что он весил 240 фунтов. И почему они не воспользовались глушителем? Я точно знал, что они им не воспользовались. С глушителем эти специальные пули не смогли бы пробить дважды черепную коробку. Не была использована и диванная подушка, чтобы заглушить звук выстрела. Правда, с какой-то стороны их можно было понять: комнаты эти расположены в отдаленном крыле, и на фоне штормовой погоды выстрел, возможно, и не был слышен в других частях здания. Но тут было одно «но». Я-то ведь находился в соседней комнате и непременно должен был услышать звук выстрела — я ведь не глухой и не мертвец! Или, может быть, Ройал все-таки обнаружил мое отсутствие? Может быть, он и пришел проверить, все ли со мной в порядке, обнаружил мое отсутствие и понял, что выпустить меня мог только Яблонски? Вот тогда-то он и убил его на месте… Это согласовывалось с фактами, но совсем не согласовывалось с улыбкой на лице убитого.

Я вернулся в свою ванную комнату, перевернул одежду на стуле непросохшей стороной к электрокамину, а потом снова вернулся в комнату Яблонски. Взяв свой стакан, я посмотрел на бутылку с виски. Она была наполнена на три пятых. Это ничего не объясняло. То количество, которое было выпито, ни в коей мере не ослабило бы острую, как нож, бдительность Яблонски. Мне случалось видеть, как Яблонски выпивал за вечер целую бутылку рома (он не любил виски), и единственным следствием этого было то, что он только улыбался еще больше.

Но теперь Яблонски никогда больше не улыбнется. И вот, сидя один почти в полной темноте, лишь при слабом свете электрокамина, проникавшем из соседней комнаты, я поднял свой стакан.

Прощальный тост или все что угодно — называйте это как хотите. Я просто пил за упокой души Яблонски. Я отхлебнул немного, задержав виски на языке, чтобы до конца почувствовать весь богатый букет и вкус старого шотландского виски. Две-три секунды я сидел не шевелясь. Потом поставил стакан, поднялся, быстро подошел к умывальнику в углу комнаты, выплюнул виски и тщательно прополоскал рот.

Это Вайланд позаботился о том, чтобы мы пили виски. После того как вчера вечером Яблонски проводил меня в мою комнату, Вайланд вручил ему запечатанную бутылку виски и стаканы. Вскоре после этого Яблонски налил два стакана, и я уже было поднес свой стакан ко рту, как вспомнил, что пить виски перед погружением под воду с кислородным прибором далеко не самая умная вещь на свете. Яблонски выпил оба стакана, а может быть, выпил и еще после того, как я уже ушел.

Ройалу и его сообщникам не понадобилось взламывать дверь в комнату топором, а если бы даже и понадобилось, то Яблонски все равно ничего бы не услышал. В этой бутылке было достаточно снотворного, чтобы выбить из игры даже слона. Должно быть, он успел только кое-как добраться до кровати, прежде чем окончательно заснул. Я знал, что это глупо, но, стоя сейчас один в безмолвной тишине, я горько упрекал себя за то, что не попробовал из этого стакана. Тут была довольно тонкая смесь «кикки фина» с шотландским виски, но я думаю, я бы сразу разобрался, в чем дело. Яблонски же не был искушен по части виски и, возможно, подумал, что хорошее виски должно быть таким на вкус.

А Ройал, найдя два стакана пустыми, должно быть, решил, что я тоже лежу без сознания. А убивать меня пока что в его планы не входило. Теперь мне стало все понятно. Все, кроме одного, но самого главного: зачем и почему они убили Яблонски? Я не мог найти даже намека на разгадку… Кроме того, проверили ли они, на месте ли я и что со мной? Едва ли. Впрочем, я не поспорил бы по этому поводу даже на пару поношенных ботинок. Сидеть и думать об этом было бесполезно, а я сидел и думал около двух часов. За это время моя одежда высохла или почти высохла. Брюки, правда, были все в морщинках и складках, как ноги слона, но кто мог потребовать безупречной одежды от человека, который вынужден спать одетым? Я оделся, надев все, за исключением куртки и галстука, открыл окно и только собрался выбросить дубликаты ключей — от комнаты и от наручников — в те же кусты, что и все остальное, как вдруг услышал тихий стук в комнату Яблонски.

Я отпрянул на фут и замер. Полагаю, что в подобной ситуации мысль моя должна была бы лихорадочно заработать, но, если говорить правду, после всего пережитого этой ночью и после всех мучительных и тщательных размышлений мой мозг был не в состоянии не только работать, но даже шевелиться. Я просто замер. Жена Лота и то не могла бы быть более неподвижной, чем я. За целые десять секунд ни одна вразумительная мысль не пришла мне в голову. Только один импульс Овладел мной, один-единственный и неодолимый: бежать! Но бежать было некуда. Это наверняка Ройал, этот холодный и спокойный, несущий смерть человек с крошечным пистолетом в руке. Это наверняка Ройал, и он ждет под дверью. Он знал, что я уходил. Он заходил ко мне в комнату, увидел, что меня нет, и понял, что я заодно с Яблонским. Понял он и другое: я обязательно вернусь в этот дом — ведь я проник в него с такими трудностями и опасностями совсем не для того, чтобы удрать из него при первой возможности. Видимо, он решил, что я, уже вернулся, а может быть, даже видел, как я возвращался. Но тогда почему он так медлит? И на этот вопрос у меня был ответ он знал, что я ожидал увидеть здесь Яблонски. Но Яблонски я не нашел, и он, видимо, пришел к мнению, что я решил, будто Яблонски сделал какую-то вылазку, а поскольку я запер дверь на ключ, то он не может использовать свой и вынужден стучать… И вот Ройал стучит. Он рассчитал, что, прождав Яблонски два часа в тревоге и беспокойстве, я брошусь сразу открывать дверь на первый же стук, и тогда он всадит мне между глаз одну из своих пуль. Ибо если они знают, что я работал вместе с Яблонским, то они понимают и то, что я никогда не соглашусь проделать для них ту работу, которую они мне предложили, а следовательно, я им не буду нужен. Значит, мне предназначается пуля в лоб — так же как и Яблонски.

И перед взором моим предстал Яблонски, втиснутый в дешевый упаковочный ящик, — и мой страх исчез. Я понимал, что дело почти безнадежно, но я не стал бояться. И по-кошачьи пробрался в комнату Яблонски, схватил бутылку виски за горлышко, так же неслышно вернулся в свою комнату и тихонько вставил ключ в замок двери, ведущей в коридор. Ключ повернулся почти бесшумно, и в тот же момент я опять услышал стук — на этот раз немного более громкий и более настойчивый. Под этот стук я тихонько отворил дверь, поднял бутылку над головой, готовый нанести удар, и осторожно высунул голову в коридор.

Коридор освещался всего одной тусклой лампочкой, находящейся в другом конце, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы увидеть, что фигура, стоящая у двери Яблонски, не была вооружена. И что это бьгл не Ройал… Это была Мэри Рутвен. Я опустил бутылку и неслышно скользнул обратно в комнату.

Через пять секунд я уже стоял перед дверью комнаты Яблонски и, имитируя хриплый голос последнего, спросил:

— Кто еще там?

— Откройте, пожалуйста! Это я, Мэри Рутвен. Откройте поскорее!

Я быстро впустил ее в комнату. Мне, так же как и ей, совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ее в этом коридоре. Сам я стоял за дверью, когда она входила, а потом быстро закрыл за ней дверь еще до того, как она успела разглядеть меня в слабом свете ночника.

— Мистер Яблонски, — заговорила она быстро и настойчиво шепотом, — я должна была прийти… Просто должна… Думала, что никогда не избавлюсь от Гунтера, но он сейчас заснул и может проснуться каждую секунду.

— Только не спешите и не волнуйтесь, — также шепотом посоветовал я, чтобы было легче имитировать голос Яблонски. Но, даже несмотря на это, имитация была очень и очень плохой. — Зачем я вам понадобился?

— Потому что мне больше не к кому обратиться… Вы — не убийца и даже не мошенник… Мне все равно, что про вас говорят… Вы не такой… И вы не плохой человек… — А девушка, оказывается, была проницательной, и ее женский инстинкт, или чутье, или называйте это как хотите, позволили ей увидеть гораздо больше, чем увидели генерал и Вайланд. — Вы должны помочь мне… нам, просто должны! Мы попали в беду.

— Мы?

— Да. Я и папа. — Пауза. — Откровенно говоря, насчет моего отца я не знаю. Может, он и не попал в беду… Может быть, он заодно с ними, с этими… этими злыми людьми. Но… но все это так не похоже на него. Может, он просто вынужден быть с ними. О, я не знаю. Ничего не знаю. Может, они имеют над ним власть, страшную власть. — Я поймал отблеск на ее светлых волосах, когда она мотнула головой. — Он… он всегда был такой добрый и прямой, а сейчас…

— Только не волнуйтесь, — сказал я снова. Я не мог больше подделываться под голос Яблонски, и, если бы она не была так взволнована и встревожена, она сразу бьг обнаружила обман. — Какими фактами вы располагаете?

В соседней комнате я оставил включенный электрокамин, дверь между этими комнатами была открыта, и я был уверен, она скоро обнаружит, что я не Яблонски. Одни мои рыжие волосы быстро бы меня выдали. Я повернулся спиной к свету.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказала она. — Кажется будто мы потеряли свободу, по крайней мере папа. То есть мы можем передвигаться как хотим, мы не заключенные, но мы никогда не принимаем решения сами. Или, точнее говоря, папа решает за меня, а за него решает кто-то другой. Нам не разрешается действовать самостоятельно. Папа не разрешает мне писать и посылать письма, если не прочтет их сам, или позвонить по телефону, или поехать куда-нибудь без Гунтера. Этот тип сопровождает меня даже тогда, когда я иду в гости к друзьям — например к Моллисонам. Папа сказал мне, что меня якобы хотят похитить. Я не верю этому, но если это правда, то Саймон Кеннеди — наш шофер — гораздо надежнее Гунтера. Я никогда не могу остаться одна. Когда я выезжаю на Икс-13, я, конечно, свободна, но там мне просто некуда деваться. А здесь окна моей комнаты смотрят в стену, и Гунтер ночует в прихожей, чтобы следить…

Последние слова она произнесла с усилием и прервала фразу на полуслове, словно не могла больше ничего сказать. Наступило молчание, испуганная, охваченная желанием излить, наконец, все, что тревожило ее уже многие недели, она подошла совсем близко ко мне. Глаза ее привыкли к полутьме… Внезапно она вздрогнула, рука ее непроизвольно прикрыла рот, глаза расширились, а из груди вырвался глубокий и прерывистый вздох — прелюдии к крику.

На этой прелюдии все и кончилось. В подобной ситуации кричать все равно не полагается. Одной рукой я зажал ей рот, а другой обхватил за талию еще до того, как она пришла к решению, что ей делать. Несколько секунд она сопротивлялась с удивительной энергией — правда, в данных обстоятельствах, может быть, и не с такой уж удивительной, — а потом вся обмякла, как подстреленный кролик. Я был захвачен врасплох и испуган: я думал, что давно прошла пора тех времен, когда молодые леди падали в обморок от страха. Возможно, я недооценил ту странную репутацию, которую я сам себе создал, может быть, не учел, какой шок может испытать человек после того, как он целую ночь готовился, к последнему отчаянному поступку, прожив до этого несколько недель в постоянном страхе и напряжении. Как бы то ни было, но она не притворялась. Она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но тут мной овладело какое-то необъяснимое чувство, я не мог вынести мысли, что она будет лежать на кровати, где был убит Яблонски. Я снова поднял ее и перенес на кровать в моей комнате.

У меня был неплохой опыт по оказанию первой помощи, но я ничего не знал о том, как приводить в чувство молодых леди. Подсознательно я чувствовал, что предпринимать какие-либо действия опасно, а так как это чувство подкреплялось моим невежеством, я решил, что будет легче всего предоставить ей выйти из своего обморока самой. Правда, я не хотел, чтобы это случилось без моего ведома, ибо она могла поднять на ноги весь дом. Поэтому я и сел на край кровати и направил свет моего фонарика на ее лицо, но так, чтобы он не ослеплял ее, когда она начнет приходить в себя.

Поверх шелковой голубой пижамы на ней был стеганый халат из голубого же шелка. Домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой она перевязала на ночь свои густые блестящие волосы, была голубой.

В данную минуту лицо ее было изжелта-бледным, как старая слоновая кость, и в этом лице не было ничего, что позволяло бы назвать его красивым, но думаю, что, если бы это лицо и было красивым, мое сердце все равно в этот момент не стало бы биться учащенно и проявлять другие давно забытые признаки эмоциональной жизни, сердце мое не знало их уже три года, долгих и пустых. Лицо Мэри Рутвен словно растаяло в тумане, а перед моим взором вдруг, снова возникли пламя камина и домашние туфли, и все, что стояло между нами, были 265 миллионов долларов и тот факт, что я единственный человек в мире, один вид которого заставил ее лишиться чувств от ужаса. Я попытался прогнать эти видения…

Она шевельнулась и открыла глаза. Я почувствовал, что прием, который я использовал с Кеннеди, сказав, что мой фонарик смонтирован вместе с пистолетом, имел бы в данном случае печальный результат. Поэтому я взял одну из беспомощных рук, бессильно лежавших на одеяле, и, склонившись над девушкой, сказал с мягким укором:

— Эх, вы, глупышка! Зачем же делать такие штучки! — Что подсказало мне правильный тон, я и сам не знаю. Может быть, удача, а может быть, инстинкт, а может быть, и то, и другое вместе. В ее широко раскрытых глазах больше не было страха, а только недоумение. Убийца с моей репутацией не станет брать вас за руку и говорить с вами ободряющим тоном. На такой тон способен отравитель, даже убийца из-за угла, но не тот, кто действует так прямо и открыто, как я.

— Надеюсь, вы больше не будете пытаться кричать? — спросил я.

— Нет… — Голос ее прозвучал хрипло. — Я… простите, но я так глупа.

— Пустяки, — сказал я. — А теперь давайте поговорим, если вы в состоянии. Мы обязательно должны поговорить, а времени у нас мало.

— Вы не могли бы включить свет? — попросила она.

— Нет. Свет будет пробиваться сквозь портьеры, а нам никакие гости не нужны…

— Там есть ставни, — прервала она меня. — Деревянные ставни на всех окнах.

Ничего себе Тэлбот Соколиный глаз! Я провел целый день, уставившись в окно, и даже не заметил, что на окнах — ставни!

Встав, я закрыл ставни, закрыл дверь в комнату Яблонски и включил свет. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, как будто ей было холодно.

— Мне обидно за себя, — сказал я. — Вам достаточно было взглянуть на Яблонски один раз, чтобы увидеть или подумать, что он не негодяй. Но чем дольше вы смотрите на меня, тем больше убеждаетесь, что я убийца. — Она хотела что-то сказать, но я поднял руку. — Разумеется, у вас есть все основания для этого, но они не соответствуют истине. — Я приподнял рукой одну брючину и показал ей ногу, облаченную в элегантный носок бордового цвета. — Узнаете?