На переломе

Помнится такой случай в 3-й армии. Мы прибыли с командующим артиллерией армии М. М. Барсуковым на наблюдательный пункт командира одной из батарей 420-го армейского пушечного артиллерийского полка. Командир батареи показал нам очень красиво исполненную схему огня в обороне. Карта была испещрена условными знаками, изображавшими участки подвижного и неподвижного заградительного, сосредоточенного огня. Казалось, сунься противник на этом участке, так он и щели не найдет, не сможет безнаказанно приблизиться к нашему переднему краю. Всюду его поразит заранее подготовленный огонь артиллерии.

Все это мне понравилось. Но я захотел проверить, как быстро откроет батарея огонь и какова будет его точность. Надо сказать, что по нашим артиллерийским порядкам время на открытие подготовленного, или, как у нас говорят, планового, огня должно исчисляться секундами и уж никак не минутами.

Каково же было мое удивление и негодование, когда батарея не смогла своевременно открыть огонь по указанному мною участку! На вызов «подготовленного» огня командир батареи затратил столько времени, что уже не было смысла попусту расходовать снаряды. После первой неудачи, думая, что произошло какое-то недоразумение, я приказал открыть огонь по другому участку. И опять потянулись минуты томительного ожидания. Командующий артиллерией армии генерал Барсуков и командир полка подполковник Подольский чувствовали себя очень неловко, хотя до этого печального факта они держали себя достаточно уверенно, чтобы не сказать больше.

Начали разбираться, в чем дело. Оказалось, что, передав командиру батареи разработанную схему, ни один из старших начальников ни разу не удосужился проверить выстрелом точность и быстроту открытия огня. Этот случай насторожил меня и послужил серьезным уроком для многих. Лично я наглядно убедился и прочно усвоил, что нельзя доверять без проверки даже самым красиво исполненным документам. Штаб артиллерии фронта упустил такой важный вопрос, как постоянная боевая готовность артиллерии. Здесь считали, что этим делом в полной мере занимается армейское командование.

Как ни странно, а затишье на фронте в какой-то мере даже мешало нам наводить жесткий порядок в частях. Наши указания выполнялись в армиях медленно или, во всяком случае, не так быстро, как хотелось. Многие офицеры думали, что над ними, как говорится, не каплет, и действовали не очень энергично, даже с прохладцей. Но общими усилиями командующих артиллерией и их штабов нам удалось расшевелить наши части. Дела пошли лучше. Мы наметили новые меры повышения боевой готовности артиллерии фронта, но многие из них не удалось претворить в жизнь. Новое назначение разрушило все мои планы.

К. К. Рокоссовский 1 октября 1942 года был назначен командующим войсками Донского фронта, куда одновременно. с ним убыл и его бессменный начальник штаба М. С. Малинин. 3 октября вслед за ними и я выехал к новому месту назначения.

Итак, на Брянском фронте я пробыл совсем недолго, всего два с половиной месяца, но узнал много нового, получил первый опыт работы командующего артиллерией фронта. Здесь я познакомился с интересными людьми — командующим 13-й армией генералом Н. П. Пуховым, командующим 38-й армией генералом Н. Е. Чибисовым и другими генералами. Но пожалуй, самое сильное впечатление оставили встречи с командирами танковых корпусов и в особенности с волевым, энергичным и решительным командиром танкового корпуса генералом П. А. Ротмистровым. Позже мне снова довелось встретиться с ним, и я убедился, что первое впечатление не обмануло меня.

За короткий срок пребывания на Брянском фронте я успел не только привыкнуть, но и сродниться с коллективом штаба артиллерии. Искренне жаль было покидать боевых товарищей. Но я надеялся, что со многими из них расстаюсь ненадолго.

НАКАНУНЕ БОЛЬШИХ СОБЫТИЙ

1

И о пути к новому месту назначения я должен был заехать в Москву и побывать в Управлении Командующего артиллерией Красной Армии.

Прошло совсем немного времени после моего последнего пребывания в Москве, и вот я опять в родной столице… Но как здесь все изменилось по сравнению с тем, что было в октябре — ноябре 1941 года! От вида прифронтового города не осталось и следа. Это была военная Москва, но не мрачная и притихшая, а строгая и кипучая.

Погода стояла пасмурная — осень входила в свои права, но человеку, попавшему в Москву с фронта, это не могло омрачить радостного чувства. Проезжая на машине по московским улицам, я жадно вглядывался в жизнь города, такую близкую, но несколько непривычную старому москвичу.

Быстро промелькнули улицы и переулки, и вот мы уже спустились от площади Дзержинского к Китайскому проезду, въехали через распахнувшиеся чугунные ворота во двор Управления командующего артиллерией. Кипучая жизнь города осталась позади, по ту сторону высокой ограды. Входя в подъезд огромного старинного здания, я уже думал о предстоящих встречах и делах.

Николай Николаевич Воронов, как всегда, принял приветливо, но, когда разговор зашел о Донском фронте, заметно помрачнел. Он только что прилетел оттуда и, находясь под свежими впечатлениями, подробно обрисовал положение дел на фронте. Обстановка там сложилась тяжелая. Видимо, поддаваясь настроению, Н. Н. Воронов высказал недовольство работой командующего артиллерией и его штаба. Нелестно отозвался и начальник управления кадров генерал-майор артиллерии П. В. Гамов. Все это не предвещало ничего хорошего, и я, получив необходимые указания, заручившись обещаниями Николая Николаевича и его начальника штаба генерала Ф. А. Самсонова помогать мне на первых порах на трудном участке, поехал на аэродром, где меня ждал готовый к полету бомбардировщик.

…Мы летели над приволжской степью. Под нами проплывал унылый, однообразный и непривычный пейзаж. На расстилавшейся внизу темно-бурой местности, казалось, не было ни бугорка, ни одного светлого пятнышка, радующего глаз. Но вот самолет несколько изменил курс, лег на левое крыло. Внизу показалась серебристая лента красавицы Волги, вдали угадывался Сталинград, окутанный предутренним туманом. Трудно было примириться с мыслью, что война докатилась до берегов матушки Волги…

Самолет начал снижаться. Садимся на аэродроме. Погрузили в машину несложный багаж и тронулись в путь. Решил по дороге заехать в артснабжение.

День выдался солнечный, теплый, безветренный. Дождей здесь давно не было. Мы неслись по гладко укатанной степной дороге, и за нами оставался длинный шлейф пыли.

Местность, по которой мы проезжали, сильно отличалась от Подмосковья и Брянщины. Не было видно ни единой рощицы. Равнина, изрезанная оврагами. Населенные пункты попадались редко.

Лишь беспрерывный поток войск нарушал однообразие пейзажа и радовал душу. К линии фронта шли стрелковые дивизии и маршевые роты для пополнения преимущественно 24-й и 66-й армий Донского фронта.

В Ольховке разыскали домик, занятый первым отделом артиллерийского снабжения. Я решил задержаться здесь, познакомиться с офицерами и их работой. Невольно получилось так, что мое ознакомление с новым фронтом началось посещением тылов, хотя в Москве я строил несколько иные планы. Но это не так уж плохо. В тот вечер я встретился с подполковником Н. А. Шендеровичем, майорами И. В. Степанюком, И. А. Поповичем и Г. Ф. Горячкиным. Начальника артиллерийского снабжения полковника Н. А. Бочарова на месте не оказалось. Он выехал в штаб фронта по вызову члена Военного совета фронта генерала А. С. Желтова.

Вечерний разговор с этими товарищами несколько улучшил мое настроение. Из обстоятельных, толковых докладов я понял, что имею дело с хорошо подготовленными, опытными, любящими свое дело офицерами. Значит, с кадрами дело обстояло не так плохо, как мне говорили в Москве; это радовало и обнадеживало. В тот же вечер я узнал много важных подробностей об условиях работы артиллерийского снабжения и понял, что с первых же дней пребывания на Донском фронте мне встретится немало трудностей.

Из бесед с офицерами артснабжения я узнал, что фронт получает достаточное количество боеприпасов, но в войска их перевозят очень медленно, с большим трудом. Артиллеристы испытывают порой настоящий снарядный голод. Укатанные степные дороги при первом же дожде превращаются в месиво. Транспорта мало, и он сильно изношен. Большинство артиллерийских частей едва справляется с подвозом продовольствия, и то в очень ограниченных количествах. Горючее они получают с перебоями. А грузы приходится перевозить на большие расстояния. Фронт растянулся почти на 500 километров, а склады боеприпасов, горючего и продовольствия — далеко во фронтовом тылу за 200 и более километров. Орудий и минометов поступало достаточно. Но в артиллерийских полках резерва Верховного Главнокомандования не хватало средств для их перевозки.

Еще хуже дело обстояло в стрелковых дивизиях. В тяжелых боях стрелковые дивизии понесли большие потери и ощущали острый недостаток в артиллеристах и минометчиках. Из-за этого большое количество орудий, и особенно минометов, временно хранилось на складах.

Фронт располагал значительными силами. Шесть его армий насчитывали 39 стрелковых дивизий. Это в два с лишним раза больше, чем на Брянском фронте. В составе артиллерии фронта действовали 102 артиллерийских и минометных полка, в том числе 50 полков резерва Верховного Главнокомандования, и 13 зенитных артиллерийских полков. Всего насчитывалось около 3 тысяч орудий и минометов и 218 установок «катюш».

Получив общее представление об артиллерии фронта, я понял, как тяжело было А. А. Гусакову справляться со всей этой махиной, и мысленно посочувствовал ему. Теперь этим сложным хозяйством предстояло заниматься мне. Я очень внимательно слушал все, о чем мне рассказывали Шендерович, Степанюк, Попович. В конце беседы поинтересовался, не вернулся ли полковник Бочаров. Когда я заговорил о нем, на лицах моих собеседников промелькнуло выражение, насторожившее меня. Чутьем я уловил, что с начальником у них не все ладно. Перевел беседу в неофициальное русло, и мои собеседники разоткровенничались. В конечном счете они сказали, что с Бочаровым работать очень трудно, особенно после такого мастера своего дела, как И. И. Волкотрубенко, с которым им довелось служить раньше. Но я не торопился с выводами. Жизнь научила меня никогда не делать их по односторонним заявлениям.

Была уже глубокая ночь, когда закончилась беседа. Откровенно высказав свое удовлетворение и поблагодарив товарищей за обстоятельные доклады, я выразил уверенность, что мы безусловно сработаемся и совершим вместе много славных боевых дел. Тогда я оказался пророком. С этими тремя офицерами мы вместе прошли трудными дорогами от Волги до Берлина. И после войны еще долго служили вместе.

2

Мне не спалось. Мысли то и дело возвращались к разным подробностям беседы с офицерами артиллерийского снабжения. Промаявшись кое-как до рассвета, я разбудил адъютанта, и мы, не прощаясь с хозяевами (не хотелось их тревожить так рано), поехали в штаб фронта. Утро выдалось холодное, и поездка в открытом виллисе не доставила особого удовольствия. Завернувшись в казачью бурку, не раз выручавшую меня в непогоду, я наблюдал окружающую местность и думал о своем.

В Ольховке мне сказали, что фронтовое командование находится на передовом командном пункте недалеко от станции Котлубань — меньше чем в десяти километрах от передовых частей. Значит, нам предстояло проехать почти 150 километров. Ехали быстро. Шофер хорошо знал дорогу. И это было очень важно, потому что на открытой степной местности трудно ориентироваться.

К линии фронта подъехали, когда совсем рассвело. Впереди, примерно в километре, на бреющем полете пронеслось звено вражеских истребителей. Вскоре послышались пулеметные очереди.

Шофер, бывалый солдат, «успокоил» нас, сказав, что здесь фашистские самолеты гоняются даже за отдельными машинами. На этот раз мы познакомились с ними издали. Но не всем и не всегда это удавалось. Незадолго до моего приезда от пулеметного огня с фашистских самолетов на этих фронтовых дорогах погибли генерал-лейтенант артиллерии В. П. Корнилов-Другов и заместитель начальника Главного артиллерийского управления генерал-лейтенант артиллерии Т. Н. Мышков.

Передовой командный пункт фронта разместился в неглубокой балке. В ее берега были врыты добротные блиндажи и землянки. Фронтовой КП оказался ближе к переднему краю, чем штабы армий. И в этом был виден «почерк» Рокоссовского, всегда старавшегося быть поближе к войскам.

Приехали мы вовремя. В блиндаже начальника штаба застали К. К. Рокоссовского, М. С. Малинина, члена Военного совета фронта А. С. Желтова и начальника Политического управления фронта С. Ф. Галаджева. Они только что начали завтракать. Рокоссовский и Малинин тепло встретили меня, представили Желтову и Галаджеву и тут же усадили за стол.

После обычных вопросов фронтовиков о Москве и о последних столичных новостях мне рассказали о недавнем приезде сюда по поручению Ставки Г. К. Жукова, А. М. Василевского, Н. Н. Воронова, И. Т. Пересыпкина, Я. Н. Федоренко. У Жукова и Василевского сложилось нехорошее мнение о некоторых артиллерийских начальниках. В частности, они высказали соображение, что следует снять с работы заместителя командующего артиллерией фронта по зенитной артиллерии генерала В. Г. Позднякова. Не зная генералов и офицеров своего нового управления, я настоятельно просил командующего фронтом не принимать окончательного решения и позволить мне самому разобраться в людях, в делах. Командующий не возражал.

К. К. Рокоссовский сообщил мне и приятные новости. Из 16-й армии на Донской фронт были переведены начальник бронетанковых и механизированных войск полковник Г. Н. Орел и начальник связи генерал-майор П. я. Максименко. С ними я сохранил фронтовую дружбу до конца войны. Прибыл на Донской фронт и заместитель Константина Константиновича в 16-й армии генерал К. П. Трубников.

Ожидался приезд П. И. Батова и А. С. Жадова с Брянского фронта. Они были назначены командующими 65-й и 66-й армиями. Батова я знал давно, еще по службе в Московской Пролетарской дивизии, когда он командовал стрелковым полком. Тут же я узнал, что 24-й армией командует генерал И. В. Галанин, который тоже служил с нами в одной дивизии и командовал полком по соседству с П. И. Батовым. Кстати, и здесь они оказались соседями: их армии соприкасались флангами. В общем, старых знакомых оказалось немало. Это было очень приятно. Что ни говорите, а радостно бывает встретиться на фронте и воевать бок о бок со старыми боевыми товарищами, которых хорошо знаешь, которым веришь.

После завтрака Рокоссовский не задерживал меня, и я решил познакомиться с артиллеристами, находившимися на передовом командном пункте. Вышел из блиндажа и, прежде чем разыскивать артиллеристов, поднялся на берег балки, осмотрелся. Снова перед глазами открылась однообразная равнинная местность. Кое-где темными полосами виднелись балки, которых там великое множество. Они-то и служили основным естественным укрытием для войск. Пейзаж несколько оживляли серые строения на станции Котлубань и едва приметная деревенька вдали.

Спускаясь в балку, я еще издали заметил генерала и двух офицеров, которые, видимо, поджидали меня. Они подошли и представились. Это были генерал В. Г. Поздняков, полковник Ю. Г. Богдашевский и майор А. М. Курбатов.

Позднякова и Богдашевского я знал еще до войны. В 1933–1939 годах мы с Поздняковым командовали полками в Москве — он зенитным, а я артиллерийским. После Позднякова тем же полком командовал Богдашевский.

Генерал Поздняков был в подавленном состоянии. Не лучше чувствовал себя и Богдашевский. Сразу было видно, что обоим этим зенитчикам изрядно досталось от приезжавшего начальства. Бодро выглядел лишь майор Курбатов. Высокий, крепко сложенный офицер с умными серыми глазами располагал к себе с первого взгляда.

Поздоровавшись, я отпустил офицеров, а Позднякова попросил доложить о состоянии дел. Погода стояла хорошая, и мы ходили около блиндажей, благо никто не мешал. Василий Георгиевич уже знал, что ему угрожает снятие с должности, и именно с этого начал свой доклад. Он волновался, и я понимал, как тяжело боевому генералу переживать свалившуюся на него беду.

— Вы, товарищ Поздняков, успокойтесь, — сказал я ему. — Сейчас надо думать о том, как наладить дело. Что же касается вас, то вопрос окончательно не решен и мне поручено во всем подробно разобраться. Так что рано вам опускать руки, мы еще повоюем вместе.

Поздняков несколько успокоился. Разговор принял деловой характер. Затем мы зашли в просторный блиндаж зенитчиков, где полковник Богдашевский очень толково, с глубоким знанием дела доложил о состоянии и боевых действиях зенитной артиллерии.

Внимательно во всем разобравшись, я пришел к выводу, что не так уж виноваты фронтовые зенитчики в тех смертных грехах, которые им приписали. Их можно было обвинить в недостаточной изобретательности и решительности, но обстановка сложилась так необычно, что любой другой на их месте мог оказаться в таком же затруднительном положении. Авиация противника господствовала в воздухе, а наша немногочисленная зенитная артиллерия была недостаточно маневренна из-за тяжелого положения со средствами тяги.

Поздняков показался мне опытным генералом, а Богдашевский хорошо подготовленным, грамотным и способным зенитчиком. Учитывая все это, я и решил, что большого толку от смены руководства зенитной артиллерией может и не получиться, а эти товарищи, хорошо знающие свои части и особенности местных условий, если правильно руководить ими, принесут немало пользы. Короче говоря, я добился, чтобы их оставили на прежних должностях, и не пожалел об этом. Мы сработались и провоевали вместе до полной победы над врагом.

Закончив разговор с зенитчиками, я начал подробно расспрашивать майора Курбатова об общей обстановке и о состоянии артиллерии фронта. Хотя Курбатов и не испортил первого впечатления о себе, но узнал я от него очень немного. В штаб артиллерии фронта он попал недавно и общую обстановку знал понаслышке. Зато, беседуя с ним, я понял, что штаб артиллерии недостаточно сколочен и не все офицеры четко представляют свои обязанности. Самое же главное — в штабе артиллерии царит какая-то растерянность, вызванная, должно быть, последним приездом высокого командования из Москвы.

На другой день, 7 октября 1942 года, все мы во главе с К. К. Рокоссовским переехали в штаб фронта, который тогда находился в деревне Малая Ивановка, в 50–70 километрах от переднего края.

з

В штабе артиллерии я застал только начальника оперативного отдела Д. Р. Ермакова. Генерал А. А. Гусаков и полковник Г. С. Надысев уехали в войска.

Ермаков работал над составлением отчетного доклада о действиях артиллерии фронта в сентябре. Мы познакомились. Помня московские отзывы о штабе артиллерии фронта, я был сдержан и, признаюсь, не очень приветлив. Хотя сам Ермаков произвел хорошее впечатление, его творчество мне не понравилось. Отчет представлял собой переписанные армейские сводки без всякого анализа фактов и каких-либо выводов. Он не отражал общей картины происшедших событий и действий артиллерии. А писать было о чем.

В сентябре, когда вражеские войска рвались к Волге, артиллеристы работали самоотверженно. Своим сокрушительным огнем они сдержали натиск танковых полчищ и нанесли им большой урон. О напряжении боев можно судить хотя бы по тому, что артиллерия 63, 24 и 66-й армий с 17 по 30 сентября израсходовала более 600 тысяч снарядов и мин всех калибров.

Да! Первый прочитанный документ не удовлетворил меня. И вообще многое мне не понравилось в штабе: ни порядок в рабочих помещениях, ни внешний вид офицеров. На Брянском фронте все было иначе. Я упускал из виду, что там обстановка была спокойнее и потому работу штаба было наладить легче. Вынужден признаться: не войдя еще в курс дел на Донском фронте, я судил о вещах без учета местных условий.

К концу беседы с Ермаковым, несмотря на то что сам он оказался вполне осведомленным, мысленно я уже решил, что не оставлю его на этой должности. Конечно, меня можно упрекнуть в поспешности выводов. И упрек был бы справедлив. Много позже я и сам убедился, что Ермаков дельный, одаренный штабной офицер. Но тогда, соответствующим образом настроенный в Москве, я считал, что поступаю правильно. Нам предстояло решать трудные задачи и поэтому хотелось укомплектовать штаб офицерами, на которых можно было бы положиться с первого дня. Все же я сразу не решил окончательно, как поступить с Ермаковым, и в общих чертах изложил ему свои требования к штабу, и в частности к оперативному отделу. Ермаков подробно доложил о состоянии артиллерии. Рассказал, как распределена между армиями артиллерия резерва Верховного Главнокомандования, где находятся ее боевые порядки и многое другое. Данные были нерадостные. Привожу несколько коротких выдержек из прочитанного мною отчета за сентябрь 1942 года:

«…Вновь сформированные 5-й и 7-й гвардейские и 648-й пушечные артиллерийские полки РВГК укомплектованы тракторами из народного хозяйства, которые требуют среднего и капитального ремонта; запасные части отсутствуют. В результате полки, имея по 22–25 тракторов, не могут перевозить орудия в один рейс и буксируют по 2 орудия одним трактором».

«99-й пушечный артиллерийский полк, начатый формированием 12 сентября 1942 года, к концу месяца личным составом укомплектован только на 40 процентов, матчасть и тракторы имеет полностью, автомашин нет».

«13-я истребительная бригада имеет 30 процентов личного состава и полностью только минометное вооружение. Ее дальнейшее формирование приостановлено из-за отсутствия личного состава, материальной части артиллерии и автомобильного транспорта. Возбуждено ходатайство об отводе ее в резерв Ставки для доукомплектования».

Приведенные выдержки характеризовали только те части, которые формировались. Состояние же действовавшей артиллерии, как выяснилось позже, было еще хуже.

Генерал Гусаков и полковник Надысев должны были приехать на следующий день. Но обстановка не позволяла откладывать прием дел до их приезда. К тому же А. А. Гусакову предстояло, не задерживаясь, выехать к новому месту назначения. Он должен был занять мою должность на Брянском фронте.

Приема и сдачи дел у нас так и не получилось. Когда мой предшественник прибыл в штаб, нам сразу же пришлось прощаться. Мы едва успели обменяться весьма общей взаимной информацией о состоянии артиллерии Донского и Брянского фронтов. Перед отъездом Александр Алексеевич все же успел дать мне несколько полезных советов. Мы дружески распрощались, искренне пожелав друг другу успехов.

Полковник Надысев, по-видимому, был не очень доволен сменой начальников и держался настороженно. Его манера говорить, отдавать распоряжения создавала впечатление энергичного, знающего свое дело офицера. Но характер Надысева показался мне несколько строптивым. Впрочем, меня это не очень беспокоило. Я знал, что уживусь с любым характером, лишь бы его обладатель был честным, добросовестным и хорошо знал свое дело. Первое время в наших отношениях чувствовалась некоторая натянутость, чему были свои причины.

Дело в том, что 8 октября я связался по ВЧ с Н. Н. Вороновым и просил помочь мне обновить состав штаба артиллерии фронта. Мне хотелось, чтобы на должность начальника оперативного отдела назначили из 16-й армии командующего артиллерией дивизии Н. П. Сазонова, который к тому времени был уже полковником. На должность начальника штаба артиллерии и разведывательного отдела я просил перевести с Брянского фронта моих сослуживцев полковника С. Б. Софронина и подполковника Е. И. Левита. Полностью осуществить этот план не удалось. Н. Н. Воронов без колебаний согласился перевести Сазонова, но категорически отказался откомандировать сразу двух офицеров с Брянского фронта. Он сказал, что можно прислать только одного, причем я должен сам определить, кого именно. Этот вопрос я решил не сразу. Находясь в круговороте фронтовых событий, присматривался к работе штаба и все больше убеждался, что полковник Надысев — незаурядный начальник штаба. Он оказался на редкость энергичным, работоспособным человеком и великолепным организатором.

Придя к таким выводам, я не стал больше затягивать решение вопроса о новых назначениях, тем более что в наших отношениях с Г. С. Надысевым не все было благополучно. Для него не было секретом мое стремление произвести некоторую замену офицеров штаба, он воспринял это болезненно. И пожалуй, он думал не столько о себе, сколько о Ермакове, которого я из-за предвзятого мнения не сумел разглядеть и оценить по заслугам.

Итак, я решил просить о переводе с Брянского фронта подполковника Левита, а начальником штаба оставить Г. С. Надысева. О своем решении мне ни разу не пришлось пожалеть.

Георгий Семенович сколотил впоследствии великолепный штаб артиллерии, завоевавший признание в войсках. Сам он не гнушался черновой работой и часто брал на себя львиную долю дел начальников отделов, когда те выезжали в войска. 15 октября к нам прибыл полковник Сазонов, и оперативный отдел получил опытного руководителя, а начальник штаба — хорошего помощника.

Итак, штаб оказался в надежных руках. Убедившись в этом, я стал чаще выезжать в войска, где знакомился с частями, руководящими артиллерийскими генералами и офицерами и на различных участках изучал местность.

4

Октябрь прошел в напряженной работе. Пришлось решать много разнообразных и сложных задач. Уже тогда начиналась подготовка к крупной наступательной операции, замысел которой знали очень немногие. Вместе с тем необходимо было выполнять боевые задачи, вытекающие из общей обстановки. На левом крыле фронта, в полосе 66-й армии, происходила перегруппировка частей, которые готовились к наступлению в направлении Орловки, чтобы соединиться с северной частью сталинградского гарнизона. 17 октября решением Ставки была расформирована 1-я гвардейская армия. Ее соединения и части вошли в состав 24-й и 66-й армий, а управление было выведено в резерв для нового формирования.

20 октября войска 66-й армии и левого фланга 24-й армии перешли в наступление. Но соединиться со сталинградским гарнизоном им не удалось. Бои продолжались до 28 октября.

Причин этой неудачи было много. На мой взгляд, главное заключалось в том, что не хватало средств для осуществления операций. Да и командование фронта, занятое подготовкой крупного контрнаступления, не уделило ей достаточного внимания.

По решению Ставки началась крупная перегруппировка войск на правом крыле Донского фронта с целью сокращения его протяженности и выделения части войск на формирование нового Юго-Западного фронта, предназначенного для выполнения главной задачи в предстоявшем большом наступлении. Перегруппировка происходила с 27 по 31 октября. В состав нового фронта перешли 63-я и 21-я армии с частями усиления и участками обороны.

В конце октября представители нашего и Юго-Западного фронтов съехались в район Клетской, на стык 21-й и 65-й армий. Приехали Н. Ф. Ватутин и К. К. Рокоссовский, И. М. Чистяков и П. И. Батов. От нашего фронта для решения артиллерийских вопросов прибыл я, а от Юго-Западного фронта — командующий артиллерией 21-й армии генерал-майор артиллерии Герой Советского Союза Д. И. Турбин.

В тот день мы договорились о многих деталях наступления. Многое нам стало ясно и относительно общего замысла операции. В общих чертах он заключался в нанесении ударов силами Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов по сходящимся направлениям с задачей окружения и уничтожения всей группировки немецко-фашистских войск.

Замысел операции поражал своими масштабами. Боевые действия предполагалось развернуть более чем на 600-километровом фронте. Активное и непосредственное участие в них должны были принять 7 армий, 9 танковых, механизированных и кавалерийских корпусов, 19 стрелковых и танковых бригад и небывало большое по тому времени количество артиллерии.

Основные удары планировались по флангам вражеской группировки. С плацдармов на правом берегу Дона — из районов Серафимовича и Клетской — должны были наступать 5-я танковая и 21-я армии Юго-Западного фронта, а из района северной группы Сарпинских озер — 51, 57 и 64-я армии Сталинградского фронта. Войскам обоих фронтов ставилась задача соединиться в районе Советского и таким образом завершить окружение основных сил противника.

Наш фронт получил задачу нанести два вспомогательных удара. Один удар намечался силами правого фланга 65-й армии из района восточнее Клетской на юго-восток с целью ликвидации обороны противника на правом берегу Дона. Другой удар предусматривался силами правого фланга 24-й армии из района Качалинской на юг, вдоль левого берега Дона, в общем направлении на Вертячий с целью отсечения вражеских войск в малой излучине Дона от основной их группировки. Задача эта была сложная и в то же время очень смелая. После тяжелых потерь наших войск в оборонительном сражении не каждый мог поверить в возможность большого наступления, да еще с такими решительными целями.

Противник был убежден, что в ближайшее время советское командование не сможет предпринять крупных наступательных операций на юге. В те дни, когда создавался Юго-Западный фронт и начиналась активная перегруппировка наших войск, немецкое командование, оценивая обстановку в полосе своих армий, отмечало: «Противник не намеревается в ближайшем будущем предпринимать крупные наступательные операции на Донском фронте, в районе 21-й и 65-й армий». Самоуверенное утверждение вражеского командования касалось именно того участка, на котором уже шла активная подготовка к большому наступлению.

Помимо перегруппировки и сосредоточения войск на отдельных участках Донского фронта велись и активные действия, также связанные с подготовкой ноябрьской операции. На правом крыле фронта 65-я армия 24 октября провела успешную частную операцию по овладению Клетской и созданию плацдарма на правом берегу Дона, с которого должно было развернуться наступление ударной группировки армии.

Артиллерии фронта предстояли большие дела. И конечно, требовалось к ним тщательно подготовиться. Вторая половина октября у нас была заполнена беспрерывными поездками в войска. И с каждым выездом я все больше понимал, какие неимоверные трудности ждут нас, артиллеристов, когда начнется большая наступательная операция.

Правый берег Дона, местами возвышающийся над левым до 60–80 метров, позволял немцам в ясную погоду просматривать местность на 30–40 километров. 6о своих наблюдательных пунктов они могли видеть наши войска как на ладони. А наши наблюдатели не могли видеть расположение противника, скрытое высоким берегом. В таких условиях развертывать войска днем на открытой и безлесной местности было совершенно невозможно. Даже небольшие наши группы не могли пройти незамеченными. Поэтому части передвигались исключительно ночью.

А дороги были очень плохие. Тракторы и автомашины ехали по ним медленно и часто выходили из строя. Горючего расходовалось много, а доставка его чрезвычайно затруднялась. Можно себе представить, к чему приводило все это. Переброска артиллерийского полка резерва Верховного Главнокомандования на какие-нибудь 150 километров занимала пять-шесть суток. Помню, 7-й гвардейский пушечный артиллерийский полк 26 октября начал перемещаться в новый район, отстоявший всего на 160 километров, а прибыл на место лишь 3 ноября. В нормальных условиях такой марш можно совершить за шесть-семь часов.

Но это еще не все. Надо было разместить боевые порядки многочисленных артиллерийских частей на открытой местности, почти лишенной растительности. Маскировка и оборудование позиций были сопряжены с большими, а порой неразрешимыми трудностями. Не так-то легко было устроить даже обыкновенные землянки для укрытия личного состава от непогоды.

У нас тогда все было сложно. Многие артиллерийские полки на конной тяге неделями не получали фуража. Жалко было смотреть на лошадей. Когда-то сильные артиллерийские кони стали клячами и едва передвигали ноги. Где уж им было везти пушки и гаубицы по размытым дорогам! Артиллеристы впрягались вместе с лошадьми и по-бурлацки, на лямках, выбиваясь из сил, метр за метром тянули вперед свои орудия.

Во время поездок в войска я знакомился с командующими артиллерией армий. Первые встречи с ними произвели какое-то расплывчатое впечатление.

Командующим артиллерией 65-й армии был тогда полковник А. П. Столбошинский, прослуживший много лет в артиллерийском училище. По-моему, он так и остался хорошим преподавателем, но не сумел применить свои обширные теоретические знания в боевой обстановке. На бумаге у него все получалось хорошо и даже красиво. Но, выехав в части, мы сразу увидели много таких недостатков, которые говорили о слабости руководства командующего артиллерией и его штаба. Не всегда можно доверять красивой документации!

Этой армии предстояло наносить главный удар, и я решил уделить ей особое внимание. А когда пришло время конкретно решать вопросы артиллерийского обеспечения наступательных операций, я снова выехал туда помогать в подготовке к боевым действиям.

Командующий артиллерией 24-й армии генерал-майор артиллерии Д. Е. Глебов был опытным артиллеристом, но мягким и не очень требовательным начальником, к тому же еще медлительным. Но все же его штаб был подготовлен удовлетворительно и при хорошем руководстве мог справиться с предстоящими задачами.

Командующий артиллерией 66-й армии полковник В. Г. Полуэктов показался мне человеком совершенно другого склада. Это был подтянутый, энергичный офицер. На меня он произвел хорошее впечатление, но командующий армией генерал А. С. Жадов был не очень доволен им и даже ставил передо мной вопрос о замене его. Я все же предложил пока воздержаться от столь крайнего решения и, оказалось, не напрасно. Впоследствии полковник Полуэктов сумел сработаться с командармом и успешно справился со своими обязанностями.

Артиллерии предстояло действовать в очень сложных условиях. Местность нам не благоприятствовала. Высокий правый, берег Дона скрывал от наших наблюдателей расположение войск противника. Между тем необходимо было, независимо ни от каких трудностей, во что бы то ни стало полнее разведать вражескую оборону. Иначе сколько бы мы ни привлекли артиллерии, все равно не смогли бы надежно подавить оборону противника и, следовательно, не создали бы условий для решительного и быстрого успеха пехоты и танков. А с разведкой дело шло не очень успешно. Начальника разведывательного отдела штаба артиллерии фронта все еще не было, и это отрицательно сказывалось на работе подчиненных штабов и частей. Подполковник Левит еще не прибыл с Брянского фронта, хотя туда была послана шифровка с приказом Н. Н. Воронова о его новом назначении, а прежний начальник отдела подполковник П. Н. Значенко находился в госпитале.

В разведывательном отделе, и без того очень малочисленном, в течение всего октября оставались старший помощник начальника отдела подполковник В. Н. Петухов, помощник начальника отдела майор А. Ф. Воронин, машинистка А. П. Балакина и чертежник лейтенант Е. А. Максимов. Отделом временно руководил подполковник Петухов, который едва справлялся с текущей работой в штабе и очень мало выезжал в армии. А если он и бывал там, то никак не мог добраться до наблюдательных пунктов. Петухова и Воронина засосало болото бумажных дел, из которого им трудно было выбраться. Если же Г. С. Надысев чуть не насильно выпроваживал своих разведчиков в войска, то они действовали там неуверенно, без инициативы. Ожидая со дня на день приезда нового начальника, подполковник Петухов упустил дорогое время и сделал очень немного для улучшения артиллерийской разведки.

Малочисленные штабы артиллерии армий, перегруженные работой, связанной с перегруппировкой, организацией материального обеспечения и боевой подготовкой частей, очень мало внимания уделяли разведке. Они ограничивались лишь общими указаниями, а в штабе артиллерии 65-й армии дошло даже до того, что офицеров разведывательного отделения использовали для выполнения поручений общего порядка. Со всеми этими явлениями я повел самую решительную борьбу.

С последних чисел октября в составе фронта осталось только три армий, и я рассчитывал за короткий срок навести во всем должный порядок. Эти дни были особенно напряженными. О предстоявшей операции штабам артиллерии армий стало известно только 27 октября.

К этому времени в штабе фронта основное планирование было закончено. Задачу выполнял Н. П. Сазонов. К. К. Рокоссовский приказал поручить это дело одному человеку и до поры до времени никого не посвящать в нее. Даже Г. С. Надысев некоторое время оставался неосведомленным и, естественно, был уязвлен. Из-за этого чуть было не испортились его отношения с Сазоновым. Мне тогда не хотелось отрывать Г. С. Надысева от больших текущих дел, но все же правильнее, пожалуй, было бы, не делать для него тайны из того, чем занимался его ближайший помощник.

Дальнейшая подготовка к наступлению проводилась также в большой тайне, и для этого принимались необходимые меры. До особого распоряжения запрещалось давать какие бы то ни было письменные указания, за исключением отдельных, наиболее важных, да и то только шифровками.

Даже распоряжения на перегруппировку в то время отдавали через ответственных офицеров штаба устно и непосредственно частям, минуя командующих артиллерией армий. Командиры полков лишь докладывали им об убытии, не указывая, куда и по какому маршруту. Такой порядок не только обеспечивал скрытность, но и намного ускорял процесс перегруппировки: распоряжения миновали многие инстанции и попадали сразу же к непосредственным исполнителям.

По вопросам артиллерийского обеспечения предстоявшего наступления первые указания армиям были даны 28 октября. С этой целью я выехал в 65-ю армию, а в 24-ю и 66-ю армии — Надысев и Сазонов.

5

К началу ноября штаб артиллерии фронта был окончательно укомплектован и заработал в полную силу. Последним 1 ноября прибыл подполковник Левит. Представившись полковнику Надысеву и получив от него необходимые для начала указания, он с места в карьер включился в работу. Это происходило уже в большой деревне Солодча, куда штаб фронта переехал 30 октября.

На новом месте я не успел осмотреть, как расположились отделы штаба, а о том, как устроился разведывательный отдел, узнал случайно.

Было раннее утро. Я умывался и тут услышал в соседней комнате негромкий разговор Левита с моим адъютантом Свинцицким: