Помоги проекту - поделись книгой:
– Смотри, это из его речи, с которой он выступил месяц назад в Екатеринбурге. Перевожу: «Наш заклятый враг, с которым мы должны бороться не на жизнь, а на смерть до победного конца, – американская гегемония во всех ее формах. Атлантизм, либерализм, лукавая» – дословный перевод «искусительная» – «идеология прав человека, диктатура финансовой элиты».
– Довольно стандартно.
– Согласна. Но в России и бывших странах Советского блока огромная часть населения считает его чем-то вроде мессии. А у мессий срок годности долгим не бывает. Они слишком опасны.
– Что ж, понадеемся, что он толкнет свою речь в Конвей-холле и быстренько отчалит.
– Понадеемся. – Она трет глаза. – Думаю, мне надо туда пойти. Не слишком хочется, но… – Она закрывает окно с «Известиями». – Саймон, могу я тебя кое о чем спросить?
– Разумеется.
– Как думаешь, может, мне нужно что-то поменять… ну… в своем стиле? Из-за этого комментария про женскую интуицию я теперь боюсь, что произвожу какое-то не то впечатление.
Он хмурит брови.
– Да нет, это даже близко не про тебя. К тому же, как нам не устают повторять, свобода – основа стиля в Темз-хаусе. Но не думаю, что тебе повредило бы рискнуть и хотя бы чуточку выйти за рамки классического джинсового ассортимента «Маркс энд Спенсер». – Он смотрит на нее с некоторой опаской. – А как считает твой муж?
– О, Нико живет во вселенной собственной моды. Он учитель математики.
– Ясно.
– Я просто не хочу, Саймон, чтобы страдал авторитет отдела. Мы принимаем серьезные решения, и нужно, чтобы нас воспринимали всерьез.
Он кивает.
– Что ты делаешь завтра после обеда?
– Ничего особенного. А что?
– Не хотелось бы закреплять стереотип, но, может, нам с тобой стоит пройтись по магазинам?
«Вернон Отель» – шестиэтажное, облицованное серым камнем здание на северной стороне улицы Хай-Холборн. Поскольку постояльцы гостиницы обычно столь же безлики, как и ее фасад, портье Джеральд Уоттс с радостью уделяет внимание потрясающе привлекательной молодой женщине, стоящей перед ним. Она одета в отороченную мехом парку, а взгляд за сероватыми стеклами очков светел и ясен. Очаровательный акцент – в ее речи слышны французские нотки и легкий оттенок Восточной Европы (за пять лет у гостиничной стойки Джеральд считает себя почти экспертом в этом вопросе).
Зовут ее – как видно из кредитной карты – Джулия Фанин. На ней нет обручального кольца; глупо, конечно, но это его радует. Протягивая ей ключ-карту от номера 416, он старается, чтобы их пальцы соприкоснулись. Это его воображение или он в самом деле уловил легкую искру ответа? Жестом дав понять, что дорожную сумку возьмет один из его помощников, который и проводит ее до комнаты, он наблюдает, как она, легко покачивая бедрами, направляется к лифту.
Ева приезжает на Ред-Лайон-сквер в без четверти восемь. В Конвей-Холле собралось около двух сотен человек. Большинство из пришедших послушать Виктора Кедрина уже заняли свои места в главном зале, а остальные или беседуют у отделанной деревом стены, или сидят на верхнем ярусе. В основном здесь мужчины, но попадаются и пары, а также несколько женщин помоложе в футболках с портретом Кедрина. Есть и более загадочные фигуры обоих полов – их преимущественно черная одежда украшена надписями: не то про музыку, не то про мистику, не то про политику, а может, это все вместе взятое.
Озираясь по сторонам, Ева чувствует себя немного не в своей тарелке, но угрозы не ощущает. Зал быстро наполняется – представителей разных племен, похоже, вполне устраивает мирное сосуществование. Собравшихся роднит то, что они аутсайдеры. Аудитория Кедрина – это коалиция лишенных права голоса. Поднявшись на верхний ярус, Ева садится спереди и справа – над сценой и лекторской кафедрой, – и вдруг с чувством вины вспоминает, что не позвонила Нико и не предупредила, что не сможет прийти на турнир. Роется в сумке в поисках телефона.
Не объясняя ему, где она сейчас, говорит, что у нее дела, но он, как всегда, относится с пониманием. Он никогда не пристает к ней с вопросами о службе, о ее отлучках или работе допоздна. Но сейчас Ева чувствует, что он разочарован – ему не впервые придется извиняться перед клубом за ее отсутствие. Нужно будет как-то загладить вину, говорит она себе. Его терпение не безгранично, да и не обязан он мириться с этим до бесконечности. Может, съездить на выходные в Париж. Сесть на «Евростар», остановиться в скромной гостинице, побродить, держась за руки, по городу. Когда снег вокруг – это, наверное, так романтично.
Свет в зале мерцает и становится приглушенным. К кафедре подходит человек с хвостом на затылке и поправляет микрофон.
– Друзья, приветствую вас. Прошу простить, если мой английский не очень хорош. Но я очень рад быть здесь сегодня и представить вам моего друга и коллегу из Санкт-Петербургского государственного университета. Дамы и господа… Виктор Кедрин!
Кедрин оказывается внушительным мужчиной – крупный, с бородой, в поношенном вельветовом пиджаке и фланелевых брюках. Когда он выходит, раздаются аплодисменты и несколько одобрительных возгласов. Ева берет из сумки телефон и фотографирует его у кафедры.
– На улице не жарко, – начинает Кедрин. – Уверяю вас, в России еще холоднее. – Он улыбается, его глаза – карие, цвета мертвой листвы. – Но я хочу поговорить о весне. О русской весне.
Восхищенная тишина.
– В девятнадцатом веке жил такой художник – Алексей Саврасов. Большой поклонник, между прочим, вашего Джона Констебля. Естественно, как и все лучшие русские художники, он был не чужд алкоголя и отчаяния и умер без гроша в кармане. Но прежде он написал прекрасный цикл пейзажей, самый известный из которых называется «Грачи прилетели». Это простая картина. Замерзший пруд. Виднеется монастырь. На земле снег. Но на березах грачи уже вьют гнезда. Зима умирает. Грядет весна.
И это, друзья, мое послание вам.
Ева разглядывает Аудиторию. Видит сосредоточенные взгляды, кивки молчаливого согласия, отчаянное желание верить в сулимый Кедриным золотой век. В центре первого ряда сидит молодая женщина в черном свитере и клетчатой рубашке. Она на пару лет младше Евы, а ее красота заметна даже издали. Ева непроизвольно поднимает телефон и, приближая зумом ее лицо, тайком делает снимок. Она схватила ее в профиль – рот приоткрыт, пламенный взгляд устремлен на Кедрина.
Речь набирает темп. Кедрин вспоминает еще одного человека, мечтавшего о новой империи – ни много ни мало о тысячелетнем Рейхе, – и не одобряет нацистов за грубый расизм и отсутствие высшего сознания, делая исключение лишь для Войск СС, у которых – говорит он – стоит поучиться верности идеалам. Один из зрителей, мужчина средних лет, не выдерживает и, встав с места, принимается неразборчиво выкрикивать что-то в сторону сцены.
Через несколько секунд из темноты в задней части зала появляются две фигуры в псевдовоенной одежде, они хватают кричавшего и полуведут-полуволокут его к выходу. Через полминуты они возвращаются без него, в зале слышны одобрительные возгласы.
Кедрин блаженно улыбается:
– Всегда хоть один, да найдется, да?
Он выступает около часа, излагая свое мистическое, авторитарное видение будущего в северном полушарии. Ева испытывает смесь ужаса и восхищения. Кедрин харизматичен и сатанински убедителен. В лице собравшихся сегодня он обретет подлинных сторонников, в этом она не сомневается. В Европе его пока мало кто знает, но в России число последователей растет, и он располагает небольшой армией преданных уличных бойцов, готовых выполнять его приказы.
– Итак, друзья, я закончу тем же, с чего начал, и повторю простую идею. Весна грядет. Заря уже брезжит. Грачи прилетели. Благодарю вас.
В зале все как один вскакивают. Пока они приветствуют Кедрина одобрительными выкриками, топотом и аплодисментами, тот неподвижно стоит у кафедры. Потом слегка кланяется и покидает сцену.
С верхнего яруса Ева наблюдает, как постепенно пустеет зал. У слушателей – ошеломленный вид, словно они только что пробудились ото сна. Через пару минут в сопровождении хвостатого ведущего и с шестерками по бокам – теми, что удалили несогласного из зала, – появляется Кедрин, и его тут же окружают поклонники, они по очереди подходят сказать пару слов и пожать ему руку. Женщина с первого ряда, с легкой улыбкой на остром кошачьем лице, ожидает в стороне. Оденься я так, стала бы похожа на библиотекаршу, размышляет Ева. Как же эта фашистская принцесса ухитряется выглядеть, словно Одри Хепберн?
Кедрин несомненно приметил ее во время выступления и сейчас бросает ей взгляд, словно говоря: подождите, сейчас я закончу с этими людьми и посвящу все внимание вам. И вскоре – под полными нескрываемого изумления взглядами бритоголовых шестерок – эти двое погружаются в беседу. Весь язык ее тела – кокетливый наклон головы, торчащие маленькие груди – недвусмысленно намекает на ее доступность. Но в итоге она довольствуется рукопожатием, натягивает свою парку и исчезает в ночи.
Ева покидает зал в числе последних. На улице она некоторое время стоит у автобусной остановки и, дождавшись, когда из здания выйдут Кедрин и его группа, следует за ними на разумном расстоянии. Через пару минут все четверо заворачивают в аргентинский стейк-хаус на Ред-Лайон-стрит, где их, по всей видимости, уже ждут.
Решив, что на сегодня пора закругляться, Ева направляется к станции метро «Холборн». Время уже перевалило за полдесятого, так что на турнир она никак не попадает. Но у нее достаточно времени, чтобы успеть выпить в клубе большую порцию водки с клюквенным соком и посмотреть, как Нико сыграет пару раздач. Ей нужно прийти в себя, это был ненормальный день.
В девять сорок пять или чуть позже Вилланель, убедившись, что русские наконец расселись, отходит от дверного проема, откуда наблюдала за стейк-хаусом, и той же дорогой, какой пришла, возвращается в отель. По пути через лобби к лифтам, прикрыв лицо капюшоном с меховой оторочкой, она адресует легкую улыбку еще не сменившемуся Джеральду Уоттсу и коротко взмахивает рукой, пошевеливая пальцами в кожаных перчатках.
В номере 416 она вынимает из дорожной сумки упаковку хирургических перчаток, отделяет пару и надевает вместо кожаных. Затем из запечатанного полиэтиленового пакета достает микропередатчик величиной с ноготь и щепотку офисного пластилина. Положив все в карман парки, она выходит из комнаты и по лестнице поднимается на пятый этаж, где якобы поправляет покосившуюся картину рядом с 521-м номером. После этого поднимается дальше, на шестой этаж, где ступени заканчиваются у двери на крышу. Дверь не заперта. Выйдя наружу, она бегло осматривает местность, отмечая расположение труб и пожарных лестниц. Затем неспешно возвращается на четвертый.
Вернувшись в номер, она включает приемник дециметрового диапазона размером с айпод и вставляет в ухо наушник-таблетку. Как и ожидалось, в наушнике слышно лишь слабое фоновое шипение. Засунув приемник в карман и оставив один наушник висеть, она вынимает из сумки водонепроницаемый чехол. В нем – каждая в своей пенопластовой ячейке – части оружия, которое она заказала Константину: девятимиллиметровый пистолет «чизет-75» в полимерном корпусе и глушитель «айсис-2». Вилланель предпочитает, чтобы боевое оружие обладало легким действием, и в ее «чизете» усилие спуска – килограмм в режиме одиночного действия и два кило – в режиме двойного.
Ей прекрасно известно, что убийство в гостиничном номере – нетривиальная наука. Уничтожить цель просто, но сделать это быстро, бесшумно и без случайных жертв – вот в чем сложность. Не должно быть слышно различимых звуков выстрела, призывов о помощи или воплей боли, нельзя, чтобы хоть одна пуля продырявила гипроковую стенку между номерами или тем более тех, кто за ней.
Именно поэтому Вилланель, приладив глушитель, заряжает чешский пистолет русскими патронами с экспансивной пулей «Черная роза». Пули с оболочкой из оксида меди имеют шесть секций, раскрывающихся при столкновении с целью, подобно лепесткам. Это замедляет проникновение, инициирует массивную, приводящую к потере боеспособности ударную волну и повышает эффективность разрыва ткани по мере прохождения. Среди девятимиллиметровых пуль «Черная роза» не имеет равных по убойной силе.
Вилланель выжидает, ее дыхание спокойно. Мысленно проигрывает раз за разом ход предстоящих событий. Режиссирует любой вероятный сценарий. В наушниках она слышит, как постояльцы желают друг другу спокойной ночи, обрывки смеха, звуки закрывающихся дверей. Проходит более полутора часов, когда наконец появляется то, чего она ждала, – русские голоса.
– Давайте соберемся у меня минут на пять. Я припас бутылку «Старой Москвы». Обсудим завтрашние планы.
Вилланель размышляет. Конечно, чем они пьянее, тем лучше. Но она не может оставлять все на последний момент. В наушниках голос дает согласие, дверь захлопывается.
И Вилланель снова ждет. Уже после часа ночи охранники наконец шумно выходят из номера. Но насколько пьян Кедрин? Вспомнит ли молодую женщину с широко распахнутыми глазами, с которой познакомился в Конвей-Холле? Она снимает трубку местного телефона и набирает 521. Голос заплетающимся языком отвечает: «Да?»
Она говорит по-английски.
– Мистер Кедрин? Виктор? Это Джулия. Мы говорили после лекции. Вы сказали, чтобы я позвонила вам позже. Ну вот… звоню позже.
Молчание.
– Ты где?
– Здесь. В отеле.
– Ладно. Я же давал тебе номер комнаты?
– Да. Я сейчас поднимусь.
Она надевает парку. Дорожная сумка теперь пуста, если не считать чистого пластикового пакетика для улик. Вилланель вытряхивает в сумку его содержимое и убирает сумку в гардероб. Сам пакет отправляется во внутренний карман парки. В последний раз окинув взглядом номер, она выходит, держа «чизет» за глушитель; сам пистолет спрятан в рукаве.
У номера 521 она тихонько стучится. После паузы дверь приоткрывается на пару дюймов. Кедрин весь раскрасневшийся, волосы растрепаны, рубашка наполовину расстегнута. Прищурившись, он оглядывает ее.
– Можно? – спрашивает она, склонив голову набок и глядя на него снизу вверх. Он отвешивает полуироничный поклон. Неопределенным размашистым жестом приглашает войти. Номер похож на ее, но просторнее. С потолка свисает уродливая позолоченная люстра.
– Снимай свое пальто, – говорит он, грузно усаживаясь на кровать. – И принеси нам выпить.
Она выскальзывает из парки и бросает ее на кресло, оставив «чизет» в рукаве. На фуршетном столике – пустая бутылка из-под водки «Старая Москва» и четыре использованных стакана. Вилланель открывает холодильник. В морозилке находит пластиковую пол-литровую бутылку «Столичной» из дьюти-фри. Открутив крышечку, она щедро разливает водку в два стакана из четырех и, глядя Кедрину в глаза, протягивает ему один.
– Тост, – сонно произносит он, шаря взглядом по ее грудям. – Без тоста пить нельзя. За любовь. За красоту!
Вилланель улыбается.
– Я пью за разоренный дом… – начинает она по-русски. – За злую жизнь мою…
Какое-то мгновение он изумленно таращится на нее, на лице – смесь удивления и меланхолии, но потом подхватывает ахматовские стихи:
– За одиночество вдвоем. – Залпом глотает водку. – И…
Звук хрустнувшей палочки, и Кедрин мертв. Из раны за левой ноздрей бьет кровь, но недолго.
– И за тебя я пью, – бормочет Вилланель, завершая строфу и натягивая на него сверху постельное белье. Спешно надевая парку, она делает рывок к двери. Но на самом выходе лицом к лицу сталкивается с одним из кедринских ручных головорезов. Тот супит брови, он широкоплеч и благоухает дешевым одеколоном.
– Т-с-с, – шикает Вилланель. – Виктор уснул.
Глаза в черепоподобной голове прищуриваются. Инстинкт подсказывает ему: что-то не так. Где-то он облажался. Он пытается игнорировать инстинкт, но слишком поздно понимает, что «глок-19», который он утром получил от водителя, лежит в наплечной кобуре, а не в руке. Вилланель всаживает две пули в основание носа и, когда колени мужика начинают подкашиваться, хватает его за грудки – он в лётной куртке – и выбрасывает назад в дверь. Он падает навзничь, словно на ковер с монограммой отеля рухнула тонна конфискованной говядины. Она решает было убрать тело, чтобы не лежало на виду, но это займет больше времени, чем сэкономит. Тут в номере раздается телефонный звонок, и она понимает: пора сваливать. По дороге к лестнице она проходит мимо Хвоста и коллеги Черепоголового и слышит, как они мчатся к номеру Кедрина. Им хватает одного взгляда за дверь – и они уже, топая по коридору, несутся за ней.
Вилланель взбегает на шестой этаж, еще немного – и она вырвалась в ночную темноту. Крыша покрыта девственной белизной, и, пока она задвигает за собой засов, ее охватывает вихрь метели. Видимость – не больше пары футов. В ее распоряжении секунд пятнадцать.
От выбитой двери отлетает засов. Из проема, оставив дверь болтаться на ледяном ветру, быстро выходят двое мужчин, один направо, другой налево. На крыше ни души. Следы ведут от двери к балюстраде, за которой – кружащаяся вихрями темень.
Заподозрив ловушку, оба ныряют за одну из труб. Затем тот, что помоложе, осторожно и медленно, словно барс, ползет через заснеженную крышу к балюстраде, смотрит через перила и опасливо подает знак Хвосту. Там еле угадывается силуэт Вилланель, которая стоит к ним спиной, ветер треплет ее парку. По всей видимости, она наблюдает за трубой.
Пара выхватывает пистолеты, и семь заглушенных выстрелов дырявят капюшон парки. Увидев, что стройный силуэт остался стоять, они замирают; следует миг озарения ужасной догадкой, и тут их головы почти в унисон дергаются от двух пуль, выпущенных Вилланель сзади, со стороны аварийного хода.
Словно влюбленные, они валятся в объятия друг друга, и Вилланель, ступив с пожарной лестницы на крышу, отвязывая от дымохода рукава парки, любуется, как они умирают. Зрелище, как всегда, пленительное. Едва ли могут остаться какие-то следы мозговой деятельности после того, как у тебя в мозжечке расцвела «Черная роза», процарапывающая себе дорогу сквозь твою память, твои инстинкты и эмоции, однако каким-то образом последняя искра продолжает тлеть. Но потом с неизбежностью гаснет.
Здесь, на крыше, в снежной клетке, Вилланель ощущает столь желанный всплеск энергии. Это чувство неуязвимости, которое секс только сулит, но реально его приносит лишь успешное убийство. Знание, что ты стоишь одна в вихрящемся центре событий. И, оглядываясь по сторонам рядом с двумя мертвецами у ее ног, она видит город, сведенный к трем основным цветам. Черный, белый и красный. Тьма, снег и кровь. Возможно, чтобы видеть мир в такой палитре, надо быть русским.
Эта суббота – худший день в жизни Евы, никогда даже близко такого не бывало. Четверых застрелили прямо у нее под носом, по Лондону свободно разгуливает киллер международного класса, ее начальство в МИ-5 вне себя, Кремль тоже, в секретариате Кабинета министров назначено совещание: само собой, ее карьере в Темз-хаусе хана.
Когда звонят из офиса сообщить, что Виктор Кедрин обнаружен мертвым в своем гостиничном номере, она еще лежит в постели. В предобморочном состоянии Ева бредет в ванную, но натыкается на загородивший коридор велосипед Нико, и ее рвет прямо на босые ноги. Когда к ней подбегает Нико, она в ночной рубашке, с посеревшей кожей, трясясь, сидит на полу. Звонок Саймона застает ее на кухне с Нико. Они договариваются встретиться в «Вернон Отеле». Она кое-как умудряется одеться и доехать туда.
Толпу на Ред-Лайон-стрит сдерживают полицейская заградительная лента и два констебля. Расследованием руководит главный инспектор, детектив Гари Херст. Они с Евой знакомы, и он спешно проводит ее в отель прочь от любопытных объективов. В лобби он ведет ее к банкетке, наливает сладкий чай из термоса и наблюдает, как она пьет.
– Ну что, лучше?
– Да. Спасибо, Гари. – Она закрывает глаза. – Боже, ну и дерьмо.
– М-да, очень смачно, ничего не скажешь.
– Что у нас есть?
– Четыре трупа. Все убиты с близкого расстояния, стреляли в голову, работал явно профессионал. Жертва номер один – Виктор Кедрин, русский, университетский профессор, найден мертвым в своем номере. Там же – жертва номер два, под тридцать, по виду – наемный громила. На крыше – жертвы номер три и четыре. Мы полагаем, что номер три – это Виталий Чуваров, предположительно политический соратник Кедрина, определенно связанный с организованной преступностью. Номер четыре – тоже громила. У всех, кроме Кедрина, – «глоки-19». Пара на крыше сделала семь выстрелов.
– Наверное, оружие нашли уже в Англии.
Главный инспектор пожимает плечами.
– Запросто.
– Значит, ожидали неприятностей.
– Не исключено. Или просто с оружием им веселее. Ну что, переоденешься, и пойдем? Там еще один парень из Темз-хауса ждет тебя наверху.
– Саймон?
– Да.
– Конечно. Где переодеться?
– Там у нас пункт, – указывает он. – Буду через минуту.
На пункте Еве выдают тайвековый комбинезон, маску, перчатки и бахилы. Переодевшись, она чувствует, как ее переполняет ужас. Она видела множество фотографий с мест убийства, но никогда не имела дела с реальными трупами.
Но ей удается справиться, и теперь, стоя рядом с деловитым и невозмутимым Саймоном, она старается запомнить детали. Выпуклые сероватые края входных отверстий, тонкие следы почерневшей крови, отсутствующее выражение на лицах. Опустевший взгляд Кедрина направлен в потолок, он словно хмурится, пытаясь что-то вспомнить.
– Ты сделала все, что могла, – говорит Саймон.
Поделиться книгой: