На переломе

— Саша, я тут еще никого не знаю, да и дел у меня по горло, а ты уже осмотрелся, поди все ходы и выходы знаешь, и работой Василий Иванович тебя, наверное, не очень перегружает, видно, боится, что ты, не дай бог, похудеешь…

По голосу и манере говорить я узнал Левита, с которым Свинцицкий был уже хорошо знаком на Брянском фронте. Меня заинтересовало, какие неотложные дела так рано привели сюда моего разведчика. Вряд ли он надеялся получить у Свинцицкого достоверные сведения о противнике. Разговор продолжался, и все стало ясно.

— Мне, Саша, позарез нужна кровать. Понимаешь? Простая железная солдатская кровать. На худой конец, она может быть даже с сеткой, как у тебя.

— А почему бы вам, товарищ подполковник, не обратиться к начальнику АХО майору Чернорыжу? У него в

хозяйстве найдется что-нибудь подходящее для начальника отдела.

По тону Свинцицкого нетрудно было понять, что его совершенно не прельщают поиски кровати, но и отвертеться ему было не так-то просто.

— Знаешь, Саша, ты не очень упрямься. Кровать нужна не мне, а нашей машинистке Антонине Петровне. К моему большому стыду, она спит на полу, на соломе. Ни к какому Чернорыжу я не пойду, а если к шестнадцати часам не достанешь кровать, сам будешь спать на полу, а свою отдашь Антонине Петровне. Ты же не можешь допустить, чтобы дама спала на соломе! Я ведь тебя знаю.

— Я вас тоже немного знаю, товарищ подполковник. Видно, мне действительно придется заниматься устройством вашей машинистки, а то житья от вас не будет.

— Вот и отлично, Сашенька, я же знал, что ты галантный молодой человек и к тому же давно отвык спать на полу и не захочешь опять привыкать к этому.

Разведывательный отдел занимал домик из трех комнат. В первой, куда вела дверь прямо из холодных сеней, поместилась машинистка. Все убранство комнаты состояло из старенького столика, на котором стояла пишущая машинка, табурета и большой охапки соломы в углу. Во второй комнате стояли грубо сколоченный дощатый стол, два табурета и короткая плохо оструганная скамья. Третья комната, очень маленькая, была совершенно пуста. Все это сразу бросилось в глаза новому начальнику отдела, но в тот день у него не дошли руки до хозяйственных дел. О вопросах быта он вспомнил только поздно вечером после первого доклада начальнику штаба.

Вернувшись в отдел, он застал следующую картину. В первой комнате на соломе, покрытой плащ-палаткой, устроилась ночевать Антонина Петровна, а во второй его поджидали подполковник В. Н. Петухов и майор А. Ф. Воронин. Осведомившись, как прошел доклад и какие указания дал начальник штаба, Петухов предложил укладываться спать, тоже на соломе, покрытой плащ-палаткой. Проявляя гостеприимство, он предоставил новому начальнику возможность выбрать себе место в середине или с краю. Вот тогда-то начальник отдела и пристыдил обоих офицеров за отсутствие всякой заботы о своем быте. Особенно досталось Петухову за то, что он не смог по-человечески устроить машинистку, единственную женщину в отделе. В ту ночь, как и много раз раньше, офицеры спали не раздеваясь, сняв только снаряжение и сапоги. Укрылись шинелями.

Рано утром Левит вновь вернулся к вопросу о быте и категорически потребовал, чтобы Петухов сделал к вечеру все то, что надо было давно сделать без указаний начальников. А требовалось немногое: организовать получение в хозяйственной части постельных принадлежностей, приказать ординарцам набить матрацы и подушки соломой (о пухе и пере думать не приходилось), сколотить топчаны.

На следующий день я выбрал время и обошел отделы штаба, размещенные в нескольких домиках. Везде уже были созданы вполне приличные условия для работы и отдыха. Устроившись на новом месте, штаб артиллерии приступил к деятельной подготовке предстоявшей операции.

На нас навалилось множество больших и малых дел. Если бы я попытался только перечислить их, и то ушла бы не одна страница.

Труднее всего было организовать артиллерийскую разведку.

На участках прорыва 65-й и 24-й армий (10,5 километра по фронту) было развернуто более 400 наблюдательных пунктов командиров батарей, дивизионов и полков. Если считать, что на каждом наблюдательном пункте одновременно вели разведку только два наблюдателя, то получится, что за противником неотрывно следили около тысячи пар глаз, вооруженных биноклями и стереотрубами.

Оказалось, что разместить большое количество наблюдательных пунктов на участках прорыва не так-то просто. Я уже отмечал, что местность не благоприятствовала нам. Почти все командные высоты находились в руках противника. Только на отдельных участках, притом с очень немногих точек, еще можно было как-то просматривать вражескую оборону. Поэтому, вместо того чтобы размещать наблюдательные пункты по всей полосе прорыва, пришлось скучивать их на отдельных небольших высотах, с которых хоть что-нибудь можно было увидеть. Я не собираюсь вдаваться в тонкости артиллерийской разведки, но должен все же сказать: артиллеристам пришлось проявить немало настойчивости, инициативы и изобретательности, чтобы в столь сложных условиях выполнить поставленные задачи.

В обычных условиях такая широкая сеть наблюдательных пунктов позволяет без особых ухищрений вести разведку обороны противника. А нам пришлось всячески изворачиваться. Со всеми разведывательными группами, которые высылались от стрелковых частей (им тоже нелегко доставались сведения о противнике), командиры артиллерийских полков старались посылать и своих разведчиков.

Многие артиллерийские командиры вынуждены были ночью, незадолго до рассвета, высылать разведчиков в нейтральную зону, на те участки, которые не просматривались с наблюдательных пунктов. Разведчики подбирались поближе к расположению противника и там тщательно маскировались.

В условиях открытой степной местности это было делом не только сложным, но и опасным. Свою неприметную, но героическую работу эти люди начинали с рассветом и заканчивали только поздним вечером. Под покровом темноты они возвращались к своим командирам и докладывали о результатах наблюдений.

Обо всем этом легко рассказывать. Но нужно представить, каким мужеством и умением, какой выносливостью должен обладать человек, способный один, совершенно беззащитный, прикрывшись разве что каким-нибудь кустиком, неподвижно пролежать 12–15 часов в 40–50 метрах от проволочных заграждений противника! А ведь все это было!.. И тогда подобные действия даже не считались очень уж героическими. Да и сами разведчики не находили, что они делали что-то особенное.

Мне приходилось беседовать с очень многими, вернувшимися из такого путешествия. Большинство без всякой рисовки уверяло, что дело это привычное и не такое уж опасное, как некоторые думают. Помню, один разведчик — молодой московский рабочий, — придя поздно вечером из нейтральной зоны, очень толково доложил о разведанных целях и поведении противника. На мой вопрос, не страшновато ли было, он ответил без всякого притворства:

— А что же тут страшного? Когда в первый раз ходил, верно, страшновато было, а теперь что! Я еще днем высмотрел несколько местечек подходящих: вороночки,

там кустарничек. Ну а дальше все как по нотам. Примерно за часик до рассвета я добрался до своей берлоги, устроился как следует и не удержался, даже вздремнул до рассвета. А потом пошла обычная работа, как на НП: гляжу, записываю да на ус наматываю. А вот то, что нельзя ни повернуться, ни размяться, ни покурить, — это действительно трудновато.

Только и всего! Тут за него командиры и товарищи целый день беспокоились, нервничали, а ему, видите ли, показалось неудобным только то, что покурить нельзя было! Таких отважных и дельных разведчиков у нас было очень много.

Когда я пишу эти строки, невольно перебираю в памяти многочисленные посещения наблюдательных пунктов командиров дивизионов, батарей. Не раз я молча восхищался искусством и поразительной наблюдательностью наших разведчиков. Многие из них знали, что и где находится у противника, пожалуй, не хуже, чем иная хозяйка знает расположение мебели в своей квартире. Стоило только спросить такого разведчика, что делается на его участке, и он с готовностью начинал знакомить со своим «хозяйством». Можно было узнать не только где и какая цель обнаружена — пулемет, наблюдательный пункт, блиндаж или еще что-либо в этом роде, — но и подробную историю каждой цели.

От взора опытного разведчика не ускользало ни малейшее изменение на наблюдаемом участке. Появившаяся едва заметная полоска свежей земли, легкий дымок, вьющийся из-за бугорка, и многое другое — все это немедленно вносилось в журнал разведки. По каждому, на первый взгляд незначительному, изменению опытный наблюдатель делал безошибочные выводы о смысле действий противника. В общем, побывав на наблюдательных пунктах и побеседовав с такими вот смельчаками, можно было узнать многое. Но если рядовые разведчики действовали неплохо, то в отношении офицеров нельзя было сказать этого. Очень многие офицеры неправильно понимали свои обязанности, считая, что их дело — только руководить разведкой. Лишь некоторые сами вели наблюдение.

Неважно обстояло дело и с анализом результатов наблюдений. Не только офицеры, но даже не все штабы умели сопоставлять полученные из разных источников данные о противнике и делать правильные выводы.

Нетрудно понять, что с таким состоянием разведки никак нельзя было мириться. Ведь ценные данные, добытые тяжелым трудом, должны накапливаться в штабах и после тщательного изучения стать не только основой для планирования огня артиллерии, но и важным подспорьем в принятии общевойсковых решений. Оказалось совершенно необходимым заставить командиров и начальников всех степеней вплотную заняться этим важным делом. Вместе с тем надо было многому учить офицеров штабов и артиллерийских частей.

Кроме войсковой артиллерийской разведки, которая велась с наблюдательных пунктов командиров, была у нас еще и инструментальная разведка. Она проводилась силами специальных дивизионов, которые состояли из подразделений звуковой, фотограмметрической, топографической и других видов разведки. В условиях, создавшихся у нас, особую роль играли батареи звуковой разведки. Только они, вооруженные специальной аппаратурой, были способны определять по звуку выстрелов расположение артиллерийских и минометных батарей противника, невидимых с наземных наблюдательных пунктов. Фотобатареи мы не могли использовать из-за отсутствия аппаратуры.

Нечего было и думать, что один разведывательный отдел штаба артиллерии фронта сумеет быстро наладить дело. Он нуждался в помощи, и я решил для начала привлечь к этой большой и очень важной работе весь оперативный отдел. На первых порах всем нам нужно было заняться разведкой. К тому времени оперативный отдел успел многое сделать в интересах предстоящей операции: разработал планы перегруппировки артиллерии, отдал необходимые распоряжения частям. Командующим артиллерией армий были разосланы основные указания по подготовке к наступлению.

И вот в 65-ю армию выехала большая группа наших офицеров. Помню, подполковник Петухов, выходя из домика разведывательного отдела, бросил небрежно чертежнику Максимову:

— Чтобы тебя зря не тревожили, повесь на дверях надпись, да покрупнее: «Отдел не работает. Все ушли на фронт».

Не так уж неправ был Петухов. Такой надписи пришлось бы висеть очень часто и подолгу. «Дома» разведчики появлялись редко. Примерно такое же положение было и в оперативном отделе, потому что для него работы в войсках оказалось еще больше.

На другой день я закончил свои срочные дела и вслед за офицерами выехал в 65-ю армию. Занимаясь там неотложными вопросами с командующими артиллерией армии и стрелковых дивизий, я имел возможность лично проверить, что делают офицеры штаба фронта.

— Ну, за своих офицеров вы можете быть спокойны. — В голосе полковника Столбошинского звучали одобрение и едва уловимые нотки зависти. — Где вы только отыскали таких орлов? Они тут взяли моих офицеров в такую работу, что те не знали, куда деваться от стыда, и едва успевают поворачиваться.

— Чем же они вам так приглянулись? Небось в бумагу зарылись, а вы и рады!

— Какое там! С бумагами они разобрались в два счета; с моего согласия взяли с собой всех разведчиков, операторов и укатили в дивизии. Сегодня они хотели поработать в штабе артиллерии 214-й стрелковой дивизии и успеть еще побывать на наблюдательных пунктах. Из офицеров остался со мной только начальник штаба артиллерии армии полковник А. М. Манило, да и тому не сидится здесь.

— Я тоже не собираюсь засиживаться у вас. Вот разберемся с вами кое в чем, зайдем к командующему — и тоже махнем в дивизию.

В тот же день, еще засветло, мы со Столбошинским прибыли в штаб артиллерии 214-й стрелковой дивизии. Командующий артиллерией этой дивизии подполковник Пиленко встретил нас примерно так же, как Столбошинский. Произошел почти такой же диалог относительно офицеров штаба артиллерии фронта. Мы со Столбошинским даже переглянулись и, должно быть думая об одном и том же, невольно улыбнулись. В штабе артиллерии дивизии мои офицеры оставили еще большее впечатление. Подполковник Пиленко признался, что с разведкой в дивизии дело обстояло неважно. Только после приезда наших офицеров он понял, что чересчур полагался на своего начальника штаба. Офицеры из фронтового артиллерийского штаба здесь не засиделись; захватив с собой начальника штаба артиллерии дивизии и его помощника по

разведке, выехали на наблюдательные пункты дивизионов и батарей.

Значит, офицеры нашего штаба немного расшевелили армейских и дивизионных начальников! По всему чувствовалось, что здесь подул свежий ветерок.

Вечером мы занялись с командующими артиллерией дивизий, которые собрались у Пиленко. У них появилось много вопросов, в которые нужно было внести полную ясность. И все же это было только началом. Хотелось увидеть, что делается непосредственно на наблюдательных пунктах.

Рано утром 5 ноября все мы в сопровождении подполковника Пиленко выехали в район наблюдательных пунктов. Побывали на пунктах командира артиллерийского полка, дивизионов и батарей. И куда бы мы ни приехали, на вопрос, где офицеры штаба артиллерии фронта, получали один и тот же ответ: «Только недавно были здесь и отправились дальше». Хотя я и был доволен бурной деятельностью Сазонова и Левита, но мне уже начинала надоедать бесконечная погоня за ними. Наконец узнали точно, что оба они, взяв проводниками связистов, ушли на передовые наблюдательные пункты командиров двух соседних батарей. К слову сказать, передовые наблюдательные пункты батарей и дивизионов, как правило, располагались в боевых порядках пехоты, в первой траншее или недалеко от нее, т. е. в непосредственной близости к противнику. Пробираться туда днем было не безопасно. Кто-то из присутствовавших с укоризной высказал мнение, что никогда офицеры фронтового штаба не лезли на передовые наблюдательные пункты, и вообще им там нечего делать.

— А вы сами-то были хоть раз на каком-нибудь передовом наблюдательном пункте? — спросил я.

— Никак нет, товарищ генерал, но собираюсь, — скороговоркой, смущенно ответил мой собеседник.

— Ну вот, фронтовым офицерам там делать нечего, а вы только собираетесь! Так вы долго не наладите разведку. Вот мы сейчас вызовем этих самых фронтовых офицеров, которые, как вы говорите, без дела лезут на передовые наблюдательные пункты, и послушаем, что они нам расскажут. А что касается вас, то я не уверен, знаете ли вы, где находятся даже основные пункты ваших командиров батарей.

Телефонисты вызвали ко мне Сазонова и Левита. Те явились минут через тридцать. По внешнему виду их никак нельзя было принять за офицеров фронтового штаба. Ни дать ни взять окопные офицеры с передовой! Шинели покрыты сырым песком, о сапогах и говорить нечего, а руки явно скучали по мылу. Не в диковину было им ползать по траншеям переднего края. Подходя к нашему наблюдательному пункту, они только привычно отряхнулись, от чего, правда, шинели не стали чище.

Доклад Сазонова и Левита был малоутешителен. Присутствовавшим артиллерийским начальникам пришлось не только краснеть, но и над многим задуматься. Выяснилось, что большинство наблюдательных пунктов на этом участке плохо оборудовано и совершенно непригодно для полноценной работы. А уж об отдыхе свободных от смен разведчиков и связистов там нечего было и думать…

Самое же страшное заключалось в неудачном расположении наблюдательных пунктов. С них совершенно не просматривалась местность в расположении противника. В наблюдении было много недостатков, с которыми я и сам уже не раз сталкивался. Работу на наблюдательных пунктах приходилось перестраивать, и Левит уже начал действовать, не дожидаясь моего приезда. Он разослал в артиллерийские части от имени начальника штаба первое свое самостоятельное приказание по разведке. Наиболее важным и категорическим было требование сменить те наблюдательные пункты, с которых по условиям видимости невозможно вести наблюдение за противником. Когда он высказывал это требование, командиры артиллерийских полков пытались доказать, что на данной местности нельзя сделать ничего лучшего. Левит не настаивал на своем, а вызвался вместе с командирами батарей найти новые места для тех наблюдательных пунктов, которые он забраковал. Сазонов составил им компанию и, порыскав по местности, они нашли, что искали. После этого командиры полков и дивизионов перестали упрямиться и активно взялись за налаживание разведки.

Действия Сазонова и Левита как по форме, так и по содержанию полностью отвечали моим требованиям. И я еще раз убедился, что им вполне можно доверять самостоятельное решение всех возникающих в войсках текущих вопросов. Надо было только раз и навсегда определить взаимоотношения начальников отделов штаба артиллерии фронта с офицерами подчиненных штабов и частей. Я предупредил командующего артиллерией армии и всех присутствовавших офицеров, что все распоряжения начальников отделов, не говоря уже о начальнике штаба артиллерии фронта, должны рассматриваться, как мои личные приказания.

Начинало уже смеркаться, когда мы закончили разговор о разведке. Решили возвратиться на ночь в штаб артиллерии армии, подвести итоги своей работы. После этого штабам и частям надо было дать хоть двое-трое суток для выполнения полученных указаний.

В то же время и в штабе артиллерии накопилось много дел, требовавших присутствия начальников отделов. Короче говоря, по приезде в штаб артиллерии армии я объявил своим офицерам, что на другой день они могут возвратиться в штаб фронта, привести в порядок текущие дела, а через два-три дня, получив указания полковника Надысева, вернуться в войска и вновь заняться там своими делами.

Признаюсь, была еще причина, по которой я решил отправить офицеров «домой». Некоторым она может показаться неуважительной, праздной, но ничего не попишешь — дело было сделано. У меня был приготовлен небольшой сюрприз офицерам.

Перед моим отъездом в 65-ю армию полковник Надысев задал мне совершенно неожиданный вопрос:

— Товарищ командующий, а как вы думаете отмечать 25-ю годовщину Октябрьской революции? Все-таки дата знаменательная — четверть века Советской власти исполняется.

Я оказался не подготовленным к решению праздничных вопросов. В тот момент мне было совсем не до юбилеев. Просто как-то и не подумал об этом.

— Собственно, как же мы должны отметить этот юбилей? Хорошо было бы, конечно, по-артиллерийски ознаменовать это событие: начать, к примеру, большое наступление и устроить противнику хороший артиллерийский «концерт». Но раз мы не приурочили ничего такого к этой дате, каждому придется отмечать праздники там, где он окажется. Вы, Георгий Семенович, встретите его в штабе, я, скорее всего, в 65-й армии, а наши офицеры — в дивизиях и полках. Ничего другого я вам посоветовать не могу.

— Тогда разрешите мне сделать предложение по этому вопросу.

— Что же, если вы придумали что-нибудь оригинальное и интересное…

— Ничего оригинального, нового и интересного я и не собирался придумывать. А вот в том, что это будет полезно, я не сомневаюсь.

— Интересно! Слушаю вас.

— У нас, товарищ командующий, много новых офицеров. Я думаю, что для сплочения коллектива было бы очень хорошо по такому торжественному случаю собраться всем отделам штаба вместе и провести вечер в товарищеском кругу. Надо же и нашим людям дать почувствовать праздник! Они ведь тоже человеки…

Против его доводов я не стал возражать. Мы так и решили: если непредвиденные обстоятельства не помешают, дадим возможность нашим товарищам провести праздничный вечер вместе.

6

Итак, рано утром 6 ноября все наши офицеры выехали в штаб фронта. У меня же были еще кое-какие дела, и я немного задержался в армии. Здесь уместно рассказать о некоторых новых требованиях к артиллерии, с которыми в большом масштабе мне пришлось иметь дело впервые.

В 1942 году появилось новое понятие о действиях артиллерии, так называемое артиллерийское наступление. Не буду рассказывать всей истории вопроса, но понятие это и новый термин впервые появились в январе 1942 года после одного знаменательного для артиллеристов письма Верховного Главнокомандующего.

Артиллерийское наступление! Как много воспоминаний связано с ним!.. Теперь оно, как понятие, уже отжило свой век, но в годы Великой Отечественной войны артиллерийское наступление играло очень большую роль.

Думаю, что не каждый может себе представить, в чем оно заключалось. Поэтому попытаюсь рассказать о нем самое главное, не обременяя читателя специальными терминами. Основной смысл его заключался в сосредоточении к участкам прорыва основной массы артиллерии, имеющейся во фронте (армии), которая своим огнем должна была сначала подготовить атаку, а потом оказывать непрерывную поддержку наступающим войскам — пехоте и танкам, сочетая свой огонь с их движением. Чтобы придать артиллерийскому наступлению определенную стройность, его расчленили на три периода: артиллерийская подготовка атаки, поддержка атаки и сопровождение пехоты и танков при бое в глубине.

Такой порядок требовал большой подготовки и высокой организованности действий. К участкам прорыва стягивались тысячи орудий и минометов, которые нужно было принять, распределить между армиями и дивизиями, расположить на местности, обеспечить боеприпасами.

Во время подготовки атаки вся эта масса артиллерии должна была обрушить десятки тысяч снарядов и мин на голову врага, надежно подавить его оборону. А подавить — это значит нанести противнику такие потери, так воздействовать на него морально, чтобы он лишился способности к сопротивлению хотя бы на короткое время, достаточное для успешной атаки нашей пехоты и танков.

Нетрудно понять, что эффективность артиллерийской подготовки была в прямой зависимости от результатов разведки и точности огня. Все это требовало длительной, напряженной работы тысяч разведчиков, топографов и многих других специалистов. Артиллерийские штабы должны были руководить всей этой сложной работой и планировать огонь артиллерии.

За мощной артиллерийской подготовкой следовал период поддержки атаки, во время которого артиллерия помогала пехоте и танкам овладеть первыми траншеями противника и продвинуться на 4–6 километров в глубину его обороны. Для этого артиллерия ставила плотную завесу огня перед фронтом наступавших войск, затем по мере продвижения пехоты последовательно переносила огонь в глубину, как бы ведя ее за собой. В этот период артиллерия выполняла и многие другие задачи. Она подавляла огонь орудий и минометов противника, воспрещала подход его резервов и отражала контратаки. Прямой наводкой артиллерия уничтожала цели, мешающие продвижению пехоты и танков. В этот период требовалось, чтобы штабы непрерывно следили за своевременным передвижением артиллерии вперед, вслед за пехотой, с которой поддерживалась постоянная связь. При этом артиллерия должна была иметь снаряды и горючее.

Третий период — артиллерийское обеспечение боя в глубине обороны противника — был самым сложным с точки зрения его организации и проведения. Когда наши войска глубоко вклинивались в оборону противника, расширяли фронт прорыва и развивали стремительное наступление, требовалось, чтобы артиллерия непрерывно поддерживала, сопровождала своим огнем наступавшие части. Тут уж каждый полк и дивизион, каждая батарея получали большую самостоятельность. Артиллерийские подразделения часто вынуждены были действовать в отрыве от соседей, не имея связи со старшими штабами и тылами. В этих условиях управлять артиллерией и снабжать ее всем необходимым становилось очень сложно; требовалась четкая и напряженная работа командующих артиллерией, их штабов и командиров всех категорий.

На первый взгляд все, что было сказано об артиллерийском наступлении, может показаться простым и понятным делом. Но в жизни это оказалось много сложнее, чем предполагалось. С появлением новых требований к артиллерии даже старшие артиллерийские начальники не сразу поняли их сущность. Потребовалось время, чтобы осмыслить все и проверить на практике. Поначалу нашлось немало общевойсковых и даже артиллерийских начальников, которые без долгих размышлений восприняли новый термин так: раз артиллерийское наступление, значит, и наступать должна артиллерия. Просто и ясно! Встречались и такие ретивые артиллеристы, которые начали замышлять даже самостоятельные артиллерийские операции.

Жизнь, конечно, отмела все это как наносное и надуманное. Но чего это стоило! Прошли многие месяцы войны, насыщенные многочисленными большими и малыми операциями, прежде чем артиллерийское наступление приобрело необходимую стройность. В ноябрьские же дни 1942 года нам еще многое было неясно, о многом еще нужно было серьезно подумать. А время не ждало, и мы работали с большим напряжением.

Многое вызывало беспокойство: состояние дорог, средств тяги и транспорта, недостаток в частях горючего и фуража, сложность подвоза боеприпасов и кое-что другое. Мы уже и так запаздывали с подготовкой к операции. Первоначально наступление войск Юго-Западного и Донского фронтов было назначено на 8 ноября. Но ввиду задержки сосредоточения войск, и в частности артиллерии, Ставка отложила наступление наших фронтов на 19, а Сталинградского фронта — на 20 ноября.

На нашем фронте задерживалась переброска артиллерийских полков 27-й гвардейской и 258-й стрелковых дивизий, которые имели конную тягу, но были совершенно лишены фуража. Им предстояло совершить марш на расстояние около 250 километров. А в создавшихся условиях этот марш проводился невероятно медленно, нарушая все намеченные графики.

Не лучше было положение и в некоторых артиллерийских полках резерва Верховного Главнокомандования. С сосредоточением в новых районах запаздывали 272-й гаубичный, 156, 671 и 99-й пушечные артиллерийские полки.

В особенно тяжелом положении оказались 671-й и 99-й полки. Они имели изношенные тракторы ЧТЗ-60 и ЧТЗ-65, полученные из народного хозяйства, без запасных частей. Обладая вообще черепашьей скоростью четыре-шесть километров в час, эти видавшие виды машины двигались еще медленнее. То и дело приходилось делать длительные остановки, чтобы хоть как-нибудь подремонтировать их, лишь бы они вообще могли двигаться. Вот так и ползли некоторые наши тяжелые пушечные полки.

Все это, конечно, очень тревожило и меня, и всех наших офицеров. Я знал, что командиры и комиссары полков, их штабы и тылы, весь личный состав принимали самые энергичные меры, чтобы выполнить поставленные перед ними задачи. Тем не менее мы постоянно были заняты мыслью, чем еще помочь полкам.

Думая обо всем этом по дороге в штаб, я начал сомневаться, правильно ли поступил, разрешив в столь горячее время устраивать празднество, пусть даже по поводу такого большого события, как 25-я годовщина Советской власти. Но когда я возвратился в штаб, мои сомнения рассеялись.

7

Накануне праздника у меня скопилось много дел. Поэтому я был лишен возможности провести весь вечер с нашими офицерами. Но и то, что я увидел, очень порадовало.

Признаюсь, многое поразило меня тогда. Ветхое жилище штабных офицеров дышало чистотой и какой-то непередаваемой праздничностью, даже уютом, хотя ни ковров, ни мягкой мебели, ни шелковых абажуров не было и в помине. И все же это была не та серая, запущенная хата, в которую совсем недавно въехали новые «жильцы». От свежевымытого пола, над которым хорошо потрудились чьи-то руки, шел едва уловимый запах сосны. Из сеней виднелась часть комнаты, которая после фронтовых землянок и блиндажей поражала глаз своим мирным и нарядным видом.

Первым, что бросилось в глаза, был серпантин. Представьте себе, настоящий серпантин, нависший над праздничным столом многоцветным ажурным шатром! Серпантин «выдумали» устроители вечера. У знакомых связисток было добыто несколько катушек телеграфной ленты. И вот эту ленту с помощью разноцветной туши не без труда превратили в серпантин.

Особенно потрудились наши хозяйки над сервировкой стола. По фронтовой традиции скатертью служила свежая простыня. С посудой дело обстояло неважно. И тем не менее всем показалось, что стол выглядел очень нарядно. Невесть где добытые граненые стаканы и стаканчики симметрично чередовались с эмалированными и алюминиевыми кружками. Право же, они тогда вполне заменили хрусталь. Закуски состояли из того, чем богата была наша столовая и чем помог Военторг.

Кстати, о Военторге. Я предвижу, что читатель, побывавший на фронте, улыбнется при упоминании о нем. Уж слишком его ругали во время войны. И чего только ни сочиняли о нем! А он, этот Военторг, невзирая ни на какие обиды, делал очень много, чтобы облегчить, а порой и украсить наши фронтовые будни. Нет, я категорически не поддерживаю тех, кто при всяком удобном случае ругал Военторг и чуть ли не в нем одном видел причины всех фронтовых бед!

Однако в тот вечер больше всего поразили меня преобразившиеся люди. Я никогда не видел их такими. Наши девушки были неузнаваемы. Из чемоданчиков или вещевых мешков они извлекли чудом сохранившиеся пестрые платья, тонкие чулки и изящные туфельки. Помню, все они тогда показались нам изумительно нарядными. Офицеры наши тоже не подкачали. Сапоги у всех были начищены, обмундирование тщательно отутюжено. Конечно, все безукоризненно побрились, глаза светились какой-то большой внутренней радостью.

Только из-за одного того, чтобы увидеть радость всех этих скромных тружеников войны, стоило устроить им этот небольшой праздник! Я тепло подумал о Надысеве, который так позаботился о своих подчиненных, и радовался, что праздничный вечер состоялся.

В этот вечер многие по-новому узнавали друг друга. С интересом оглядывая нарядную комнату, мы с Надысевым обменивались впечатлениями. Разговор наш прервался, когда мы услышали, как приятный и очень чистый баритон с большим чувством, не в полный голос, пел: «Когда я на почте служил ямщиком…» Это был майор А. М. Курбатов. Много позднее я узнал, что он не только способный офицер, но и прекрасный певец, рассказчик, художник. Да, он был одаренный человек. Много нового я узнал в тот вечер и о других офицерах, убедился, что в штабе есть разносторонние таланты.

Но вот нас пригласили к столу. Помимо стандартной казенной снеди появились и некоторые неожиданные лакомства: вяленая дыня и еще какие-то восточные сладости — дары тружеников Средней Азии.

Незадолго до праздника к нм приехала большая делегация Таджикской республики и привезла фронтовикам много подарков. Большая часть делегатов направилась в те дивизии, которые формировались в Таджикистане. Чуткие представители далекого тыла и нашему штабу прислали две коллективные посылки, которые тронули нас до глубины души. Родным теплом и заботой веяло от них!

В одной посылке оказались такие полезные предметы, как теплые перчатки, рукавицы и носки. Были в ней и носовые платки с вышивкой, сделанной явно неопытной детской рукой, и пачки махорки с курительной бумагой, и многое другое.

Вторая посылка была продовольственная. С этой посылкой произошел небольшой курьез. Майор А. Ф. Воронин распаковал ее и вдруг радостно провозгласил:

— Товарищи! Радуйтесь! Получено серьезное подкрепление. Теперь с «горючим» все будет в порядке!

Радость его была понятна. Самым узким местом этого вечера было именно «горючее». И вдруг такая неожиданность!

В посылочной коробке Воронин обнаружил маленькую бутылку портвейна и четыре запечатанные пол-литровые бутылки с желтой жидкостью коньячного вида. Воронин ликовал, извлекая бутылки, и с интересом рассматривал их на свет.

— Портвейн для дам, а сия живительная влага для мужичков. Позвольте, товарищи, мне дегустировать этот напиток, дабы знать, чем вас потчую!

С этими словами Воронин вскрыл одну из бутылок и при торжественном молчании присутствующих сделал большой глоток прямо из горлышка. И вдруг глаза его расширились, он закашлялся и стремглав выбежал в сени, утащив с собой бутылку. Сначала мы были в недоумении, но все объяснилось очень скоро. Через две-три минуты Воронин вернулся. Покачивая головой и как бы посмеиваясь над собой, он пробурчал: