Помоги проекту - поделись книгой:
Его уже знали на телеграфе, он приезжал туда, когда выдавалась минута, и бродил по коридорам, заходил за выгородки, за стекло с вырезами окошек, за медные надписи: «Прием телеграмм», «Прием почтовых переводов». Немного странно было чувствовать себя по ту сторону, уже не клиентом почты, а вроде бы и своим, чем-то связанным с этими людьми за столами, что-то пишущими, привычно гоняющими костяшки счетов. На второй, на третий день было заметно, как прибавилось чиновников, — хотелось думать, что это по его, комиссара, призыву. А впрочем, какая разница, важно, что телеграф работает.
«Здравствуйте, гражданин Подбельский!», «здрасьте» или просто кивок встречного. И никакого желания поговорить. Нет, один подошел, отрекомендовался: техник, фамилия — Грибков. Спросил, не хочет ли комиссар присутствовать на первом собрании служащих.
Собрании? Первом? А где объявление, почему раньше не сказали? Грибков смущенно молчал, потом развел руками: обстановка. Считается, что служащие телеграфа многого добились на майском съезде Потельсоюза… Боятся потерять приобретенное.
Да кто же отбирает? Мы, большевики, отбираем? Вот что захотелось крикнуть громко, чтобы звук голоса сотряс высокие своды зала, перекрыл стрекот «юзов» и «уинстонов», — так, кажется, они именуют свои дающие привилегии аппараты. Но он сдержался, промолчал: уж если говорить громко, так не перед одним, перед многими.
— А вы какой партии? — только и спросил.
— Сочувствую… вам сочувствую, социал-демократам…
— Социал-демократам большевикам?
Грибков кивнул. У него получилось это как-то поспешно, будто хотел одновременно сказать: «А как же?» — и чтобы никто не видел, только он, комиссар Подбельский.
Операционный зал между тем наполнялся людьми. Несли стулья, проплыл мимо стол для президиума — рабочий стол кассира или приемщика, и даже чернильница осталась на нем. Подбельский вглядывался в лица собиравшихся, искал среди них членов «узелка», но, странно, их не было. К добру это или так задумано, сыграют заранее отрепетированный спектакль? Грибков стоял у барьера со стеклянным окошком, встретившись взглядом, улыбнулся, не то подбадривая, не то продолжая свое «сочувствую». Ну да бог с ним.
Быстро прошел к столу, попросил председательствующего объявить, что на собрании присутствует назначенный ВРК комиссар почтово-телеграфных учреждений Москвы. Сел возле стола, закинул ногу на ногу, оглядел Собрание по рядам, до самых дальних, у барьера с окошками, до Грибкова. Вскинул взгляд на председателя и, почти обрывая его на полуслове, встал, твердо бросил в зал:
— Товарищи! Приветствую вас на первом вашем после победы пролетарской революции собрании. История поставила вас, тружеников, перед выбором: влиться в многотысячные колонны строителей новой жизни или обречь себя на положение сторонних наблюдателей происходящего. Ваши руководители из совета Московского узла хотели бы последнего. Они пытаются отравить вас буржуазными баснями о «нейтралитете» или, что хуже, сбить с толку идеями синдикализма. Но, так или иначе, эти руководители добиваются лишь одного: поставить вас в хвост буржуазной контрреволюции. Не ведая, что творят, они от вашего имени отрицают рабоче-крестьянскую Советскую власть, пытаются подменить ее бесплодным неприятием этой власти. Я уверен, что вы дадите отпор всяким попыткам решать подобные вопросы за вас и от вашего имени!..
Кто-то сзади хлопнул в ладоши, показалось, что Грибков; аплодисменты стали громче, но было ясно, что сказанное пришлось по душе лишь десятку собравшихся. Остальные смотрели холодно, а пожалуй, и враждебно.
— Товарищи! Для меня не секрет, что вихрь мировых событий так закрутил многих из вас, так ошеломил своей неожиданностью, что вы не могли устоять перед натиском буржуазной клеветы на Советскую власть…
Молодой человек в форменной тужурке, чернявый, с оттопыренными ушами, вскочил, задевая взметнувшимися полами тужурки соседей, и, сложив пальцы колечком, умело свистнул. Эхо звонко ударилось в потолок, и вслед ему десятки ног глухо затопали.
Подбельский, покусывая губу, ждал тишины, она приходила медленно. Сказал, глядя в сторону чернявого:
— Хулиганские выходки никогда не помогали делу… Ну так вот, говорю я, среди вас есть немало клюнувших на буржуазную ложь и клевету. Слишком далеко вы, труженики телеграфной связи, стояли от рядов рабочего класса, слишком тщательно царская охранка оберегала вас от здорового революционного воздуха. Но он целебен, этот воздух. Он проникает даже в самые закупоренные помещения…
По рядам снова затопали:
— Общие слова! Мы их наслушались!
— Сами себе хозяева!
— Долой!..
Да, слушать они не желали. И со спокойной решимостью, стараясь только не обнаружить своей досады, Подбельский крикнул:
— Ну что ж, поговорите тут без меня. Но я все-таки буду надеяться, что вы найдете силы и разум понять, кому вы призваны служить и для чего!
Грибков догнал его у выхода, взял за локоть, как бы оправдываясь за случившееся. Негромко приговаривал: «Я предупреждал… обстановка… тут, понимаете ли, стакнулись, все они стакнулись».
Подбельский остановился:
— Ничего, придет время, и мы будем удивляться, до каких нелепостей доходили наши объяснения.
У подъезда его ждал автомобиль. В тусклом свете начинавшихся сумерек отвесно скользили редкие снежинки. Грибков, ежась, приподняв плечи, слабо помахал рукой.
«Он не понимает, — подумал Подбельский, — что «обстановка», про которую твердит, называется «саботаж». Самый обыкновенный саботаж».
Через день он доложил на заседании ВРК условия «перемирия», до которых ему удалось столковаться с Советом Московского узла, говорил, понимая, что условия гнусные, оскорбительные для новой власти, но что можно поделать? И по лицам слушавших видел, что его понимают, тем более что добавил о неокончательности решения, — не совет, конечно, так считал, а он, комиссар. Совет устранялся от руководства почтово-телеграфными учреждениями — этим будет заниматься «коллектив», избираемый советом. Комиссар признавался как представитель власти, но свои требования мог предъявлять только этому самому коллективу, а не служащим или должностным лицам. Одним словом, и нашим и вашим…
Доклад его по этому вопросу не обсуждали, сразу постановили, что ВРК разрешает пойти на уступки.
Он объявил совету о том, что условия приняты, в той же комнате на телеграфе, куда заявился в памятный вечер в разгар восстания. И так же за длинным столом сидели люди в почтовых тужурках, только не было солдат из караула.
Миллер, похоже, как тогда, глыбой возник над столом, протянул, наливаясь краской, пухлую руку:
— Вот и договорились, Вадим Николаевич… Поздравляю! А мы тут, знаете, времени не теряли, уже и коллектив выбрали. Вот, разрешите представить: председатель…
Невысокого роста человек со светлыми, чуть навыкате глазами — один среди присутствующих в пиджачной тройке, с пестрым галстуком — чуть привстал, поклонился, негромко назвался: «Войцехович». Подбельский мимолетно кивнул и про себя отметил, что еле сдержал улыбку, — очень уж незначительно выглядел человечек, собравшийся командовать Московским почтово-телеграфным узлом. То ли дело Миллер! Этот, будь он оперным певцом, и царя бы сыграл!
А Миллер меж тем представлял остальных. Фамилии мало что говорили Подбельскому, и он все так же быстро из вежливости кивал в ответ: какой-то Оссовский, какой-то Соковнин… Впрочем, нет, этот последний — посланец второго отдела перевозки почт по железной дороге; первый отдел (он уже вызнал, начал разбираться) — в столице, в Петрограде; второй, значит, Москва; почтовые вагоны ой как далеко разбегаются по всей России, Соковнина надо иметь в виду — фигура.
Представление членов коллектива тем временем закончилось, и, чтобы прервать возникшую вдруг паузу, Подбельский сказал:
— Я надеюсь, работа коллектива будет носить гласный характер и о его решениях будут широко информированы служащие.
Войцехович вскочил, с грохотом оттолкнул стул к стенке, и было странно видеть, сколько страсти вкладывает он в каждое свое слово и каждое движение:
— Я протестую! Гражданин комиссар принял условия и обязан их строго придерживаться: коллектив ему подчиняется только лишь в силу сложившихся условий, и диктовать, командовать…
— Простите, — оборвал Подбельский. — Судя по вашим словам, командовать собираетесь вы. Я, наоборот, говорил о гласности.
— Мы достаточно компетентны в вопросах демократии, потрудитесь нас не учить!
— Тише, тише, — замахал руками Миллер. — Такой торжественный момент, кажется, по всем пунктам договорились — и снова дебаты… Вы, Вадим Николаевич, жаждете гласности, так вот могу познакомить вас с циркулярной телеграммой совета, в которой мы объявляем всем о начале работы коллектива. — Миллер протянул листок. — Так сказать, черта под нашими с вами переговорами.
Ничего особенного на бланке не было — то же, что он, Подбельский, докладывал на ВРК. Впрочем, нет, после слов о том, что право сношений с комиссаром имеет только «коллектив», было хлестко подчеркнуто, что он «является единственным органом управления всеми делами почтово-телеграфных учреждений Московского узла впредь до организации государственной власти, признанной большинством народа».
Подбельский медленно обвел взглядом сидевших за столом. На него тоже смотрели с любопытством, изучающе, но больше с вызовом.
— Ладно, — сказал. — На сегодня у меня все.
В аппаратном зале сновали дежурные. Он немного постоял в дверях, пошел вперед. Телеграфисты поднимали головы от клавишей, смотрели на него выжидательно и как бы отсутствующе — так смотрят на учителя гимназисты во время контрольной. Чиновник у окна что-то писал в объемистом журнале, а когда он подошел, прикрыл локтем страницу.
Подбельский прислушался к стрекотанию аппаратов — было в них тоже что-то отдельное от него, независимое, излишне независимое. Спросил, где найти надсмотрщика Грибкова. Чиновник пожал плечами, мотнул головой в сторону. Кто-то сзади крикнул: «Грибков! Позовите Грибкова!»
Техник появился скоро. Они вышли в коридор, к каменным ступеням лестницы. Здесь было холодно, сквозило в большую, настежь отворенную форточку.
— Слушайте, — сказал Подбельский, стараясь смотреть на техника побезмятежней, вроде бы за его дальнейшими словами не появится особого, многозначного смысла, — а вот «узелок», ну, совет ваш, он много телеграмм рассылает по стране от своего имени? Мне интересно знать масштабы… или работа больше тут идет, в Москве?
Грибков удивленно поднял белесые брови.
— Да вы ничего не знаете, товарищ Подбельский! Они же себя считают главнее Цека союза, того, который в Петрограде. На собраниях служащих сколько раз говорили, что Цека предал интересы потельслужащих… И потом вы учтите, Москва всегда стояла на пути всего, что передает Питер. Тут, кто палку взял, тот и капрал. «Узелку» легко сойти за центральную почтово-телеграфную власть: задерживай, что из Питера говорят, и передавай свое!
— Ну и как, передают?
— Да я не слежу специально… Вот давеча циркуляр «всем, всем» прошел, что вас признали, комиссара, при сильном ограничении.
— Это я читал. А еще?
Грибков помолчал, задумчиво потер пальцем губы.
— А ну пойдемте.
На столе у опасливого чиновника он хозяйственно переворошил стопку журналов, один развернул.
— Вот, до самого Иркутска прошло, по всем линиям. Читайте.
Подбельского поразила аккуратность, с какой были заполнены страницы журнала, и еще почерк, по такому впору учиться чистописанию. И сам характер записей, абсолютно неведомых ему по содержанию. Одно за другим шли указания на перерывы связи и о путях, какими их надлежит обходить, через какие города, и еще про сбои в передаче, требования наладить срочно работу, и он подумал, что плохой комиссар, раз всего этого не понимает.
— Не тут, — лез через плечо Грибков. — Вот, глядите… Длинно, а стоит прочесть. Все исподнее свое наш совет вывернул, мы уж тут смеялись…
Запись и вправду была длинна, в ней по-телеграфному часто не хватало предлогов и союзов, но, действительно, читать стоило.
«Москве после героического сопротивления сдались войска Комитета общественной безопасности…»
— Это когда передано?
— Да вот, — оживленно пояснял Грибков, — сегодня, пятого ноября, утром. Глядите, помечено.
«…Сдались, — снова начал читать Подбельский, — войска Комитета общественной безопасности, объединившего инициативе думы все крупные демократические организации против захватных стремлений большевиков. Сдались, главным образом, в целях спасения Кремля и центра города, которые большевики нещадно громили из тяжелых орудий. Членам КОБ и его войскам гарантированы свобода и неприкосновенность. Власть теперь в руках Революционного комитета, но большевики понимают свое бессилие организовать власть и стремятся коалиции государственными элементами. Последние в большинстве не согласны работать совместно с большевиками, стремятся их изоляции и естественной смерти. Наши учреждения работают самостоятельно и управляются особым коллективом, назначенным нашим советом. Цензуры, кроме обычной военной, нет. Комиссар не вмешивается совершенно. Городе спокойно, только Кремль и все его святыни грабят без конца. Окружной суд, Оружейная палата и некоторые храмы разграблены совершенно. Орудийного огня пострадал сильно Чудов монастырь, Успенский и собор Двенадцати апостолов. Разбиты исторические часы, и Луначарский, один из вождей большевизма, не вынес картины поругания величайших национальных святынь и ушел из Совета комиссаров. Из Петрограда никаких сведений. Известие только безрезультатных переговорах создании однородного социалистического министерства. Все партии, за исключением левых эсеров, не хотят работать совместно с виновниками кровопролития. Живем на вулкане. Ждем дальнейших событий. Фронте, сведениям Одессы, сплошное братание. Германцы взяли 35 дивизий для похода в Италию. Тысячи различных слухов, но мы можем давать только безусловно верные сведения».
— Прямо газета, — Подбельский возвратил журнал Грибкову. — Спасибо, мне было интересно.
— Газета! — подхватил Грибков. — Где-нибудь в Балахне прочитают и подумают, что в Москве ни одного целого дома не осталось. А Кремль, так тот с лица земли стерли.
— Для того и написано!
Попрощавшись, Подбельский пошел к выходу. Все-таки получилось мудро — совместить в одном, его, лице две должности комиссаров: почт и телеграфа и по делам печати. Вот ведь наведи порядок в газетах, отсей, запрети передавать ложную информацию, а она тут, на телеграфе хоть и тоненьким ручейком, да потечет и найдет потребителя.
Вспомнились дебаты на заседании ВРК: давать ли свободу выхода буржуазным газетам? Говорили, что их нужно держать закрытыми, ибо у самих плохо поставлена информация; в своих газетах, или же, как выход, компромисс — установить жесточайшую цензуру. Другая точка зрения с оглядкой на предстоящее Учредительное собрание — полная свобода всех газет. Насчет цензуры настаивал Ольминский, редактор «Социал-демократа». А рассудительный Ломов напомнил, что у партии на этот счет уже есть решение и его следует четко придерживаться: буржуазные газеты необходимо закрыть, важно только решить вопрос, как быть с рабочими в типографиях этих газет, — они ведь вынужденно остаются без заработка. А неутомимый, скорый на решения Усиевич тут же предложил конфисковать все буржуазные типографии и открыть широкую издательскую деятельность по вопросу об Учредительном собрании: пора, потом спохватимся! И тут же рубанул сплеча: «У Сытина громадные запасы бумаги, мы можем их использовать…»
Да, у Сытина много чего громадного, это он, Подбельский, может, лучше других знал — и по работе среди печатников, особенно сытинцев, и по собственному сотрудничеству в «Русском слове». Не бумага главное, а влияние того же «Русского слова» в стране: что ни загнет, поверят. А загибать там умеют, и оперативностью могут помериться хоть с американцами, такой второй корреспондентской сети, как у сытинской газеты, в России ни у кого нет…
«И потому-то ее первой нужно закрыть», — решил он теперь, испытывая одновременно боль и сожаление. Все-таки она родная — газета, в «Русском слове» многое начиналось, многого хотелось достичь: выступал со статьями по кооперации, по рабочему вопросу, стараясь вот так, легально, по-большевистски влиять на читателей. И там, в редакции — Дорошевич, всероссийски знаменитый Влас Дорошевич, «король фельетона», у которого хотелось учиться писать — короткими строчками, насыщенными, как абзацы… А на заседании ВРК, когда Гриша Усиевич говорил об огромных запасах бумаги у Сытина, Ольминский возразил: вопрос о реквизиции сытинской типографии уже подымался, но оказалось, очень большие расходы, семьдесят тысяч рублей в день — сможем ли выдержать? Ему, Ольминскому, и поручили в конце концов составить комиссию, чтобы решать все эти вопросы.
И как итог — декрет ВРК: начиная со среды, 8 ноября, в Москве могут беспрепятственно появляться все органы печати, без различия направлений, при условии оплаты рабочих и служащих за прогульное время. Но и предупреждение: никакие воззвания, призывающие к восстанию против Советов, допускаться не будут; в противном случае конфискация газеты, предание авторов революционному суду.
«Конфискация, суд, — хмурился Подбельский. — А ядовитая телеграмма, Грибков сказал, до Иркутска прошла. Выходит, пугаем только».
Ему представились ежедневные вороха газет. «Русские ведомости», «Мысль», «Утро России». Какие воззвания? Их и не публикуют. А вот лживой информации хоть отбавляй — как-де зверствуют большевики, как слабы они, чтобы исполнить свои намерения. И все с претензией на сугубую достоверность: «от нашего корреспондента», «как стало известно из хорошо осведомленных источников». А эсеровские и меньшевистские — «Труд», «Земля и Воля», «Вперед» — те гонят свои программы, заявления, их подхватывает провинция, раздувает, ссылаясь на «информированную» Москву… Нет, карать следует не только за призывы против новой власти, но и за грязные слухи. «Нам нужен другой декрет, — подумал он решительно. — Чтобы никаких лазеек. И я войду с этим предложением в Моссовет».
По улице гулял ветер. Наехав колесами на тротуар, стоял его автомобиль, открытый, без верха из брезента, и шофер зябко съежился на своем месте.
Подбельский вдруг снова вспомнил длинную телеграмму миллеровского совета: «Живем на вулкане. Ждем дальнейших событий». Да, газеты газетами, а с этими телеграфистами тоже держи ухо востро!
Шофер, невзирая на холод, спал. Он растолкал его, и тот глядел мутными, мало что понимающими глазами.
— Подождите меня еще, — сказал, — я пойду на почтамт. — И зашагал к близкому, в соседнем здании, подъезду.
Он, конечно, не думал, что его ждут на почтамте, а там был один человек, Александр Булак, который прямо изнывал, жаждал этой встречи и часто потом повторял, что она не могла не состояться, потому что Подбельский не должен был поступить иначе: он нюхом старого партийного организатора почувствовал, что у него одна дорога — на почтамт.
На телеграфе почти каждый чиновник с привилегией, потому что с образованием, и он ее, свою привилегию, за здорово живешь не отдаст, скорее потребует новую. А на почтамте кто? Много ли нужно соображения, чтобы сортировать посылки и письма, разносить по городу? Народ тут издавна проще, и требования у него не рубль к рублю прибавить, а как бы кровной копейки не лишиться — соображения самые пролетарские.
Когда было принято решение о вооруженном восстании, Булаку досталось действовать у себя же на почтамте. И все как по нотам: за час заняли почтамты, старый, он ближе к Садовой, и новый, этот прямо-таки дворец, изукрашенный красным деревом и медью. И сразу выделилась начальственная роль Булака — он от штаба Красной гвардии, и задание у него от Городского района, и к тому же еще с апреля, с тех дней, когда после Февральской революции всерьез зашевелился почтово-телеграфный союз, он член бюро, которое готовило второй съезд, и был избран в главный комитет служащих почтамта, и в «узелок» его тоже выдвинули единогласно. Булак в душе полагал, что его, большевика, наверное, из-за этих профсоюзных должностей и не тронули юнкера, когда выбили ревкомовский караул 28-го — они ведь все про демократию твердили, а по этой демагогии у него титулов хоть отбавляй, еще и к Миллеру на заседания приглашали — поддерживать резолюциями «узелка» Комитет общественной безопасности… Но вот улеглось все, новая власть утвердилась, и было известно, что на почте есть комиссар, а Булаку не легче, пожалуй, потрудней стало: никто его никуда не вызывал, с телеграфа ползли тревожные слухи, и что дальше делать — неизвестно.
В залах почтамта было пустовато и холодно. В тот вечер Булак по заведенной уже привычке обошел первый этаж, поднялся на галерею, заглянул в шестую экспедицию — там возилось несколько человек, сортировали письма — и стал подниматься выше, на третий этаж. В газетной экспедиции народу вообще держалось больше — всегда-то там завал, а тут за конец месяца скопилось столько печатной продукции, что ее не разгребешь и с полным довоенным штатом.
В сумеречной пустоте галереи расхаживал человек, что-то искал, разглядывая таблички на дверях. Булак пригляделся: неужто комиссар? Наконец-то! А тот уже шел навстречу, и было видно, как все больше отчего-то веселели его глаза.
— Я вас ищу. Сказали, могу застать в газетной экспедиции, а я на почтамте только ее и знаю. Когда в марте издание «Социал-демократа» налаживали, я тут частенько бывал со свежими пачками — и за агента, и за грузчика…
Булак молчал, но чувствовал, что в ответ на улыбку Подбельского ему тоже хочется улыбнуться. Может, подействовало, что рядом оказался свой человек: вон, говорит, и за грузчика приходилось с газетами, значит, поймет, что такое почтамт и какая тут сила главная — высшие чиновники или низшие. И еще захотелось тут же, на галерее, все выложить Подбельскому, все свои сомнения — может, без результата, но выложить, чтоб душа не болела.
Подбельский открыл одну дверь, другую, и Булак сказал, что подальше есть дежурка. Подбельский сразу устроился на подоконнике, по-свойски, а Булак сел рядом на стул.
— Ну что? — спросил комиссар. — Затосковали?
— Затоскуешь! — Булак уже не чувствовал стесненности первых минут встречи. — У меня поручение от Городского района всемерно участвовать в работе «узелка», влиять на него, а тут такие дела пошли, что и приглашать меня на заседания перестали. Да и черт бы с ними, но намедни Руднев встретился — знаете Руднева? — и заявил, что выделяют делегатов на съезд представителей, который скоро состоится в Нижнем Новгороде. И все бы ничего, надо ехать, влиять, но они, знаете, что там замышляют, на этом съезде? Всероссийскую стачку объявить! В знак несогласия с Советской властью.
— Это Руднев сказал? Сам?
— Ага. Может, это и его самого идея, эсер он матерый.
Булак смотрел на Подбельского, ожидая, что тот со всей серьезностью воспримет сказанное и даст совет. Как-то, во всяком случае, подключится к его заботам. А комиссар — странно — опять смеется. И с обидой, так, немножко, Булак спросил, отчего ему весело, а в ответ услышал:
— Я сейчас вспомнил, как пришел вас освобождать из-под ареста. Все вы арестованные мне ужасно враждебными показались, я думал, что, освобождая вас, хоть этим чуть-чуть привлеку на свою сторону. А оказывается, на диване-то сидели вы, наш человек.
— Это все солдаты из караула, — сказал Булак и смущенно покраснел. — Решили телеграф остановить, а пока в ВРК, как быть дальше, не выяснили — и всех на почтамте под замок. Такие революционные! Один громче всех шумел, Цыганов: «Чтоб никаких колебаний!»
Сказанное как бы в шутку сблизило их, теперь было легче продолжать о серьезном. Булак подробно изложил положение на почтамте, и что говорил Руднев, и что он сам мог подумать как давний уже член «узелка» и участник второго, июльского потельсъезда.
Подбельский слушал внимательно, откинув назад голову, сложив руки на груди, и Булак позже, часто встречаясь с ним, заметил, что это любимая его поза. И вот так, не размыкая рук, чуть покачиваясь, задавал вопросы: кто еще в большевистском активе на почтамте, крепко ли спаяны? Булак назвал нескольких, а Подбельский гнул свое дальше: сколько вообще народу может поддержать большевиков? Ну, почтамт — махина, особенно если считать вместе с городскими отделениями. Человек двести, рассуждал Булак. А Подбельский: мало, надо еще столько добавить. И так уверенно сказал, будто уже с каждым разговаривал. Булак спросил, где же это наберем, столько сейчас и на службу не выходит, а Подбельский опять уверенно: почтамт только начнет, а за ним телеграф, телефон, отделения по всему городу. «Черт! — ругнулся про себя Булак. — Мне бы его уверенность». Впрочем, она уже появлялась, он чувствовал, как бы переливалась от этого человека, сидящего на подоконнике.
Булак должен непременно ехать на этот самый Нижегородский съезд — первое, что объявил Подбельский в своих решениях; большевистской фракции большой не набрать, но… посмотрим. Второе — это непременно, и чем скорее, тем лучше — собрать всех почтово-телеграфных работников города, сочувствующих революции, и собрать где-нибудь в удобном для всех месте; подумал и добавил: ну вот хотя бы в кинематографическом театре «Форум», и он сам, комиссар, позаботится о том, чтобы появилось объявление в «Социал-демократе». Читают почтовики газету? Очень хорошо. Какого числа? Десятое подходит? И продолжать эти собрания, пока они не вырастут в настоящую силу, но знать, что времени мало, потому что следует принять представительную резолюцию против Нижегородского съезда, его созыва. А если он и состоится, то большевистской фракции с такой резолюцией будет на съезде легче.
Булак, слушая, запоминал и все думал: говорит как по писаному, словно уже все в натуре произошло, состоялось. А ну как иначе пойдет?
Поделиться книгой: