Помоги проекту - поделись книгой:
Некая француженка, г-жа Л., возвращалась к себе домой достаточно поздно ночью. Поскольку она не хотела идти пешком, хотя знакомые, у которых она была в гостях, предлагали ей слугу в качестве сопровождающего, то послали за извозчиком: к несчастью, на стоянке были только дрожки; один такой экипаж подали ей; она села, назвала адрес и уехала.
Увидев на ней золотую цепь и сверкающие бриллиантовые серьги, извозчик успел к тому же разглядеть, что на г-же Л. была великолепная шубка. Пользуясь темнотою ночи, окружающим безлюдьем и рассеянностью г-жи Л., которая из боязни замерзнуть закуталась с головой в шубу и не замечала, по каким улицам ее везут, извозчик отклонился от заданного маршрута и уже миновал самый пустынный городской квартал, как вдруг, отбросив с глаз вуаль, г-жа Л. заметила, что находится в открытом поле. Тотчас же она стала звать на помощь, кричать; но, увидев, что извозчик, вместо того чтобы остановиться, погнал лошадь еще быстрее, вцепилась в бляху с номером, сорвала ее и пригрозила, что если он тотчас же не отвезет ее к ней домой, то на следующий день она отнесет эту бляху в полицию. Либо кучер в эту минуту обнаружил, что прибыл на место, намеченное им для совершения злодеяния, либо решил, что сопротивление г-жи Л. не позволяет ему больше ждать, но, так или иначе, он спрыгнул с козел и оказался в одном из углов дрожек. К счастью, г-жа Л., по-прежнему сжимая в руках обличающую кучера бляху с номером, спрыгнула на землю с другой стороны экипажа и, толкнув очутившуюся прямо перед ней железную решетчатую калитку, оказалась в огороженном пространстве, где повсюду стояли деревянные и железные кресты: ей тотчас стало ясно, что она попала на кладбище.
Но следом за ней туда вбежал и извозчик, преследуя ее с новой силой: теперь вопрос для него стоял уже не о том, чтобы разбогатеть, совершив кражу, а о спасении своей собственной жизни. К счастью, г-жа Л. немного опережала его, а ночь была так темна, что в нескольких шагах ничего не было видно. Вдруг г-жа Л. почувствовала, что земля проваливается у нее под ногами, и ей показалось, что перед ней открылась бездна: она упала в разверстую могилу, которая на следующий день должна была сомкнуться над мертвецом. Однако женщина мигом сообразила, что эта могила — убежище, которое может спасти ее от преследования со стороны убийцы, и затаилась в ней, не издав ни единого крика, ни единой жалобы. Извозчику же показалось, что она растаяла, словно тень; он прошел мимо могилы, все еще разыскивая свою жертву. Госпожа Л. была спасена.
Долгие ночные часы извозчик бродил по кладбищу, ибо он не мог отказаться от надежды отыскать ту, что держала в своих руках его жизнь. Он то пытался напугать ее жуткими угрозами, то надеялся достичь цели уговорами и клялся всеми святыми, самыми грозными и самыми почитаемыми, что он отвезет ее к ней домой, не причинив ей ни малейшего вреда, если только она согласится вернуть ему бляху с номером; но г-жа Л. не поддалась ни на угрозы, ни на уговоры и оставалась на дне могилы, неподвижная и молчаливая, уподобившись трупу, место которого она заняла.
Наконец, когда ночь подошла к концу, извозчик вынужден был покинуть кладбище и обратиться в бегство. Что же касается г-жи Л., то она оставалась в своем укрытии до тех пор, пока совсем не рассвело; два часа спустя после того, как она выбралась оттуда, номер вместе с жалобой уже оказался в полиции. В течение трех дней убежищем убийце служили леса, окружающие Москву, однако холод и голод одолели его, и он отправился искать убежище в какую-то деревеньку, но его номер и приметы уже были известны во всех окрестностях: его опознали, схватили, наказали кнутом и сослали на рудники.
Тем не менее такие случаи редки: русский народ по природе своей добр, и нет, пожалуй, другой столицы, где убийства ради корысти или из мести были бы более редки, чем в Санкт-Петербурге. Больше того: хотя русский мужик весьма склонен к воровству, он боится совершить кражу со взломом, и вы можете без всяких опасений доверить запечатанный конверт, полный банковских билетов, наемному лакею или кучеру, даже если они знают, что в нем лежит, но будет весьма опрометчиво оставить в пределах досягаемости этого человека самую мелкую монетку.
Не знаю, был ли вором мой извозчик, но он явно страшился быть обворованным мною, ибо, подъезжая к воротам Таврического дворца, заявил мне, что, поскольку во дворце два выхода, я должен дать ему в счет договоренных пяти рублей один — такова цена только что проделанного мною пути. В Париже я бы с возмущением ответил на такое оскорбительное требование; в Санкт-Петербурге же мне оставалось только рассмеяться, ибо подобное случается здесь с более высокопоставленными лицами, чем я, и даже они на это не обижаются. В самом деле, месяца за два до этого император Александр, по своему обыкновению гуляя пешком по городу и видя, что собирается дождь, взял на стоянке дрожки и велел ехать в императорский дворец; прибыв на место, он порылся у себя в карманах и обнаружил, что у него нет денег.
— Подожди, — сказал он извозчику, — я вышлю причитающиеся тебе за проезд деньги.
— Ну нет, — отвечал извозчик, — со мной расплачиваются на месте.
— Отчего же? — удивленно спросил император.
— Э, я прекрасно знаю, что говорю.
— Ну и что же ты говоришь?
— А то, что все, кого я подвозил к дому с двумя выходами и кому дал сойти, не расплатившись со мной, становились моими должниками, и я их больше не видел.
— Как, даже если это был императорский дворец?
— Здесь чаще, чем где бы то ни было еще. У больших господ очень плохо с памятью.
— Тебе следовало пожаловаться и потребовать задержать обманщиков, — произнес Александр, которого очень забавляла эта сцена.
— Потребовать задержать барина! Да ваше превосходительство прекрасно знает, что толку от таких попыток не будет. Будь это один из нас — тогда в добрый час, это нетрудно, — добавил кучер, указывая на свою бороду, — ведь известно, как за нас браться; а с вами, господами, у кого подбородки бритые, такое невозможно! Так что, ваше превосходительство, пои щите-ка получше у себя в карманах, и там наверняка найдется чем со мной расплатиться.
— Послушай, — сказал Александр, снимая с себя шинель, — вот моя шинель: она уж, верно, стоит не меньше того, что тебе причитается за проезд, не так ли? Так вот, береги ее и отдай тому, кто вынесет тебе деньги.
— Ну что ж, в добрый час, — сказал извозчик, — рассуждаете вы толково.
Минуту спустя кучер получил в обмен на оставленную в залог шинель сторублевую ассигнацию: император заплатил сразу и за себя и за тех, кто приезжал к нему во дворец.
Поскольку я не мог позволить себе прихоть, проявив подобную же щедрость, то удовольствовался тем, что дал своему извозчику пять рублей, какие ему полагались за весь день; меня радовала возможность дать кучеру доказательство того, что я оказываю ему больше доверия, чем он мне. Правда, я знал его номер, а он не знал моего имени.
Таврический дворец с его великолепной обстановкой, мраморными статуями, озерами с золотыми и лазурными рыбками был дар фаворита Потемкина его могущественной повелительнице Екатерине II в ознаменование завоевания Тавриды, имя которой он носил; но самым удивительным остается не богатство дарителя, а то, как свято блюли тайну, в которой этот дар готовился. В столице было возведено некое чудо, а Екатерина ничего о нем не знала, да настолько, что однажды вечером, когда министр пригласил императрицу на ночное празднество, устроенное в ее честь, она обнаружила на месте нескольких знакомых ей сырых лугов сверкающий огнями, заполненный звуками музыки и пестрящий живыми цветами дворец, который мог показаться ей построенным руками волшебниц.
Потемкин являл собой пример князя-выскочки, так же как Екатерина II была примером царицы, оказавшейся на троне по воле случая; он был простым унтер-офицером, она — мелкой немецкой принцессой, и, тем не менее, на фоне всех князей и всех наследных королей той эпохи они выглядят великими среди великих.
Их соединил странный случай или, вернее, Божий промысел.
Екатерине было тридцать три года; она была красива; ее любили за добрые дела и уважали за благочестие, и вдруг она узнаёт, что Петр III хочет развестись с ней, чтобы жениться на графине Воронцовой, а чтобы получить предлог для развода, собирается объявить незаконным родившегося у нее сына, Павла Петровича. Екатерина понимает, что нельзя терять ни минуты; в одиннадцать часов вечера она покидает Петергофский дворец, садится в телегу крестьянина, которому неведомо, что он везет будущую царицу, на рассвете прибывает в Санкт-Петербург, где собирает друзей, на которых, как ей кажется, она может положиться, и, встав во главе их, появляется вместе с ними перед полками санкт-петербургского гарнизона, которые выходят на построение, еще не зная, что им предстоит дальше. Появившись перед строем, Екатерина обращается к войскам, пробуждая в них мужскую учтивость и солдатскую верность, а затем, пользуясь благоприятным впечатлением, произведенным ее речью, обнажает шпагу, отбрасывает ножны и просит дать ей темляк, чтобы прикрепить шпагу к запястью. Тут строй покидает молодой, восемнадцатилетний унтер-офицер, приближается к ней и подает ей свой темляк; Екатерина принимает его со сладостной улыбкой, какая присуща тем, кто домогается царства. Молодой человек собрался было отъехать и встать в строй; но конь его, привыкший ходить с эскадроном, не послушался, уперся, встал на дыбы и упрямо оставался возле лошади императрицы. Императрица вгляделась в красивого всадника, оказавшегося прижатым к ней, и тщетные его усилия отъехать от нее показались ей знаком Провидения, указующего на вставшего рядом юношу как на ее защитника. В тот же миг Екатерина произвела его в офицеры, а через неделю, когда Петр III, взятый без сопротивления под стражу, отказался в пользу Екатерины от короны, которую он хотел у нее отнять, и она в самом деле стала самодержавной государыней, призвала к себе Потемкина и сделала его дворцовым камергером.
Начиная с этого дня Фортуна неизменно благоволила к фавориту. Многие выступали против него, но всегда терпели сокрушительное поражение. Один из смельчаков возомнил было, что он одержал победу; это был молодой серб по фамилии Зорич. Находясь под покровительством Потемкина и при его содействии попав в окружение Екатерины, он попытался, воспользовавшись отсутствием своего благодетеля, погубить его при помощи клеветы. Предупрежденный об этом, Потемкин прибыл во дворец и направился в свои прежние покои, где ему стало известно, что он пребывает уже в полной немилости и должен отправиться в ссылку. Услышав такое, Потемкин, не отряхнув пыли с дорожного платья, направился к императрице. У дверей ее покоев его попытался остановить молодой дежурный поручик; Потемкин схватил его за бока, приподнял и отбросил в другой угол комнаты, после чего прошел к императрице, а через четверть часа вышел от нее, держа в руках лист бумаги.
— Возьмите, сударь, — обратился он к молодому поручику, — это патент на чин капитана, только что полученный мною для вас от ее величества.
На следующий день Зорич уже следовал в ссылку в город Шклов, который великодушный соперник сделал его владением.
Сам же Потемкин мечтал то о Курляндском герцогстве, то о польском престоле, но потом оставил эти мысли, удовольствовавшись тем, что давал праздники в честь королей и дарил дворцы царицам. Впрочем, разве какая-нибудь корона дала бы ему больше могущества и больше богатства, чем те, какими он обладал? Разве придворные не склонялись перед ним, словно перед императором? Разве на левой своей руке (на правой он не носил ничего, чтобы крепче держать саблю) у него было не столько же бриллиантов, сколько на короне? Разве он не имел курьеров, которых посылал за стерлядями на Волгу, за арбузами — в Астрахань, за виноградом — в Крым, за букетами — повсюду, где росли красивые цветы, и разве в числе других драгоценных подарков он не подносил императрице каждый раз в первый день Нового года блюдо свежих вишен, стоившее десять тысяч рублей?1
Будучи то ангелом, то демоном, он беспрестанно творил и разрушал, когда же он не делал ни того ни другого, то все приводил в смятение, но всюду вносил жизнь; ничтожество становилось кем-то лишь когда он отсутствовал, но когда он появлялся, все рядом с ним обращались в ничто. Принц де Линь говорил, что в Потемкине есть что-то великое, романическое и варварское, и принц де Линь был прав.
Смерть его была так же необыкновенна, как и его жизнь, а кончина его была так же неожиданна, как и его возвышение. Он провел целый год в Санкт-Петербурге среди бесконечных празднеств и буйных пиршеств, полагая, что сделал достаточно для своей славы и для славы Екатерины, ведь ему удалось отодвинуть границы России за пределы Кавказа, как вдруг ему становится известно, что старый Репнин, воспользовавшись его отсутствием, разбил турок и принудил их запросить мира — иными словами, сделал за два месяца больше, чем он, Потемкин, за три года.
С этой минуты Потемкин не знает покоя: он болен, это правда, но какое это имеет значение: ему надо спешить туда, на юг. Что касается болезни, он будет бороться с ней и одолеет ее. Он приезжает в Яссы, свою столицу, а оттуда направляется в завоеванный им Очаков. Проехав несколько верст, он начинает испытывать удушье, выходит из экипажа, ложится на расстеленный на земле плащ и умирает у края дороги.
Екатерина чуть не скончалась, получив известие о его смерти: казалось, что у этих двух великих сердец все, включая даже жизнь, было общим; три раза императрица падала в обморок, долго оплакивала его и всю свою оставшуюся жизнь горевала о нем.
Таврический дворец, в котором в те дни жил великий князь Михаил, некогда служил временным местопребыванием королевы Луизы, этой современной амазонки, наде-1 В свите Потемкина был для этих целей офицер по фамилии Фоше, который без конца выполнял подобные поручения и бессменно занимал эту должность. Этот офицер, предвидя, что он сломает себе шею во время одной из таких поездок, сам заранее придумал себе эпитафию:
— Сударыня, я прекрасно знал, что вы красивейшая из королев, но мне не было известно, что вы красивейшая из женщин.
К несчастью, галантность корсиканского героя была непродолжительна. Однажды, когда Луиза крутила в руках розу, Наполеон сказал ей:
— Подарите мне эту розу.
— Подарите мне Магдебург, — ответила королева.
— О нет, — воскликнул Наполеон, — это будет слишком дорого!
В негодовании королева бросила на пол розу, но Магдебург она не получила.
Осмотрев Таврический дворец, я продолжил свою прогулку, отправившись через Троицкий мост к домику Петра I, эту грубоватую императорскую драгоценность, лишь футляр которой я мог разглядеть накануне.
Народное благоговение сохранило этот памятник во всей его первозданной простоте: столовая, гостиная и спальня словно все еще ждут возвращения царя. Во дворе стоит построенный от начала до конца самим саардамским плотником ботик, в котором царь разъезжал по Неве, появляясь в различных местах зарождающегося города, где его присутствие было необходимо.
Неподалеку от этого временного жилища Петра I находится и место его вечного упокоения. Тело его, как и тела его преемников, погребено в Петропавловском соборе, расположенном посреди крепости. Этот собор, золотой шпиль которого дает завышенное представление о нем, мал, несоразмерен и безвкусен. Его единственная ценность заключается в том, что он является царской усыпальницей. Могила Петра I расположена у боковой двери справа; под сводом собора висит более семисот знамен, захваченных у турок, шведов и персов.
По Тучкову мосту я перешел на Васильевский остров. Главные его достопримечательности — Биржа и Академии. Я удовольствовался тем, что прошел рядом с этими зданиями, затем по Исаакиевскому мосту и Воскресенской улице быстро добрался до Фонтанки и по ее набережной проследовал в католическую церковь; там я задержался, поскольку хотел посмотреть на могилу Моро. Это простая плита посреди клироса, напротив алтаря.
Коль скоро я занялся осмотром церквей, мне нельзя было не побывать в Казанском соборе, этом Нотр-Даме Санкт-Петербурга. Я прошел в него сквозь двойную колоннаду, построенную по образцу колоннады собора святого Петра в Риме. Реклама здесь, вопреки обыкновению, уступала тому, о чем она возвещала. Снаружи — гипс и кирпич, а внутри — сплошь бронза, мрамор и гранит; двери медные или из массивного серебра, пол из яшмы, стены облицованы мрамором.
Достопримечательностей было увидено мною за один день вполне достаточно; я нанял извозчика и велел отвезти меня к прославленной мадам Ксавье, чтобы вручить моей прекрасной соотечественнице письмо, которое у меня для нее было. Но, как мне объяснила весьма высокомерным тоном бывшая ее хозяйка, та уже полгода не жила у нее, а открыла собственное заведение, располагавшееся между набережной Мойки и магазином Оржело; найти ее не составляло труда, ведь Оржело — это Сузы Санкт-Петербурга.
Десять минут спустя я был возле указанного дома. Решив пообедать в ресторане напротив, который судя по фамилии владельца принадлежал французу, я отпустил извозчика и зашел в магазин, где осведомился о Луизе Дюпюи.
Одна из барышень поинтересовалась, что мне надо от мадемуазель Дюпюи: желаю ли я купить что-нибудь или у меня есть к ней личное дело; я ответил, что явился по личному делу.
Она тут же встала и провела меня во внутренние покои.
IV
Я очутился в небольшом будуаре, обитом азиатскими тканями, и увидел мою прекрасную соотечественницу, полулежа читавшую какой-то роман. При виде меня она поднялась и, едва я произнес первое слово, воскликнула:
— О, так вы француз?
Я извинился, что являюсь к ней в час послеобеденного отдыха, добавив, однако, что мне, прибывшему в город накануне, еще позволено не знать о кое-каких местных обычаях; затем я протянул ей письмо.
— О, это от моей сестры! — вскричала она. — Милая Роза, как я рада известию от нее! Вы, стало быть, знакомы с ней? Она по-прежнему весела и мила?
— Что она мила — могу ручаться, — отвечал я, — что же касается веселья, то смею надеяться: я видел ее всего один раз, письмо же передал мне один из моих друзей.
— Господин Огюст, не так ли?
— Да, господин Огюст.
— Бедная моя сестричка, она сейчас, должно быть, очень радуется, ведь я недавно послала ей прекрасные ткани, а затем еще кое-что; я приглашала ее приехать ко мне, но…
— … но?
— … но в таком случае ей пришлось бы расстаться с господином Огюстом, а этого она не захотела. Кстати, садитесь же.
Я хотел было опуститься в кресло, но Луиза жестом пригласила меня сесть на кушетку около нее: я повиновался без всяких возражений; после этого она углубилась в чтение доставленного мною письма, и у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть ее.
Женщины обладают одной удивительной способностью, свойственной только им, — способностью, если можно так сказать, преображаться. Передо мною была обыкновенная парижская гризетка с улицы Лагарп; еще четыре года назад эта гризетка, вне всякого сомнения, по воскресеньям ходила танцевать в Прадо или в Шомьер, но достаточно было пересадить ее, как растение, на другую почву, и вот уже она расцвела тут среди окружающей ее роскоши и богатства, как если бы родилась в этой обстановке, и вот уже я, хорошо знакомый с манерами и повадками представительниц того почтенного класса, к которому она принадлежала, не находил в ней ничего, что напоминало бы о ее низком происхождении и об отсутствии у нее подобающего воспитания. Перемена была настолько разительна, что при виде этой красивой женщины с длинными волосами, причесанными на английский лад, ее простого белого муслинового пеньюара и маленьких турецких туфелек, при виде того, как она полулежит в грациозной позе, словно нарочно выбранной художником, чтобы писать ее портрет, я вполне мог вообразить себя в будуаре какой-нибудь элегантной и аристократической обитательницы Сен-Жерменского предместья, хотя находился всего лишь в задней комнате шляпного магазина.
— Что с вами? — спросила меня Луиза, окончившая чтение письма и со смущением обнаружившая, что я пристально смотрю на нее.
— Я гляжу на вас и думаю.
— О чем же вы думаете?
— Я думаю, что, если бы Роза, вместо того чтобы героически хранить верность господину Огюсту, какой-то волшебной силой была бы перенесена в этот прелестный будуар и оказалась бы рядом с вами, как я в эту самую минуту, она не бросилась бы в ваши объятия как сестра, а упала бы на колени, думая, что видит перед собой королеву.
— Ваша похвала несколько преувеличена, — улыбаясь, сказала Луиза, — и все же в ней есть доля истины; да, — добавила она со вздохом, — да, вы правы, я сильно переменилась.
В эту минуту в комнату вошла девушка из магазина.
— Мадам, — сказала она, — государыня желает иметь такую же шляпу, какую вы вчера сделали княгине Долгоруковой.
— Она явилась сама? — спросила Луиза.
— Да, сама.
— Попросите ее в салон, я приду сию минуту.
Девушка вышла.
— Вот что напомнило бы Розе, — сказала Луиза, — что я всего л ишь бедная модистка. Но если вы желаете увидеть, как с человеком происходит еще более поразительная, чем со мной, перемена, поднимите гардину и посмотрите сквозь эту стеклянную дверь.
С этими словами она ушла в салон, оставив меня одного. Я воспользовался данным мне разрешением и, приподняв гардину, прильнул к уголку стекла.
Та, которая вызвала Луизу и о которой доложили, назвав ее государыней, оказалась молодой красивой женщиной двадцати двух — двадцати четырех лет, с азиатским типом лица; шея ее была украшена ожерельем из драгоценных камней, уши — бриллиантами, руки — перстнями. Она опиралась на молодую невольницу и, словно ей было страшно утомительно ходить даже по пушистым коврам, устилавшим пол салона, остановилась около стоявшего ближе всего к двери дивана, в то время как невольница принялась обмахивать ее веером из перьев. Едва увидев Луизу, она исполненным небрежности жестом сделала ей знак подойти и на довольно скверном французском языке велела ей показать самые элегантные, в особенности самые дорогие шляпы. Луиза тут же велела немедленно подать ей самые лучшие шляпы, какие у нее были; государыня примеряла их одну за другой, все время смотрясь в зеркало, которое держала перед ней, стоя на коленях, сопровождавшая ее девушка, но ни одна шляпа ей не понравилась, так как среди них не было точно такой, как у княгини Долгоруковой. Так что пришлось дать ей обещание изготовить еще одну по тому же самому образцу. К несчастью, расслабленная красавица пожелала, чтобы шляпа была готова еще до вечера, ибо именно в этой надежде она решила нарушить собственное спокойствие. Выслушав все мыслимые возражения, она потребовала, чтобы новую шляпу доставили ей по крайней мере на следующее утро, что было все же исполнимо, если работать всю ночь. Успокоенная данным ей обещанием — ибо было известно, что Луиза неспособна пренебречь взятым ею на себя обязательством, — государыня поднялась и, по-прежнему опираясь на руку невольницы, медленно проследовала к выходу, не переставая напоминать Луизе о необходимости сдержать данное ею слово, если только у нее нет желания заставить свою заказчицу умереть от огорчения. Луиза проводила ее до дверей и сразу же вернулась ко мне.
— Ну, как? — спросила она меня, смеясь. — Что вы скажете об этой женщине? Посмотрим-ка.
— Скажу, что она очень красива.
— Я не об этом вас спрашиваю; я вас спрашиваю, каково ее происхождение и какое она занимает положение в обществе?
— Ну, если бы я видел ее в Париже, с ее неестественными манерами, с потугами изображать из себя великосветскую даму, то сказал бы вам, что это какая-нибудь оставившая сцену танцовщица, находящаяся на содержании у лорда.
— Что ж, неплохо для начинающего, — сказала Луиза, — вы почти угадали. Эта прекрасная дама, чьи хрупкие ножки сегодня с трудом ступают по персидским коврам, всего лишь бывшая невольница, грузинка, которую министр Наравичев, фаворит императора, сделал своей любовницей. Это превращение произошло с ней всего четыре года тому назад, и, однако, бедная Машенька уже забыла о своем происхождении, или, скорее, она помнит о нем до такой степени, что, за исключением часов, посвящаемых ею своему туалету, все остальное время она мучает прежних своих товарок, для которых сделалась теперь воплощением ужаса. Другие крепостные уже не смеют называть ее, как прежде, Машенькой и величают государыней, а это означает чуть ли не титул невестки царя. Вы ведь слышали, что мне именно так доложили о ее приходе? Впрочем, — продолжала Луиза, — вот пример жестокости этой выскочки: недавно, когда она раздевалась, у нее под рукой не оказалось подушечки для булавок и она воткнула булавку в грудь несчастной невольницы, исполнявшей обязанности горничной. Однако на этот раз история наделала столько шума, что о ней узнал император.
— И как же он поступил? — живо спросил я.
— Дал свободу невольнице, выдал ее замуж за одного из своих крестьян и предупредил министра, что если его фаворитка еще хоть раз позволит себе устроить нечто подобное, то он сошлет ее в Сибирь.
— И она приняла это к сведению?
— Да. Какое-то время о ней вообще ничего не было слышно. Но довольно говорить обо мне и о других, вер-немея к вам. Позвольте мне как вашей соотечественнице поинтересоваться, с каким намерением вы прибыли в Санкт-Петербург. Быть может, прожив здесь более трех лет, я смогу вам быть полезной хотя бы советами.
— Не уверен, но это не столь важно. Поскольку вы соблаговолили принять во мне участие, скажу вам, что я приехал сюда в качестве учителя фехтования. А что, в Санкт-Петербурге часто бывают дуэли?
— Нет, так как здесь дуэли почти всегда имеют смертельный исход, ведь после дуэлей и противников и секундантов ждет Сибирь, и здесь дерутся лишь по поводам, которые того стоят и за которые можно отдать жизнь. Но это не имеет значение: недостатка в учениках у вас не будет. Позвольте мне только дать вам один совет.
— Какой?
— Постарайтесь добиться у императора назначения в качестве учителя фехтования в какой-нибудь полк; это даст вам военный чин, а здесь, как вы понимаете, мундир — это все.
— Совет хорош, но гораздо легче дать его, чем последовать ему.
— Отчего же?
— Как мне добраться до императора? Ведь у меня здесь нет никакого покровительства.
— Я подумаю об этом.
— Вы?
— Это вас удивляет? — с улыбкой спросила Луиза.
— Нет, сударыня, меня ничто не удивляет, если это касается вас: вы настолько очаровательны, что добьетесь всего, за что бы ни взялись. Однако я ничего не сделал, чтобы заслужить такое внимание с вашей стороны.
— Вы ничего не сделали? А разве вы не мой соотечественник? Разве вы не привезли мне письмо от моей дорогой Розы? Разве вы, пробудив воспоминания о нашем Париже, не доставили мне едва ли не самые приятные минуты из всех, проведенных мною в Санкт-Петербурге? Надеюсь, я вас еще увижу?
— Только прикажите!
Поделиться книгой: