Московские дневники. Кто мы и откуда…

Материал: ступени уничтожения личности в таких системах.

Снаружи, за домом, сейчас, осенью, прозрачный, как бы филигранный крошечный парк. Во дворе пилят, пахнет дровами.

Затем еще церквушка, зелено-красно-золотая, где, по рассказам, крестили Петра I. Первое впечатление: нам туда не попасть. Потом мы все же проскальзываем внутрь, когда выходят несколько женщин. Хромой, узколицый, черноволосый служка, похоже, рассержен, резко велит г. [Герду] снять шапку. Внутри полным ходом идет большая осенняя уборка, десяток старушек трудятся не покладая рук. Нам позволяют осмотреться. Иконы от времени так потемнели, что скоро останутся видны лишь ярко-золотые нимбы. Огромное количество латунной утвари. Одна из женщин обращается к нам: наверно, мы нерусские? Снаружи на краю крыши сидит десяток голубей и все пачкает. Женщины вытряхивают церковные дорожки, тучи пыли. Маленький автобус лихо разворачивается на огороженной церковной территории.

Музей Пушкина закрыт; обедаем в пельменной, конечно же борщ и пельмени. Женщина на раздаче работает как скоростной автомат: цак-цак-цак, ложкой узор на картофельном пюре. На улыбку нет времени. Сара написала бы стихи: «Лишняя улыбка». (Одна из подавальщиц в маленькой закусочной нашей гостиницы тоже из принципа говорит с иностранцами неприветливым, раздраженным тоном, по-русски, да так быстро, что они беспомощно притихают.)

Когда мы уходим, возле пельменной стоит очередь. Нам там понравилось, но очень уж тесно и грубовато.

В шесть снова в клубе с В.Ст. На сей раз только кофе и пирожные. Говорим о нашей новой буржуазии, которая особенно бросилась ему в глаза в варнемюндском «Столтеро». Он не согласен, что у них есть нечто подобное, спорит. О нехватке товаров. Что невозможна оплата по чековой системе и люди вынуждены держать дома наличные.

Вечером у Ст. Ирина как раз жаловалась на новую буржуазию, которая есть и у них. Призывала к «новой революции». Была очень усталой. Во второй половине дня 3½ часа стояла за «английскими сапожками». Весь ее институтский отдел, получив сигнал тревоги, помчался в магазин. Шеф было удивился, но его утихомирили. Когда подошла Иринина очередь, ее размер уже кончился. Со злости она взяла размером меньшие. Две трети жизни тратит на такие вот вещи. Она устала. Не нужна ей женская эмансипация.

(Г. только что видел очередь из двух сотен человек за стиральным порошком.)

Наблюдение, что формы общения зачастую хамские. Люди беспардонно лезут вперед. Отношение к женщинам тоже не особенно предупредительное, просто все привыкли думать о собственной выгоде, утверждать собственное место. Да и вынуждены так поступать. Ох эти людские массы! Сегодня в Загорске. Небесно-голубые купола в золотых звездах. Золотые купола на совершенно белой церкви. В церквах во время службы люди теснятся плечом к плечу. Постоянная толкотня. Впереди священник принимает тонкие коричневатые свечи, которые продаются в притворе. Народ пишет записки с именами умерших и живых близких, за которых священники будут молиться. Ревностная набожность, оставляющая у меня впечатление тупости, почти злости. Ни тени доброты. Стекла образов тусклы от поцелуев. Люди целуют руки священникам, в том числе совсем молодым. Святая вода льется из перекладин черного креста, ее собирают в бутылки и кувшины. Много женщин, в том числе пожилых. Головные платки всех цветов, поклоны, крестные знамения, пение, толкотня. В толпе три-четыре толстовские фигуры, с крестьянской стрижкой прошлого века, с длинными бородами. В музее, наряду с картинами, выставка очень красивых церковных облачений и церковной утвари, несколько залов с атеистической пропагандой. Приходят сюда почти одни только иностранцы. Очень красивая экспозиция народного искусства, одежда, утварь, игрушки, мебель.

Монахи тоже якобы живут в городе и приезжают на «работу» на собственных автомобилях.

В 1930 году Троице-Сергиева [лавра; точнее, город Сергиев Посад. — Перев.] была переименована в Загорск, в честь погибшего революционера. Еще и теперь священники со всего мира приезжают учиться в Загорск. Невозможно отделаться от впечатления, что они точно знают, что делают, а верующий народ презирают и терпят как статистов для своих церемоний. Ритуалы с хорошо продуманной драматургией, поочередным, нарастающим вступлением певчих, вплоть до внушительного баса, с непокрытой головой, но с золотой лентой.

Факсимиле. Разворот дневника

Ресторан только для иностранцев. Невероятно толстая дама в черном платье, директриса, встречает посетителей. Очень энергична и осмотрительна. Кормят прилично, дешево.

Валерий из Риги. Застенчивый, чувствуется, что нерусский. Изучает турецкий язык.

Венгр, который собирается в Хантымансийск, столицу края, где живут ханты и манси — родичи венгров, малочисленные, примитивные народы, спасенные после революции от вымирания. Этот край находится в РСФСР [Российской Советской Федеративной Социалистической Республике], между Уралом и Обью. («Мати (манси)» — слово того же корня, что и «мадьяры».)

По дороге сотни, тысячи деревянных домов, от маленьких до очень маленьких. Более или менее искусные наличники на окнах, многие дома весьма запущенны, но встречаются и красивые, хорошо сохранившиеся. Среди них в деревнях нет-нет да и втиснут новый, уродливый жилой квартал. От этих населенных пунктов так и веет скукой, унынием, иногда там стоит серебристый или белый Ленин, шагающий, указующий вперед, непременно есть и магазин, но, кроме единственной главной улицы, других, пожалуй, нет. Повсюду жгли листья, ландшафт порой был затянут дымом, поначалу местность плоская, березы, сосны, потом слегка холмистая. Узкое, довольно приличное шоссе, обгон затруднен. На обратном пути — золотисто-голубое небо, ветер.

У Образцова совершенно своя, тщательно выстроенная атмосфера. Музей кукол со всего мира. Очень симпатичная публика, много молодежи, оригинальные парочки. Хорошая реакция на происходящее на сцене. («И-го-го, гомункул из гомункулов»).

Поликлиника только для писателей. Неподалеку от писательских домов, построенных кооперативом, где м2 стоит 200 рублей, то есть немыслимо дорого. Поскольку же писатели зарабатывают прекрасно, они покупают себе такие квартиры, значительно большие по площади, чем квартиры рядовых людей (9 м2 на человека). Возле домов стоят их личные автомобили, иногда соседские дети пишут на них ругательства. Там живет Евтушенко, там живет Симонов, который, как говорят, очень богат.

В прошлом году Евтушенко прочитал на есенинских торжествах стихи против главы комсомола, вышел ужасный скандал, месяцем позже он один собрал во Дворце спорта 10 000 человек, огромный успех. Сияет, когда на него нападают. Написал стихи о совет. человеке, который был у итальянских партизан, а потом попал здесь в лагерь[9]. Что сказать мне другу-партизану? Правду сказать не могу, но не могу и солгать… Затем: о трех женщинах из Иванова, города текстильщиков, где на десять женщин приходится один мужчина.

Новелла Матвеева, «самый лиричный лирик».

Художник Петров-Водкин, до сих пор запрещенный, теперь выставлен в Третьяковской галерее. Интересно, современно.

Отца Ирины в 1937 году арестовали, он не вернулся. Был функционером, партсекретарем на «Красном пролетарии» [ «Красный пролетарий» — крупный станкостроительный завод в СССР], «старая школа».

В «Пекине», когда выступает певица, приглушают свет. Музыка ужасно громкая. Танцы скромные. Но девушек охотно прижимают покрепче. Бунин: «Лицемер в каждом из нас». У Кёппена и Бёлля «эротические» места сокращают.

Западногерманский студент, который собирается преподавать немецкий язык в Принстонском университете, у его отца там связи. Как руководитель поездки он по нескольку раз в год приезжает сюда с западногерм. туристами. Говорит, что шоу со Шпеером и Ширахом не стоит принимать слишком всерьез. Точно знает, какие старинные церкви в Кремле при Сталине снесли. Рост 1,96, усики, очки.

Ст-ие восторженно рассказывают о неделе блинчиков в конце февраля [по-видимому, имеется в виду Масленица. — Перев.]: все едят эти блинчики, пьют водку, встречаются с друзьями, на улице тоже продают блинчики. … Нам тоже надо их отведать. Ирина, отстояв 3½ часа за «английскими сапожками», получает пару меньшего размера, но все равно покупает, к счастью, в институте удастся поменять. За сапожками сбежался весь институт.

Когда в Москве открывали магазин ГДР, был выставлен кордон из конной полиции. С детскими вещами, как говорят, обстоит прескверно.

Мука: 3 раза в год 1 кг на человека.

Домработница у Ст. из деревни, учится в Москве в торговом техникуме. Местом в общежитии не пользуется, живет и работает у Ст., получает в дополнение к 20 рублям стипендии еще 20 рублей. Позднее выйдет замуж за уважаемого человека, возможно за офицера, чтобы получить квартиру в Москве.

Теперь иногда совсем молодые иногородние девушки выходят за стариков, чтобы остаться в Москве, а потом разводятся. Теперь это происходит очень быстро, в суд подавать не надо, можно и заочно.

Средний месячный заработок: 70–100 руб.

Нехватка среднего медперсонала, как и у нас.

Друзья Ст.: в основном по школе. Очевидно, некоторое недоверие к новым знакомствам.

Капица: и в то время, когда исчез с публичной арены, имел хорошие условия для работы.

Физик. Семья, очень хорошо зарабатывающая, никто им не указчик. Ездят туда-сюда между Москвой и Дубной, имеют все, очень резко критикуют. Уже не равные условия с другими людьми.

Конторы: маленькие, тесные, очень старомодные.

«Правда»: современное здание 30-х годов. Напротив большой магазин, где, как говорят, продаются особенные товары.

В Союзе писателей картотека, в которой указаны гонорары авторов.

У Ст. и Ирины: переменчиво, в целом сдержанно. Хорошо темперировано. Недостает сердечности.

Вечерние разговоры в ресторане «Пекин» (как и повсюду, очень громкая музыка, приглушенный свет, когда выступает певица, скромные танцы, все довольно скучно и мещанисто) (я повторяюсь): Ирина иной раз чувствует себя как на пороховой бочке… Что может сделать одиночка… Ир.: Ничего… Всевластье аппаратчиков… Отличается ли нынешняя молодежь от нас… Ир.: Она считает, нет… Может ли литература что-либо сделать, чтобы человечество не погрязло в варварстве… Всеобщий скепсис по этому поводу… Клаус Фукс — сумасшедший математик, друг, носит галстук, забросив его на плечо, выходит на улицу в тапках, жертвует деньги церкви, еще в школе был верующим… Еще в 1860-м среди молодежи было такое скептическое настроение, все повторяется… Многие аполитичны… В западном обществе жить невозможно… Наше тоже не идеально…

Люди в ожидании необходимых улучшений, но мало что могут для этого сделать…

Водки при Хрущеве пьют больше, и пьяных на улицах прибавилось, потому что он запретил мелким забегаловкам торговать водкой в разлив. Вот молодые парни и покупают в магазине бутылку водки, сообща распивают ее в подворотне, быстро, не закусывая, и мигом пьянеют. В мелких забегаловках они бы непременно заели «сто грамм» бутербродом.

Добавление к Загорску: женщины, которые спокойно сидят в церковном притворе на лавке у стены, достают хлеб и запивают его, наверно, святой водой. Церковь не только святое место — она может быть и мирской. Таинство и будничная жизнь перемешиваются, что как раз и приемлемо для народа.

Здесь, в серой, сырой Москве, где все время мерзнешь, почти невозможно представить себе, что существует юг, с теплым воздухом и теплой водой… Этакая фата-моргана, каких в жизни полным-полно. Как иначе-то прожить?

Человек в гостинице, натирающий полы воском и т. д., знает три слова по-немецки, вероятно был в плену.

На эскалаторах метро. Женщины с детьми. Молодые люди, которые слева небрежным шагом сбегают вниз по эскалатору, мимо прочих людей. А.З. и остальные опасаются своего опыта… Я понимаю. Мы тоже, по сей день.

Три часа гуляем по городу. Немыслимая усталость, болят ноги и спина. ГУМ: замечаю, как в этих толпах сама быстро становлюсь тупой и наглой… Стоять в очереди за обувью, за стиральным порошком. Кошмар. Днем ни в одном ресторане нет мест.

У ворот Кремля часовые, разговаривают посредине арки и расходятся, когда раздается зуммер. Затем всегда выезжает автомобиль. За воротами стоит третий часовой, жмет на кнопку.

Женщина в автобусе без конца что-то взволнованно говорит в стекло, в итоге плачет, утирает слезы, продолжает говорить, как бы через силу. Все время поневоле громко оправдывается перед кем-то, вероятно перед самой собой. Остальные пассажиры смотрят на нее, отводят взгляд.

Кремль: Архангельский и Благовещенский соборы, как музеи. Огромные группы местного населения.

Везде и всюду открыта только одна створка двери, так что приходится тесниться.

Наша гостиница: как голая скала в могучем прибое движения по двум магистральным улицам. Каждый вечер мы откидываем тщательно расправленные покрывала, сдвигаем кровати. Каждый день, вернувшись, обнаруживаем расправленные покрывала и отодвинутые друг от друга кровати. На письменном столе красный телефон. С потолка свисают три лампы: голубая, розовая, желтая. Красновато-охряные стены. Форточка, которую легче открыть, чем закрыть. Дополнительное одеяло с прожженной дырой.

В кино — сатирические короткометражки: «Автографы» — осквернение старинных произведений искусства накарябанными надписями (некоторых из «авторов» показывают). «Копейка» — нищие. Сколько они собирают за день, как живут, как обманывают, ступеньки в подъезде, которые не ремонтируются, пока кто-нибудь не сломает ногу… Охотничья компания использует не по назначению кареты «скорой помощи» с сиреной.

Комедия: «Тридцать первое» [возможно, речь идет о комедии г. Данелии «Тридцать три», вышедшей на экран в 1966 г. — Перев.]. Уход от героического культа, нормальных людей поощряют быть нормальными.

Бунин зарабатывает в месяц 150–200 рублей, его жена — 200 рублей. Вскоре, когда он получит 3000 рублей за перевод Готше, они за 5000 купят квартиру. Министры, живущие на его улице, имеют шести-семикомнатные квартиры. Туристам показывают скромную трехкомнатную квартиру Ленина.

Писатели получают за печатный лист от 250 до 400 рублей, плюс надбавку за высокий тираж. Стихи и рассказы оплачиваются «аккордно».

Сегодня в плавучем ресторане «Москва» [на Москве-реке]: «[ххх] не работает».

Люди здесь без стеснения плюют на пол, причем едва ли не поголовно все.

Парикмахерская: мыло от бруска, мелкие бигуди, металлические заколки. Клиентки в подвале сами садятся под сушилки, потом выходят. Экономная промывка из кувшина. Все очень грязно и небрежно. Быть ухоженной здесь почти неразрешимая задача.

Фильм: «Берегись автомобиля». Комедия. Тип «идиота», чистого, доброго человека, перенесенного в настоящее время. Высмеивает новую мелкую буржуазию, спекулянтов, перекупщиков (продавец электроприборов). Множество натурных съемок в Москве. Довольно неприкрашенная картина. Лицо Смоктуновского. Трогательные заключительные кадры.

На Мосфильме тоже якобы слишком мало современного материала. Но кое-что нам назвали: «Сын коммуниста» [возможно, фильм Ю. Райзмана «Твой современник», где главным героем является сын коммуниста Василия Губанова из фильма «Коммунист». — Перев.], «Июльский дождь». Маленькая редакторша из сценарного отдела, которая говорила много и охотно, напуская на себя важность.

Декорации: «Арена» (многонац. цирк на оккупированной немцами территории).

Пьеса Горького. «Неуловимый» [по-видимому, имеются в виду экранизация пьесы Горького «Дачники» и фильм «Неуловимые мстители». — Перев.]: трактир, бандиты, молодой цыган, которого подыскали на главную роль.

[Саша] Рекемчук: не так давно совсем желторотый, а сегодня вдруг важная птица — главный редактор сценарного отдела, встает нам навстречу из-за письменного стола. Вечер в клубе кинематографистов: жена Рекемчука по национальности коми, зовут ее Луиза (Люся). После 1812 года многие пленные французы были сосланы на Крайний Север, женились там на женщинах коми и нарекали детей такими именами, как Жанна и Луиза… Мать Луизы как раз в этот день приехала с Севера, привезла ведро соленых грибов. Мать Саши Р. снимается в «Анне Карениной», в массовке, ни много ни мало за 10 руб. в день. Ирина говорит: «За 10 рублей я бы все сделала». Иногда у нее такой вид, будто она многое видит насквозь и все ей уже слегка надоело. Еще там был корреспондент «Правды» в Дамаске, Лешка, с женой Еленой. Он вместе с Сашей учился в артиллерийском училище.

Саша рассуждает, остаться ли ему главным редактором или опять писать книги, что вообще-то как раз и надо бы… О честности в писательстве. О новом открытии русского народного характера многими писателями. Они занимаются историей и считают, что характер народа на протяжении столетий и социальных преобразований по сути своей остается одинаков. (Я понимаю это как отход от быстро меняющихся актуальных «боевых» заданий.) Об их относительной независимости от министерства. До сих пор они не остановили ни одного фильма, вопреки указаниям министерства… Хотят снять фильм о Штауфенберге, совместно со студией «ДЕФА», но должной ответной любви при этом не встречают.

Обед — в клубе кинематографистов [в Доме кино. — Перев.], где можно было увидеть Авдюшко, а позднее и его жену, у нее, говорят, четверо детей, и она старше его, — состоял из следующих блюд: картофель и селедка, икра, холодное мясо, томаты, маринованная капуста, отбивные котлеты в желе, запеченные грибы, осетрина (или шашлык), запеченное рагу, сбитые сливки, пирожные, кофе, чай. Плюс пять бутылок водки, коньяк, вино.

Многословные заверения в дружбе, но некоторые тосты, прежде совершенно серьезные, теперь с ироническим оттенком.

Анекдоты. А. жил в доме напротив тюрьмы. Теперь он живет напротив своего дома.

А. и Б. встречаются на улице. А. говорит: Завтра Англия играет против СССР. В футбол. Пойдешь? — Б. заглядывает в свой календарь и отказывается, назвав причину: Завтра играет Шапиро. — Через неделю они встречаются снова. А. говорит: В среду играет Ойстрах, пойдешь? Б.: В среду Шапиро играет. — Что, черт побери, ты делаешь, когда играет этот Шапиро! — Хожу к его жене.

Крестьянка в трамвае, которой не уступают место: Да-а, нету нынче интеллигенции. Ответ: Интеллигенция есть, нету свободных мест!

У Рек. [Рекемчука] наряду с симпатичными чертами появилась и склонность к зазнайству. Рассуждал о своих шансах стать президентом. О своих частых (водительских) стычках с милицией. Как его мать запоминает свой новый телефон: Г-3 — знаменитое начало, как у Брежнева, 17 — год Октябрьской революции, 71 — год после рождения Ленина.

Хрущев, говорят, недавно появился в ресторане «Прага» помолодевший, подтянутый и спортивный, вместе с Ниной. Они со всеми здоровались и даже танцевали.

Р. говорит, что плевать хотел на свои прежние книги, напишет теперь настоящую.

Дамасская пара не очень-то рвется снова за границу. Три месяца в чужой стране — это замечательно, но больше — уже кошмар. Он, Лешка, хитрец и в Дамаске общается со многими людьми, которые говорят друг про друга, что они полицейские шпики.

Сельское хозяйство: мелкое «личное хозяйство» колхозников по некоторым продуктам дает до 45 % общего ресурса. Чем больше они продают, тем меньше зарабатывают.

Свет у Кремля: октябрьский вечер, между четырьмя и пятью, от Манежной площади красные стены в легкой, пронизанной светом дымке.

22. X

Только что, когда складывала на кровати рубашку Герда, напевая при этом «На светлом Заале бережку…», я подумала, что не то уже переживала эту сцену, не то видела во сне. Но ведь такое невозможно, этот мягкий воздух, этот вид на море, мы здесь впервые. Зеленый свод балкона перед комнатой, справа — бухта Гагры, за нею еще одна, в стороне Сочи, пловцы, некоторые очень далеко в море, слева гребная лодка, в доме кто-то стучит на машинке. Солнце как раз проникает сквозь листву перед нашим балконом. Без малого два часа. Еще я позабыла две пальмы. Стволы у них волосатые, как кокосовые орехи, вдобавок колючки.

Здесь опять-таки невозможно представить себе серую, грязную Москву, которая осталась в тумане.

Почему живешь не в такой стране? — все время думала я, пока мы ехали сюда из Сочи по горной дороге, мимо деревьев с мандаринами и еще какими-то красно-желтыми плодами, мимо пиний, пальм.

Почему Черное море называется черным? Оно темно-синее, как небо. Красный флажок качается на волнах, слышно самолет.

Рахель Фарнхаген — непонятно, что я не открыла ее раньше. Ее судьба — не иметь возможности много сделать, но быть, и только быть. Ее стремление к полному раскрытию личности. По крайней мере в субъективном течении своей эпохи. Вероятно, у нас такое течение еще впереди — посредственность, царящая у нас, по большому счету невыносима, — однако наше поколение уже не сумеет полностью это использовать. Мы слишком скованны внутренне, слишком «промежуточное» поколение. Рекемчук недавно говорил то же самое.

Добавление к вечеру в компании Рекемчука: разговор идет о том, что писателя никогда не оценивают по его нравственным качествам. Горький, говорю я, г. не был великим писателем. Толстой: этот был фальшив. Только Чехов остается значим как человек.

Пишу все это, а солнце между тем быстро погружается в море. Великие идеи, которые, возникнув и оказавшись среди людей, несносно уплощаются до посредственности. Но наверно, таким образом и подготавливают возможность новых великих идей. Наверно, мы живем меж этими горами, начинаем угадывать, что навсегда останемся в долине, начинаем от этого страдать, но своими силами взлететь не можем.

Как сильно немеешь и глохнешь в стране, чей язык понимаешь плохо и плохо на нем говоришь, вот как я по-русски. Даже лица — странное наблюдение — запоминаешь хуже, чем дома. Вероятно, не умеешь здесь — дома это конечно же получается непроизвольно — соотнести их с определенной группой, слоем, образом мыслей, здесь всякий раз видишь их как бы заново, особенно мужчины похожи друг на друга.

Большие министерские дворцы в стороне Гагры. Гудение неоновых фонарей, почти заглушаемое стрекотом сверчков. Сладкое вино. Кто-то из писателей, сидя за одним столом с местными, рассуждает о литературе. Освещенные гроты.

Воздух тут мягкий, а все равно зябнешь.

Уже сопоставляя перечень имен, носители которых посещали салон Рахели, со списком, который в крайнем случае можно бы составить для нынешнего Берлина, видишь, как все еще бедна наша духовная жизнь, как несамостоятельны, как обособленны различные ветви, как все в целом посредственно и лицемерно. Если что-то возникает — значит, заговор или то, что вмиг объявляют таковым.

Вчера впервые через Кавказ пришли облака, в течение дня горы затуманились, поднялся сильный ветер. Мы уже поверили в предсказанную перемену погоды, но сегодня солнце светит ярче прежнего.

27.10

Вчера экскурсия на ферму у Черной речки, где разводят форель. Группа из одиннадцати человек, организованная нашим соседом по столу, Марком, молчаливым и холодным, он плохо относится к своей жене Золе, и она встречает его гримасами. Довольно скверные горные дороги, с множеством поворотов, шофер Витя гудел сиплым клаксоном на каждую курицу. Хозяйство расположено среди нетронутой, чудесной природы, меж горных вершин, местами совершенно голых. Система малых и больших облицованных камнем водоемов, где выращивают мальков, а под конец резвится весьма крупная форель. Река, бурная, с ледяной водой, вытекает из скал. Возле водоемов стоят плакучие ивы и другие лиственные деревья, конечно же еще зеленые, такие растут и у нас.

Потом мы сидели на воздухе у кафе «Форель», ели свежезажаренную форель, но больше пили водку и вино, вино № 11, оно бывает двух сортов — почти белое и розовое. Тарелки с помидорами и огурцами, а также стручковым перцем, которым мы первым делом ужасно обожгли рот, особенно Ниночка, ей под тридцать, блондинка, наверно крашеная, с мощным подбородком и толстыми, мягкими ногами. Она горько расплакалась. А позднее, после вина, жутко развеселилась, глаза стали крошечными щелочками, она тряслась от смеха. Мужа у нее, похоже, нет.

Тон задавала Мария Сергеевна, юрист из Москвы, за пятьдесят, здоровенная тетка, с зычным голосом, которая по-русски и по-немецки всех нас подзадоривала. В детстве, говорит она, ей довелось читать вот такие стишки: «Гном резиновый сидел на горе резиновой, хлеб резиновый он ел, а потом и околел, нищеброд резиновый». Как выяснилось позднее, она знала и гейдельбергские студенческие песни. Беднягу Буняка она, войдя в раж, изволила назвать «беременным клопом». Золя ее утешала, в туалете, где приходилось шлепать по вонючей жиже, а она заявила: «Законный туалет», вдобавок произнесла грузинский тост в честь замечательной женщины, матери и бабушки, себя самой, ведь, даже будь она простой проституткой, ее все равно бы хвалили и пили ее здоровье.

Всяк норовил щегольнуть познаниями в немецком. «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?» — знали все, еще несколько строчек Гейне про манжеты и речи и, конечно, «Лорелею», потом Герда, пожилая женщина с мышиными зубками, прочла стишки, какие помнила с юности, примерно такие: «Когда-то с нашей армией я в Вене очутился, у Густы некой в те поры я вкусно угостился…»

Часто смеялись, неизвестно почему, но, глядя на смеющиеся лица, каждый сам невольно начинал смеяться.

Под столом лежала большая белая собака в коричневых пятнах, как выяснилось, она подъедала не только рыбьи головы и хвосты, но вообще все кости (по мнению М.С. [Марии Сергеевны], в появлении слова «скелет» не обошлось без участия Петра Великого, он ведь вообще во всем участвовал, звали его в ту пору минхер), потом вокруг шнырял хорошенький серый котенок, который ничуть не интересовался мышью, чья тень — с большими ушами — вдруг возникла в окне за шторой. Еще была коричневая собака поменьше, и все прекрасно друг с другом ладили.