Новелла ГДР. 70-е годы

Новелла ГДР. 70-е годы

От составителя

Читатель найдет в этой книге сорок восемь новелл писателей Германской Демократической Республики, опубликованных с 1970 по 1980 год.

Главную задачу составитель видел в том, чтобы показать сегодняшний день литературы ГДР сквозь призму так называемой малой прозы — рассказа, новеллы, — опираясь при этом на живое многообразие текущего литературного процесса.

Есть в книге новеллы документально-очерковые и автобиографические, точно и достоверно передающие те или иные важные эпизоды в жизни самого автора или какого-то исторического лица. Таковы, к примеру, произведения Людвига Ренна, Рут Вернер, Хенрика Кайша, Стефана Хермлина, Макса Вальтера Шульца, Гюнтера Гёрлиха, Хайнера Мюллера, Эрика Нойча, Эберхарда Паница, Харальда Коралля, включенные в настоящий сборник. Есть в сборнике и другие новеллы, где сюжетообразующую роль играют элементы фантастики, где действующие лица попадают в ситуацию откровенно вымышленную, хотя само повествование строится по законам реалистического искусства. Сюда можно отнести новеллы Анны Зегерс, Кристы Вольф, Ирмтрауд Моргнер, Фолькера Брауна. А впрочем, всегда ли уж так ясна и однозначна окружающая нас реальность и мало ли в жизни возникает ситуаций гротескных, почти неправдоподобных? Читатель сможет сам поразмышлять об этом, обратившись к новеллам Эрвина Штритматтера, Германа Канта, Гюнтера де Бройна, Фрица Хофмана, Вольфганга Кольхаазе, Петера Абрахама, Уве Канта, Юргена Кёгеля, Вольфганга Крёбера.

Читатель сам должен вынести суждение о том, насколько удалось составителю и коллективу переводчиков представить многообразие новеллистики ГДР семидесятых годов. Здесь же несколько предварительных замечаний составителя, вводящих в общую атмосферу литературы ГДР прошедшего десятилетия и показывающих, какое место занимают представленные на страницах этой книги писатели в современном литературном процессе страны, — замечаний, тем более необходимых, что со многими именами советский читатель познакомится впервые, хотя новеллистика писателей Германской Демократической Республики нашему читателю хорошо известна[1].

7 октября 1979 года писатели ГДР, как и все граждане республики, отмечали торжественную дату — тридцатилетие со дня основания Германской Демократической Республики — первого в немецкой истории социалистического государства, созданного руками рабочих, крестьян и трудовой народной интеллигенции. В этот праздничный день многие писатели в разных городах ГДР собрались на традиционные встречи со своими читателями на книжных базарах, ежегодно устраиваемых в день юбилея республики. Большое здание исторической берлинской Красной ратуши на Александерплац было переполнено берлинцами и гостями Берлина, стремившимися получить из рук любимых писателей новую книгу или поделиться своими впечатлениями о прочитанном.

На книжном базаре 7 октября можно было увидеть многочисленные группы читателей у столиков Германа Канта, Гюнтера Гёрлиха, Эберхарда Паница и многих других берлинских писателей, чьи книги пользуются широкой популярностью. К сожалению, не все из уважаемых и любимых писателей старшего поколения смогли прийти на традиционную встречу со своими читателями. Была нездорова Анна Зегерс, ровесница века, чье славное восьмидесятилетие будет отмечаться в этом году. По той же причине не было у столика со своими книгами и Рут Вернер — прославленной антифашистки, бесстрашной соратницы Рихарда Зорге и Шандора Радо, после войны обратившейся к литературе. Не довелось читателям встретиться на этот раз и с Людвигом Ренном, умершим совсем недавно, в июле 1979 года. Член Коммунистической партии Германии с 1928 года, один из организаторов Союза пролетарских революционных писателей Германии, убежденный антифашист, сидевший в гитлеровских тюрьмах, начальник штаба легендарной 11-й Интернациональной бригады в 1936—1937 годах в Испании, президент Движения «Свободная Германия» в 1941—1946 годы в Мексике, активный участник социалистического строительства в Германской Демократической Республике, Людвиг Ренн, начиная со своего знаменитого романа «Война» (1928) и буквально до последних дней своей жизни, работал над историческими сочинениями, романами, книгами для детей и мемуарами. Автобиографическая новелла «Из Пуэрто-Мехико в Берлин», посвященная волнующим неделям возвращения на родину из эмиграции, опубликована в одной из последних книг писателя «В Мексике», увидевшей свет в 1979 году.

На долю писателей-антифашистов старшего поколения выпало столько испытаний, что, повествуя о своей полной опасностей жизни под бдительным оком палачей третьего рейха, они и на свои подвиги смотрят как на будни партийной работы. Так, Рут Вернер и в воспоминаниях своих, и в новеллах просто и незамысловато повествует о буднях жизни в подполье, подчеркивая в новелле «Восьмерка задним ходом», что «любой герой в повседневной жизни бывает самым обычным человеком».

Читатель в полной мере почувствует героизм, бесстрашие и силу воли настоящих коммунистов и антифашистов, прочитав автобиографическую новеллу Хенрика Кайша «В свободу надо прыгнуть», где герой припоминает свой побег из фашистской неволи в 1944 году, — побег, удавшийся при совершенно невероятных условиях. Новелла построена как драматический внутренний монолог, точнее даже, диалог героя с самим собой; там есть такие слова: «И вот еще что — извини, но в порядке исключения я заговорю о принципах чуточку патетично, — ты не имеешь права сдаваться, пока в тебе теплится хоть искра жизни, ты коммунист, а коммунист не сдается никогда!»

В ГДР в 1970 году к двадцатипятилетней годовщине освобождения Германии из-под ига фашизма вышла примечательная антология «Первый миг свободы». Двадцать три известных современных писателя ГДР разных возрастов вспоминают в этой книге, как пережили момент разгрома фашизма, как и когда пришло к ним чувство освобождения, ощущение свободы. Кроме новеллы Х. Кайша «В свободу надо прыгнуть», мы включили в сборник еще одну автобиографическую новеллу из этой антологии — «Конец войны» Эрика Нойча, известного писателя, лауреата Национальной премии ГДР. Э. Нойч родился в 1931 году, и те, кто поставил нацию под ружье, готовили и ему смерть с фаустпатроном в руках под советским танком, «смерть истинного нибелунга». По прошествии многих лет, честно вглядываясь в прошлое, писатель размышляет: «Я спрашиваю себя, что стало бы с крадущим книги, путающим «меня» и «мне», подыскивающим рифмы к словам «кровь» и «честь» пареньком, если бы демаркационная линия в сорок пятом прошла всего в шестидесяти километрах восточнее. Я не знаю ответа». К такому выводу Э. Нойч приходит, вглядываясь в судьбы многих своих сверстников в ФРГ.

Активная гражданская позиция, партийная непримиримость в борьбе с отрицательными явлениями и тенденциями, стремление внести посильный вклад в общее дело — вот, пожалуй, та важнейшая традиция, которой придерживается литература ГДР сегодня, литература, представляемая писателями разного жизненного и литературного опыта, разных творческих почерков и с приверженностью к различным темам или проблемам. Обозначим хотя бы некоторые из них.

В исполненном тонкого юмора и меткой наблюдательности рассказе Вольфганга Кольхаазе «Похороны графини» речь идет о событиях начала пятидесятых годов в небольшой приграничной деревне, где крестьяне не успели еще освоиться с преимуществами нового социального устройства общества и не стали еще настоящими хозяевами своей земли. Событие, само по себе скорее анекдотического, нежели серьезного свойства, заставляет их серьезно задуматься о своем отношении к новому строю. Событие это — похороны графини фон Мольвиц, сбежавшей после разгрома фашизма из своих владений, но завещавшей похоронить себя на родной земле. С глубоким психологическим мастерством описывает В. Кольхаазе чувства и воспоминания крестьян, пробужденные этим неожиданным для них возвращением бывшей хозяйки, пускай уже и мертвой. И когда через трое суток, в течение которых на различных уровнях решался вопрос о том, хоронить или не хоронить графиню, усопшая наконец погребена в дальнем углу кладбища, крестьяне, поминая ее в деревенском кабачке, делятся своими затаенными мыслями, суть которых хорошо передают слова одного из героев: «Может, я и ошибся, но решил так: когда ее засыплют землей, ей у меня уже ничего не отнять».

Юрий Брезан в новелле «Подвенечный убор» рисует судьбу нескольких поколений одной сорбской крестьянской семьи, в которой были удачливые и способные люди. Но подлинное счастье и достаток пришли в эту семью, как и вообще в сорбскую деревню, лишь в результате социалистических преобразований в Германской Демократической Республике.

Действие новеллы-очерка Харальда Коралля «Снежный король» происходит в семидесятые годы. Новелла строится как внутренний самоотчет главного героя, одного из руководителей крупного современного химического комбината, которому было поручено наладить работу на сложном и ответственном участке и не только добиться стабильного выполнения плана, но и реорганизовать весь участок без остановки производства. Клаус Нель, коммунист эпохи научно-технической революции, образованный, умеющий масштабно мыслить и до тонкостей знающий технологию и организацию производства, вспоминая свой нелегкий жизненный путь, задается вопросом: «Что удерживает человека на работе? Что заставляет его выполнять свою задачу?» И в том внутреннем монологе, в самоотчете героя ответ на этот вопрос дан именно с позиций сегодняшнего дня, когда ГДР вслед за Советским Союзом вступила в завершающий этап строительства развитого социалистического общества.

К числу новелл, в которых подводятся итоги целой жизни, можно отнести «Отказ Альберту Лахмуту» Эберхарда Паница, «Мое владение — прекрасный Сансуси» Мартина Штаде, «Юле-кочегар» Вольфганга Мюллера. Новелла Эберхарда Паница построена в форме внутреннего монолога или предполагаемого письма героини — ранее полуграмотной домохозяйки, а ныне видного, образованного инженера-руководителя — бывшему мужу, в свое время сбежавшему на Запад от трудностей начального этапа социалистического строительства в ГДР. Оставшись одна с двумя маленькими детьми, вырастив их и получив за эти же годы и специальность и высшее образование, героиня в полной мере сумела оценить преимущества, которые дает простому труженику социалистическое общество.

В жизни наряду с явлениями и фактами позитивными встречаются и явления резко отрицательные, требующие активного вмешательства, общественного осуждения и устранения. И здесь писатель не может остаться в стороне. Оружие писателя — слово. Слово серьезное и задушевное, слово ироничное и гневное, слово, окрашенное легким юмором, или слово, сказанное с горечью и сарказмом, а порой, может быть, даже и слово уничтожающе-сатирическое. Но при всей остроте проблем, поднимаемых, скажем, в таких новеллах, как «Лишение свободы» Гюнтера де Бройна, «Незаслуженное счастье Карраша» Фолькера Брауна или «Кризис» Хельги Кёнигсдорф, в них искрится юмор, господствует жизнеутверждающий тон, очень важный для понимания их идейного содержания.

В сборнике нашли отражение некоторые характерные тенденции литературы ГДР семидесятых годов. Одна из этих тенденций — широкий интерес к мифологии. Отчасти он объясняется тем, что начиная с конца шестидесятых годов в республике было опубликовано довольно много литературно обработанных легенд и мифов из античности и средневековья. Возможно, существуют глубокие внутренние закономерности, побуждающие литераторов обращаться к мифологическим сюжетам, теоретически осмыслять роль и возможности мифологического элемента в реалистической литературе. В нашем сборнике это, условно говоря, мифологическое течение в литературе ГДР представлено новеллой Франца Фюмана «Возлюбленный утренней зари». В творчестве этого писателя мифологический элемент всегда играл заметную роль (вспомним хотя бы «идиллию» «Эдип-Царь»), но особенно этот интерес к мифологии проявился у него именно в семидесятые годы.

Целую «волну» в литературе ГДР семидесятых годов представляет новелла Кристы Вольф «Опыт на себе». Эта новелла наряду с такими произведениями, как «Отказ Альберту Лахмуту» Эберхарда Паница, «Канат над городом» Ирмтрауд Моргнер, «Брачное объявление» Бригиты Мартин, «Мои одинокие подруги» Хельги Шуберт, познакомит читателя с большой и важной для литературы ГДР семидесятых годов темой, связанной с осмыслением резко изменившегося положения женщины в условиях развернутого строительства социализма. Примечательно и то, что тему эту во многих случаях поднимают сами женщины.

Отношения немецкого народа с соседними народами, прежде всего славянскими, утверждение идеалов социалистического сотрудничества, дружбы между народами-собратьями всегда занимали видное место в литературе ГДР. В семидесятые годы появилось несколько примечательных произведений, раскрывающих тему взаимоотношений немецкого и польского народов как в историческом, так и в современном аспекте: стоит напомнить только о повести Курта Давида «Пережившая» и о романе Германа Канта «Остановка в пути», уже хорошо знакомых советскому читателю. В сборнике этой теме посвящена прежде всего очень тонкая и глубокая новелла Манфреда Ендришика «Лето с Вандой». Писателю удалось здесь не только показать сложности и нюансы зарождения первого большого чувства, повествуя о любви и ответственности за близкого человека, но и органично и очень деликатно ввести эту тему ответственности в контекст исторически сложившихся взаимоотношений польского и немецкого народов в последние четыре десятилетия. Новелла М. Ендришика, на наш взгляд, одна из несомненных удач новеллистики ГДР семидесятых годов.

Анна Зегерс ввела в литературу ГДР семидесятых годов тему углубленных раздумий о специфике реалистического искусства, о допустимости в нем фантастических элементов, о необходимой социальной активности, о действенности подлинно реалистического гуманистического искусства[2]. Проблематике искусства, кроме «Встречи в пути» Анны Зегерс, посвящены и некоторые другие новеллы сборника: «Море Гинкго» Эриха Кёлера, «Рассказа не будет» Кристины Вольтер, «Придуманная история» Иоахима Вальтера, «Простите, вы тоже поэт?..» Мартина Штефана, «День отдыха» Бернда Вагнера. В этих историях, выписанных с иронией или юмором, а иногда и с налетом грусти, обращает на себя внимание, что писатели — пускай каждый по-своему — понимают сложности овладения настоящим искусством, которое требует от талантливого человека и полной творческой самоотдачи, и осознания высокой общественной миссии искусства, и отказа от легких путей.

В современной литературе ГДР много признанных мастеров малой прозы, выпустивших, даже если брать только семидесятые годы, несколько книг рассказов и новелл. В таких случаях выбор был особенно сложен. И все-таки мы надеемся, что, прочитав новеллу Эрвина Штритматтера «Моя бедная тетя», читатель почувствует и глубокую народность писателя, и его особый интерес к деревенской теме, и нередко свойственный ему бурлескный юмор, и лубочную красочность, и в то же время лаконичную точность описаний. Новелла Э. Штритматтера дает картину из прошлого немецкой деревни, из сравнительно благополучных двадцатых годов. Иоахим Новотный в новелле «Счастливый Штрагула», во многом подхватывая традицию Э. Штритматтера, очень выпукло рисует небольшой эпизод из жизни деревни ГДР конца шестидесятых годов, показывая и силу исконных, веками измеряемых устоев и привычек, и в то же время необратимость становления нового, социалистического сознания[3].

Следует подчеркнуть и то, что в сборник вошло немало писателей-дебютантов, чьи первые книги рассказов привлекли внимание и читателей и критиков. Это Вольфганг Мюллер, Хельга Шуберт, Бригита Мартин, Юрген Кёгель, Хельга Кёнигсдорф, Франк Вайман и Вольфганг Крёбер — самый молодой из включенных в настоящую антологию прозаиков. Еще больше группа писателей, сейчас уже достаточно известных, вошедших в литературу ГДР именно в семидесятые годы. В качестве примера здесь можно назвать Хельгу Шюц, Мартина Штаде, Пауля Гратцика, Карла Германа Рёрихта, Харальда Герлаха, Кристину Вольтер, Бернда Ширмера, Иоахима Вальтера, Фрица Хофмана, Ангелу Стахову, Бернда Вагнера. Стоит напомнить также, что в семидесятые годы впервые широко прозвучала и проза писателей, уже хорошо известных по другим работам: таких, как трижды лауреат Национальной премии ГДР, популярный сценарист Вольфганг Кольхаазе или поэт и драматург, лауреат премии имени Генриха Гейне и ряда других литературных премий ГДР Фолькер Браун.

Разумеется, никакой сборник не может охватить текущий литературный процесс во всем его многообразии. И все-таки мы уверены, что, знакомясь с этой книгой, читатель не только с интересом перелистает те или иные страницы, повествующие о недавнем прошлом или о сегодняшнем дне Германской Демократической Республики, но почувствует и многоголосие малой прозы семидесятых годов в ГДР, увидит, сколько в ней новеллистов хороших и разных, и еще раз порадуется успешному развитию литературы в одной из братских социалистических стран.

А. Гугнин

ЛЮДВИГ РЕНН

Из Пуэрто-Мехико в Берлин

© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1979.

Это было в субботу 15 февраля 1947 года. Через два дня сооружение жилого отсека в носовой части судна было закончено и мы поднялись на борт. Из-за невыносимой жары при полном безветрии мы лишь недолго понаблюдали за шумной погрузкой в глубокое чрево рефрижератора всевозможных товаров, в том числе и нашего тяжелого багажа. Затем мы снова спустились в более прохладные внутренние помещения, и я отправился в каюту капитана, где мне отвели место на диване в его рабочем кабинете. Нам не хотелось, чтобы нас видели с берега, поскольку все еще существовала опасность, что североамериканская агентура может заметить наш отъезд, а вернее, побег с Американского континента, и что посольство США попытается ему воспрепятствовать.

На следующее утро в девять часов с нашего судна прозвучала низкая сирена, и мы почти бесшумно заскользили вдоль длинного мола в открытое море с его зеркальной гладью и темной голубизной. Только теперь для нас представилась возможность более подробно ознакомиться с нашим рефрижератором. Из досок и плотного брезента капитан распорядился соорудить на палубе большой плавательный бассейн; то и дело кто-нибудь из команды прыгал в него, чтобы поплавать и освежиться.

Тон на борту судна — пример здесь подавал сам капитан — был спокойный, приветливый, но не выходил за рамки устава. Нам разрешили осмотреть помещения, доступ в которые обычным пассажирам был запрещен. В огромных охлажденных отсеках там висели большие связки бананов. По длинным приставным лестницам мы спустились также в машинное отделение. Нам, сухопутным крысам, казалось, что мы обнаружим в нем полуголых, истекающих потом, чумазых кочегаров, подбрасывающих уголь под мощные котлы. Однако мы увидели двух чисто одетых мужчин средних лет, которые расхаживали по отделению с тряпками в руках и то там, то здесь что-то делали. Блестящий стальной вал, на конце которого мощный винт непрерывно толкал вперед наш корабль, вращался бесшумно. Никакой черной работы: здесь все было автоматизировано.

Верхняя палуба была почти вся заставлена грузовиками. Море оставалось неподвижным. Из него лишь то там, то здесь выскакивали летающие рыбы, некоторые из них шлепались на палубу нашего корабля.

Так не заметив суши и миновав пролив между Кубой и Флоридой, мы вышли в Атлантический океан.

21 февраля поднялся ветер. Тропическая жара разом спала, и нам пришлось надеть на себя все, что у нас имелось, а это было немного. В Мехико лишь в период дождей люди одевают легкие водонепроницаемые плащи, более теплую одежду вряд ли кто носит.

Капитан распорядился срочно разобрать бассейн. Правда, во временное убежище моих товарищей, расположенное в носовой части, через высокие борта долетали лишь незначительные брызги.

Ночью я несколько раз просыпался от усилившейся качки. Утром, придерживаясь за стены, мне с трудом удалось пройти по коридору до офицерской столовой. Там никого не было. После того как я принялся за завтрак, пришла взволнованная Лотта, жена Янка.

— Ах, — сказала она, — Вальтеру так плохо! У него буквально выворачивает желудок наружу.

— Где он?

— Лежит на полу в нашей каюте.

— А как чувствуют себя остальные?

— Все больны, кроме меня. Капитан приказал перевести всех вниз из спальной палаты в носовом отсеке. Вот они там сейчас и мучаются.

— А как ты себя чувствуешь, Лотта?

— Как ни странно, нормально.

Я чувствовал себя тоже нормально. Бывая в различных морских путешествиях, я знал, что морская болезнь меня не берет. Более того, при сильной качке у меня появлялся отменный аппетит.

После завтрака я поднялся на капитанский мостик. Хотя я крепко держался за что только можно, я несколько раз ударялся о стены.

Капитан, который, по-видимому, всю ночь провел наверху, сказал мне:

— Сила ветра — 12 баллов; это ураган. Просто не представляю, куда разместить ваших товарищей, которые спали в носовой части. Оставаться там никому нельзя. Это опасно для жизни.

Через стеклянные окна капитанского мостика я увидел, как наше судно провалилось в ложбину между двух волн и как затем на нас обрушился мощный вал. Ударившись о борт носовой части, водные массы высоким фонтаном взметнулись наверх и бурным потоком устремились мимо жилого отсека, в котором еще вчера находились мои товарищи. Каждый, кто осмелился бы сейчас проникнуть туда, неминуемо попал бы в водоворот и был бы снесен в море. Однако здесь наверху все шло относительно спокойно.

Мне стадо вдруг стыдно за то, что я нахожусь в надежном укрытии и любуюсь разбушевавшейся стихией, в то время как мои товарищи испытывают невероятные страдания. Вернувшись в теплую каюту, я принялся читать какой-то русский морской роман, который обнаружил в библиотеке капитана. Затем я сделал некоторые записи, не имевшие ничего общего с ураганом.

Ночью я проснулся оттого, что капитан включил свет. По-видимому, он все время находился на капитанском мостике и теперь решил поспать.

Заметив, что я не сплю, он сказал:

— Вы что-нибудь слышите?

— Да, шум машин ослаб.

— Мы вынуждены сбавить ход.

Бортовая качка доходила уже до тридцати градусов.

— Однако, — добавил он, желая, по-видимому, меня успокоить, — подобные штормы в этой части океана никогда не бывают слишком продолжительными.

Наутро капитан вызвал к себе офицеров и попросил их немного уплотниться, чтобы освободить несколько кают для моих товарищей, которые страшно мучались и располагались где попало, некоторые даже лежали на полу. Он сделал это в вежливой форме, и все тотчас откликнулись на его просьбу.

Спустя некоторое время я проходил мимо открытой двери радиорубки. Радист попросил меня зайти.

— Я только что связывался с другими судами, которые следуют по этому же курсу неподалеку от нас, — сказал он. — Они меньше нашего шестнадцатитонного рефрижератора и поэтому вынуждены почти застопорить ход.

За обедом нас, нескольких пассажиров, пригласили на празднование Дня Советской Армии. Мы пошли туда вместе с Лоттой Янка, которая тоже понимала немного по-русски.

После непродолжительных речей заиграла музыка и начались танцы. На судне находилось довольно много женского персонала. Мне казалось, что танцевать при столь сильной качке совершенно невозможно, однако я убедился, что матросы проделывают это с большой ловкостью. Мне тоже захотелось попробовать, и я, насколько это было возможно, отвесил поклон судовой поварихе. Оказалось, что танцевать, приноравливаясь к довольно равномерной качке, весьма забавно.

Поздно вечером мы, эмигранты, то есть те из нас, кто еще или уже стоял на ногах, тоже решили отпраздновать День Советской Армии. Мы пригласили в офицерскую столовую помощника капитана, судового врача и радиста. Поначалу, правда, у нас возникли немалые трудности с языком, но потом кому-то пришла мысль спеть революционные песни. Все поддержали ее. Мы пели русские, немецкие, французские и другие популярные песни, в том числе, конечно, и итальянскую «Бандьера росса».

На следующий день капитан сказал мне:

— Ночью было 11 баллов. Сейчас 12. Больше здесь не бывает.

Наконец погода улучшилась и мои многострадальные товарищи снова стали появляться к обеду.

2 марта, однако, ветер опять усилился до 7 баллов. На этот раз он дул нам навстречу. Началась килевая качка, и нам пришлось сбавить ход с 15 до 6 миль в час.

Вечером погода, казалось, улучшилась, однако волны достигали все еще значительной высоты, затем шторм разыгрался с новой силой. Так продолжалось в последующие два дня. Капитан, покачав головой, сказал мне:

— Четвертый день штормит и, когда это кончится, неизвестно. Сейчас мы идем со скоростью 9 миль в час. С других судов радируют, что они делают от 2 до 4 миль.

Ночью с полки капитанской библиотеки на меня упала книга. Чтобы не свалиться с дивана, я крепко прижался к его спинке.

Днем мы узнали, что Балтийское море покрылось льдом. Северо-Балтийский канал был закрыт, пролив Скагеррак, Ростокский порт — тоже.

7 марта капитан попросил меня сообщить остальным товарищам, что ему дано указание идти вокруг Северного мыса в Мурманск. Этот порт, хотя он находился в арктической зоне, был свободен от льда.

Теперь мы уже плыли недалеко от Франции. Седьмого марта море наконец стало спокойнее. После завтрака я поднялся на капитанский мостик. Слева был виден английский берег и порт Дувр, мимо которого мы двигались дальше на восток. К полудню мы повернули на север и взяли курс между Англией и Норвегией к Северному мысу.

На следующий день, 8 марта, наш курс менялся подозрительно часто. Когда я спросил о причине, мне ответили:

— Здесь все еще существует опасность наскочить на мины, оставшиеся после войны. И это несмотря на то, что она кончилась уже почти два года тому назад.

Во второй половине дня теперь рано темнело, и я видел, как на горизонте вздымаются в небо белые лучи, Они перекрещивались над нами и растворялись в пространстве. Вот оно, северное сияние, которого раньше никому из нас, пассажиров, видеть не доводилось.

Итак, мы двигались неуклонно и размеренно навстречу Арктике. К вечеру 10 марта снова поднялся ветер. Вскоре он перерос в шторм со стороны норд-веста. Это был уже третий по счету за время нашего плавания. Его сила достигала таких размеров, что один стул в салоне, налетев на стену, рассыпался на куски.

В обычный час я устроился на диване капитанской, каюты, но заснуть не мог. То там, то здесь слышны были какие-то передвижения. К полуночи начался сущий кавардак. На письменном столе капитана все ходило ходуном. Пепельница с грохотом ударилась об стену. Стул сначала катался по полу то туда, то сюда, затем опрокинулся на спинку.

Вскоре в каюту спустился капитан и сказал:

— Судно качает почти на 40 градусов. Я приказал еще сбавить ход.

На следующий день сила шторма достигла 10 баллов. Что это означало, я не знал, однако в течение дня мне пришлось пережить жуткую морскую бурю. Капитан говорил каждому, кого встречал:

— Очень сильный шторм.

Ночью я не мог найти себе места из-за шорохов и качки. Несколько раз я выходил из каюты, чтобы взглянуть на море. Вечно одно и то же. Когда я вышел в последний раз, ветер несколько поутих, но море все еще волновалось так, что мне удалось заснуть только около шести часов утра.

Затем в течение дня море заметно успокоилось. К ужину снова появились те, кто страдал морской болезнью; их восковые лица выглядели усталыми.

Ночью нам предстояло обогнуть Северный мыс, самую северную оконечность Европы. Я знал, что у туристов этот участок маршрута считается сенсацией. Однако меня подобного рода сенсации не интересовали, равно как, пожалуй, и моих товарищей; после трех тяжелых штормов они мечтали как следует отоспаться, а не глазеть в темноту, в которой все равно ничего не было видно, кроме нескольких далеких огоньков маяка или прочих морских знаков.

12 марта в 19 часов, почти четыре недели спустя после нашего отплытия из Коацакоалькоса, шум судовых двигателей умолк. Мы стояли перед Мурманским портом, но войти в него из-за густого тумана не могли.

Кто-то из матросов со смехом сказал:

— Из тропиков в Арктику без единой остановки, такого у нас еще не бывало!

В каюту вошел капитан. Настроение у него было веселое и умиротворенное. После трех сильных штормов, во время которых он в основном находился на капитанском мостике, теперь наконец он мог спокойно поспать.

Под утро вновь заработали двигатели. Когда рассвело, я поднялся на палубу. Было довольно холодно. Мы стояли у причала, туман позволял различать только близкие строения, в то время как с другого борта он тянулся над черной водой плотными клубами.

Меня беспокоило, что в моих документах кое-что было не в порядке. Я носил две фамилии: писательский псевдоним Людвиг Ренн и свою настоящую фамилию — Арнольд Фит фон Гольсенау, которая в одном из моих паспортов была занесена в графу «девичья фамилия», поскольку другого места для нее не нашлось. Сейчас это не имело значения, но, когда я боролся против Гитлера в Испании, он лишил меня гражданства, и я принял гражданство Испанской республики. По недосмотру находившегося в Мексике испанского консульства в изгнании мне выдали испанский паспорт на одну фамилию, в то время как мой мексиканский загранпаспорт был оформлен на другую. По документам я был испанец, по билету же — немец. Из-за этого несоответствия в Северной Америке у меня возникали осложнения, поскольку гринго[4] старались мне навредить. Как будет воспринято это здесь? Правда, пресловутой бюрократии старой России в Советском Союзе уже не существовало, но мои документы были просто не в порядке.

В 10 часов утра на борт судна поднялись пограничники и таможенники и стали сверять списки пассажиров с нашими паспортами. То ли они просто не заметили несоответствия, то ли оказались, к счастью, не формалистами, но штемпель в паспорт мне поставили мигом. На наш багаж они не обратили внимания.

Сойти на берег, однако, мы еще не могли: во время войны город подвергался фашистским воздушным бомбардировкам с территории Норвегии и для нас сначала необходимо было подыскать жилье. Осматривать город нам тоже не хотелось, поскольку за бортом было 12 градусов мороза и мы бы просто замерзли в своем тропическом одеянии.

На следующее утро за нами пришла какая-то миловидная женщина. По-немецки она не говорила, и мне пришлось переводить.

— Добро пожаловать, — бодро сказала она. — Отныне вы гости МОПРа. — Так по-русски называлась Международная организация помощи борцам революции.

Взяв свой ручной багаж, мы отправились в расположенную неподалеку гостиницу, в которой, как мы рассчитывали, нас поселят по нескольку человек в комнате. Разве могло быть иначе в городе, так сильно пострадавшем от разрушений.