Помоги проекту - поделись книгой:
– Демоны коварны и сильны, но от них можно избавиться, – продолжал я. – Теперь, когда их имена известны, нам проще их победить. Для этого нужно следовать ряду правил. Итак, главное – это тщательно анализировать свои сильные и слабые стороны…
Настала очередь упражнений. Нарисовать свое идеальное будущее, перечислить препятствия на пути к его достижению, насчитать у себя по пять положительных и отрицательных качеств, описать роль каждого из семи демонов в своей жизни, в общем, все они сводились к элементарному повышению осознанности. Пока участники выполняли последнее задание, я со скуки импровизировал.
– Яркий пример того, как сочетаются зависть и вожделение, представлен в драме «Мотив», которая вчера с успехом прогремела на этой сцене, – сказал я. – Некоторые герои там, если вы видели, стремятся в столицу. Москва для них кажется раем, туда жаждут попасть. Мало кому завидуют так, как людям с московской пропиской. Между тем автор пьесы наглядно демонстрирует, что счастья добиваются и на малой родине. Надо лишь отличать истинное от неистинного, правдивое от неправдивого.
Раздались аплодисменты. Я вдоволь потешил местечковое самолюбие.
По завершении тренинга Рыжов тепло пожал мне руку.
– Чувствую неловкость за инцидент в машине, – сказал он. – Вспылил.
– Мы друг друга недопоняли, – ответил я. – Проехали.
– Как замечательно, что вы упомянули о вчерашней драме! Она – отличный пример для подрастающего поколения, согласны?
– Безусловно.
– Кстати, обрадую вас, Максим Алексеевич. На творческом вечере сегодня выступит сам Кагэдэ, автор «Мотива». Он зачитает свежие стихи.
Я едва не хлопнул себя по лбу. О творческом вечере я позабыл.
– К сожалению, вынужден вас огорчить. Должен вернуться в гостиницу. Я выжат как лимон. Мне необходимо поспать хотя бы час.
– Поспите в самолете, Максим Алексеевич!
– В самолетах я не могу сомкнуть глаз. Приношу свои извинения.
Я вложил в тон такую вежливую непреклонность, какую только сумел. В подобных случаях важно убедить, что твое решение бесповоротно и принял ты его задолго до разговора.
Когда подъехал таксист, я поинтересовался, имеются ли у него диски с классической музыкой.
– Само собой! – сказал таксист.
Самодовольное выражение на его круглом лице малость смутило меня.
– Брамс есть? «Колыбельная»?
– Сейчас поищем. Ага, есть.
– Поставьте на репит, пожалуйста.
– Что?
– На повтор, – пояснил я. – Пусть всю дорогу эта композиция играет.
Убаюканный Брамсом, я вскоре задремал. Когда я был близок к тому, чтобы провалиться в сон, по бедру прошелся слабый разряд. Затем еще один и еще. По телу пробежала судорога. Я машинально запустил руку в карман брюк и провел пальцем влево по дисплею телефона. Спустя мгновение он снова завибрировал.
– Слушаю.
– Максим. Алло, Максим?
На другом конце зазвучал приглушенный, как из бункера, голос Августа Анатольевича. Жестом, напоминающим закручивание крана, я приказал водителю приглушить музыку.
– Слушаю, шеф.
– Всё в порядке? Вчера не дозвонился до вас.
– Зарядка кончилась, – соврал я. – Страшно выдохся, а так все по плану. Тренинги им понравились. Сегодня вылетаю обратно.
– Хорошо. – Август Анатольевич сделал паузу. – Меня тут уведомили, что вы пренебрегли приглашением.
– Каким приглашением?
– На творческий вечер.
– Само собой, – сказал я. – Во-первых, его включили в программу задним числом. Во-вторых, я валюсь с ног от усталости.
– Максим, выслушайте меня, – сказал Август Анатольевич. – По контракту вы вправе игнорировать любые пункты в программе, не связанные с тренингами. Литературные встречи как раз из таких пунктов. Более того, с человеческой точки зрения я тоже на вашей стороне. Никакие стихи заранее не оговаривались, это просчет организаторов, а не ваш.
По интонации чувствовалось, куда клонит шеф. Вот-вот решительное «но» перевесит все прочные «да».
– Но есть тонкости, так? – сказал я.
– Вы и сами в курсе. Если уедете в гостиницу, в Нертенггове обидятся и оставят на тренинг отрицательный отзыв. Напишут, что в «Достоинстве» работают высокомерные гады, которые плюют на заказчиков.
– Провинциальные загоны.
– Из-за провинциальных загонов наш рейтинг упадет.
– Понимаю.
– Поэтому, Максим, не портите отношения с клиентами. Пожалуйста. В дальнейшем мы их внесем в черный список, а пока не провоцируйте их.
– Шеф, я сейчас никакой.
– Сочувствую, Максим. Голос у вас поникший. Давайте поступим так. Вы вернетесь в Москву и отоспитесь два дня. Нет, даже три. А уже потом возьметесь за отчет – без спешки, без давления. Честно изложите, с каким произволом столкнулись в Нертенггове. Пока же отправляйтесь на творческий вечер и обозначьте там формальное присутствие. Пусть не думают, что мы пренебрегаем их гостеприимством. Договорились?
– Только ради того, чтобы исключить репутационные потери.
– Только ради этого. Через секунду я перешлю вам адрес художественной галереи, куда надо ехать.
Спустя мгновение я получил текстовое сообщение с адресом и дал таксисту команду поменять маршрут. Гребаная корпоративная этика с ее драконовскими правилами!
– У вас есть в коллекции что-нибудь тоскливое? – поинтересовался я у водителя. – Типа Шопена или «Радиохэд», например.
13
С самым невинным видом Рыжов встретил меня у художественной галереи, вычурной постройки в духе сталинского ампира, и протянул стаканчик с остывшим американо. Психолог притворился, будто мое возвращение поразило его.
– Отлично, что вы передумали! – Рыжов распахнул передо мной дверь, как швейцар. – Читать стихи или слушать музыку на плеере – это одно, а наблюдать за живым исполнением – всегда другое.
Закрадывалось подозрение, что надо мной издеваются.
По вахтерше в будке, по усатому охраннику с допотопной рацией, по настенному календарю у входа, по турникету с вертящейся в обе стороны планкой и доске объявлений, где афиши клеились вперемешку с правилами и предостережениями, моментально узнавалось казенное учреждение. Тем не менее экскурсовод, сухонькая старушка, именовала себя куратором, а выставочные залы – арт-пространством.
– Серпал Давидович предупредил, что у вас времени в обрез, поэтому покажу только самую необычную коллекцию, – сказала старушка.
Я поплелся за ней, обозначая формальное присутствие.
Экскурсовод привела меня в белый зал без мебели размером примерно с половину баскетбольной площадки. Полотна здесь и впрямь привлекали внимание – скорее сюжетами, нежели художественными приемами. Напротив, большинство картин были написаны небрежно, точно детьми, чья одаренность и свежий угол зрения вступали в досадное противоречие с нехваткой мастерства.
На одном из полотен над заснеженной тундрой воспарило бледное солнце, причем из контуров его лучей складывался хоть и не отчетливый, но легко угадываемый крест, замерший над ледяной пустыней, словно громадное распятие. На другой картине облаченная в белую рубаху девочка с соломенными волосами играла на скрипке, а ее тело ниже пояса самым грубым образом обрывалось, в результате чего туловище без ног будто врастало в непроницаемый черный фон.
Некоторые живописцы обладали совсем уж больным воображением. От изображения цветущего дерева на пригорке я отпрянул. Меня ошеломило, собственно, не дерево, а висевшие на нем, точно плоды, кости: череп, руки, ноги, позвоночник. Автор словно разбросал по ветвям кусочки пазла, в итоге собиравшиеся в человеческий скелет.
– Захватывает, – отреагировал я. – Сразу приходит на ум «Сатурн» Гойи, уродцы из экспрессионизма и прочие кошмарные сущности.
– Перед вами искусство иного рода, – сказала экскурсовод.
– То есть?
– Это – творения страждущих. Из реабилитационного центра. Их учат живописи, чтобы они выплескивали на холст глубинные переживания. Так они освобождаются от мучений.
Странно, Рыжов со мной этим не поделился. Мог догадаться, что арт-терапия, да еще в таких смелых масштабах, заинтересует меня больше преобразований мэра.
– Толково, – сказал я. – Крупнейшие психологи одобрили бы. Появись такая идея в большом городе, сразу нашлись бы ушлые товарищи, которые бы навострились эти картины продавать.
– Ну-у, – протянула старушка задумчиво, – у нас их также продают. Музейную коллекцию из-за этого регулярно обновляем.
Возникла неловкая пауза. Чтобы не удлинять ее, я обратил взор на случайное полотно и начал его комментировать. В блюде на белой скатерти вместе с разрезанными плодами граната красовались лимонки с чекой, как из советских фильмов о Великой Отечественной. Я до того увлекся анализом, что не заметил, как над плечом нависла медвежья туша Рыжова.
– Нам пора в конференц-зал, Максим Алексеевич.
«Конференц-зал» на поверку оказался рядовым помещением вроде университетской аудитории. Расставленные буквой «п» парты ассоциировались скорее с планерками или студенческими семинарами, нежели с литературными перформансами. На стенах, крашенных в спокойный голубой цвет, висели пейзажи северных художников, городские и индустриальные. В дальнем углу возвышалась кафедра для чтецов, а рядом пристроился низкий, точно из подготовительной группы детского сада, стул. Вдоль трех стен тянулись рядами стулья для тех, кому не досталось места за партами. Я водил усталым взглядом по людям – юным, молодым, моложавым, увядающим, пожилым, обязательно оживленным. Некоторые смачно шмыгали красными с мороза носами.
Я присел у стены возле парня с дредами и пышными усами, рассудив, что по соседству с растаманом я уж точно буду незаметным. Рыжов также расположился на стуле у стены, но у другой.
Внимание приковывал старик внушительной, как у борца сумо, комплекции. Черный костюм размера
Растаман истолковал мой интерес к старику по-своему.
– Николай Витольдович Кагэдэ, – пояснил он.
– Который драматург?
– И драматург, и поэт, и прозаик. Еще он снимает кино и пишет картины. Его тут очень уважают.
– Человек-оркестр, – сказал я. – Наверняка и скульптор хороший.
Растаман не распознал иронию.
– Про это не знаю. Может, и скульптор.
– Наверняка по ночам лепит. Что-то вроде хобби.
– Главное хобби Николая Витольдовича – это охота.
Ясно. Из тех, кто любит на внедорожнике поехать в лес, прикончить из полуавтоматической винтовки кого-нибудь послабее и помпезно сфотографироваться с окровавленным трупом. Ставлю бутылку коньяка на то, что эта туша и курицу в поле не догонит.
– Я Тарас, – сказал растаман. – Был у вас на тренинге сегодня. Классно.
– Супер.
– Думал, вы о медитации расскажете.
– Как-нибудь в следующий раз.
Поправляя съехавший вбок галстук, человек-оркестр оглушительно чихнул. Его патриархальные брови вздрогнули. На многочисленные пожелания здоровья Кагэдэ откликнулся не менее оглушительным «спасибо».
– Открываем наше культурное мероприятие, – больше прожевал, чем произнес Николай Витольдович.
Он взял синий томик, лежавший перед ним, раскрыл на заложенной странице и выставил перед собой. Книга умещалась в мясистой ладони.
Ни ясных звезд блуждающие стоны,
Ни полные прилавки ветчины,
Ни праздников трепещущие звоны
Родной мне не заменят стороны.
Любить ее непросто, но приятно.
Поверь, подруга, многого не жду.
Лишь был бы облик ясный незапятнан,
Порядок был бы, как целебный жгут.
Была бы сера, никель и палладий,
Была бы жизнь, а с нею мы поладим.
Читал Кагэдэ невыразительно. Первый текст повлек за собой второй – о «незыблемых трубах завода». Третий посвящался кондитеру Нате с густыми ресницами. Каждое стихотворение вызывало аплодисменты. После многочисленных просьб познакомить публику с чем-нибудь «из нового» человек-оркестр выступил с посланием молодому поколению, призывая «не дрейфить» и «не верить позитиву крутизны». «Нертенггова» в послании рифмовалась с «клево».
Для себя Кагэдэ сделал исключение, выступив с места. Остальных он неизменно приглашал за кафедру в углу. Бабка в шляпке и с веером безликим голосом рассказала о нелегком женском быте. Бард с одухотворенным лицом исполнил песню о принцессе с глазами олененка. Неопределенного возраста субъект в очках, хромая, приблизился к поэтической трибуне и застыл, всматриваясь в мятый лист. Подбодренный толерантными хлопками, он с заиканием прочел что-то бессвязное.
Последним перед публикой предстал самый юный из поэтов – мой сосед с дредами. Серьезным тоном он заявил, что завершает работу над повестью «Благие залежи», а в местном издательстве на днях выходит сборник его стихов «Луна на проволоке».
Поделиться книгой: