Удивительно способная. А для каких родителей их ребенок не способный? Пожалуй, только для моего отца.
– Что мы можем для нее сделать?
– Пока – ничего, но может понадобиться пересадка печени.
Я смотрю, как садовник закатывает тележку в сарай. Выйдя наружу, медленно стаскивает перчатки.
– Мы ей поможем, Глеб?
– Ты этого хочешь?
– Да.
– Тогда напиши ей, что поможем. Только от своего имени.
1983–1984
Новый, 1984 год Глеб встречал в Ленинграде. Впервые в жизни это происходило не дома. Утром 31 декабря Глеб сдал последний зачет и прямо из университета отправился в аэропорт, надеясь улететь в Киев. Увы, билетов не было. По дороге в общежитие попытался купить шампанского, но и здесь ему не повезло. Глеб проникся уверенностью, что и то, и другое (так уж устроена жизнь) отправилось в одни и те же руки. Очень даже хорошо представлял себе, как эти счастливцы, подлетая к Киеву, чокаются шампанским. Общежитие было полупустым. Соседи Глеба (теперь это были студенты из Новгорода) уехали, соответственно, в Новгород. До своей малой родины они добирались на электричке за три часа, и воздушное сообщение им совершенно не требовалось. Глеб не был даже уверен, что между Ленинградом и Новгородом оно существовало. Растянувшись поверх покрывала, вспомнил, как еще неделю назад новгородец Валя говорил новгородцу Косте, что по случаю достал две бутылки шампанского. На Костино предложение немедленно их выпить Валя строго сказал, что повезет шампанское домой. Костя помолчал и с холодным достоинством посоветовал ему хранить бутылки в холодильнике. Уже в полусне Глеб успел удивиться тому, насколько всё же предусмотрительны новгородцы. Проснувшись, долго не мог понять, который час: не заведенные вчера часы остановились. Пол-одиннадцатого, подсказали из коридора, уже, блин, опаздываем. Хлопнула дверь, и послышались шаги, сопровождаемые бутылочным звяканьем. Глеб с грустью подумал, что он, увы, не опаздывает. Сев на кровать, покачался, и жалобно отозвались пружины. Свет в комнате был выключен (когда Глеб засыпал, был день), но потолок отражал уличные фонари. Лунное их мерцание было еще печальнее скрипа пружин. Оно освещало календарь с видами Киева, висевший над Глебовой кроватью. Киевские виды не радовали. Напоминали о недосягаемости города, в котором, сложись всё иначе, он мог бы сейчас быть. Жалкий эрзац действительности, нарисованный очаг в каморке папы Карло. Глеб решительно встал и включил свет. За дверью раздались негромкие шаги. Это не были шаги того, кто куда-то спешит: их ритм вообще не свидетельствовал о наличии цели. Они заинтересовали Глеба и даже рассмешили его. Прислонясь спиной к двери, он попытался представить себе человека, неуверенно – может быть, даже крадучись – идущего по коридору. Неизвестный останавливается у дверей – очевидно, всматривается в них. Глеб почувствовал беспокойство. Что можно рассматривать в дверях? Замки! Воспользовавшись пустотой общежития, здесь расхаживает вор… Глеб резко открыл дверь и увидел в коридоре девушку. Неожиданное появление Глеба ее испугало. Он узнал ее: это была Катарина, немка из Восточного Берлина. Училась на русской филологии, курсами двумя младше. Они не были знакомы, и вряд ли Катарина имела о нем представление, но Глеб ее знал, потому что высокую худую немку знали все: иностранцы в университете были редкостью. Впрочем, дело было не только в том, что – иностранка. Катарина была примечательна сама по себе: светлые прямые волосы, подростковая мультяшная походка, на готическом лице – чуть вздернутый нос. За глаза ее называли Вешалкой, и не сказать чтобы беспочвенно: недоброжелательность имеет острый глаз. Помимо черт Катарины прозвище отражало обиду тех, кто был ею отвергнут. Несмотря на забавную внешность (на самом же деле благодаря ей), у немногочисленных филологических юношей Катарина пользовалась успехом. Все, однако, знали, что в Берлине у нее жених, которому она хранит верность. Это вызывало законное уважение, но не могло не раздражать. Вот какая Катарина стояла сейчас перед Глебом. Смущенно улыбалась: первый страх ее прошел. Искала подругу… Долшна была отмечать Новый год с друзьями моих родителей, но они заболели – гриппе. Гриппе – это плохо, согласился Глеб. Родители просили не праздновать в обшежитии. Сказали, что там такое пьяньство и такое свиньство… А тут пустота, Глеб обвел взглядом коридор, ни пьяньства тебе, ни свиньства. Зкушно, засмеялась Катарина. Не то слово, подтвердил Глеб. Она махнула рукой: у меня всегда не то – еше плохо знаю русский. Да нет, нормальный у тебя русский, вполне даже о’кей. Глеб изобразил раздумье. Спиртного у меня как-то вот не образовалось, но готов пригласить на чай, можем отметить Новый год чаем. А зáхар есть? Глеб опустил голову, боясь, что Катарина увидит в его глазах что-то не связанное с сахаром. Есть. Тогда мошем отметить. В ее голосе слышалась улыбка. Глеб поднял глаза – так и есть. Она все время улыбается. Впуская ее в комнату, сказал: у тебя замечательная улыбка… Пауза. Правда? На этот раз она не улыбнулась, и Глеб подумал, что всё испортил. Засуетился, отыскал в тумбочке пачку быстрорастворимого рафинада и положил ее на стол – крышкой рояля топорщился неровно оторванный картон. Рафинад как доказательство чистоты намерений. Белизны, так сказать, помыслов. Сейчас она спросит, кто так варварски открывал пачку. Руссише арбайт. Нет, спросила, есть ли что-то кроме сахара. Кивнул: конечно, есть что-то – хлеб, колбаса. Лихорадочно припоминал. Грибы, например, маринованные… Катарина сказала, что и у нее тоже что-то есть, сейчас принесет… Всё понятно. Испугалась. Зачем он сказал ей про улыбку? Испугалась и нашла предлог, чтобы уйти: у нее, понятное дело, жених в Берлине, а тут на ночь глядя начинаются комплименты. Провожая взглядом Катарину, Глеб загрустил. Взял гитару, начал перебирать струны. Показалось, что шаги за дверью, – нет, за окном… Времени, чтобы дойти до любой комнаты и вернуться, прошло достаточно – можно было бы это сделать уже раз десять. Дожидаться бессмысленно. Глеб положил гитару на кровать, включил радио, чтобы не пропустить Новый год. Послышалось легкое царапанье по двери. Катарина… Катарина! Стояла с пластиковым пакетом – настоящая Снегурочка, просто-таки Шнеемедхен. Теперь она и одета была по-другому, и пахло от нее не по-здешнему – не Красной, к примеру, Москвой, которой душилась бабушка Глеба. Вот отчего она так долго собиралась. Войдя в комнату, стала выкладывать на стол немецкую провизию. Как много всего, восхитился Глеб. Ответила, что это ее маленький пардон за то, что задержалась. Глеб открыл холодильник и снял со своей полки литровую банку с грибами. Поставив банку на стол, осознал, что заметил в холодильнике нечто неожиданное. Второй подход к холодильнику всё прояснил. На полке новгородца Вали лежали две бутылки шампанского: собирая дорожную сумку, о шампанском Валя забыл. А я тоже не терял времени даром – Глеб сказал это спокойно, как и полагается настоящему фокуснику. По щелчку правой руки в левой возникла бутылка. Неужели шампаньское, изумилась Катарина. Нет, замотал головой Глеб, два шампаньских. Катарина открыла холодильник. Признайся, что они у тебя были! Глеб всё еще хранил серьезную мину. Нет, у меня их не было, точнее, их не было у меня. Катарина сказала, что одной бутылки хватит, и Глеб тут же согласился. Конечно, хватит. Главное, чтобы она не подумала, что начинается пьяньство. Когда по радио стали передавать поздравление генсека, Глеб начал открывать бутылку. Он сделал это без хлопка, чтобы ни у кого не возникло сомнений в мирном характере вечера, но Катарина выразила разочарование. Шампанское, по ее мнению, следовало открывать шумно. Глеб извинился и пообещал, что вторую бутылку откроет именно так. Только этого Катарина уж никак не хотела, поскольку тогда началось бы понятно что. Когда поздравление закончилось, Глеб налил шампанского в две темно-синие эмалированные кружки. Имелись еще граненый стакан и пол-литровая чашка с видом новгородского кремля, но эти емкости Катарина отвергла как непарные. Кружки же были настоящими близнецами (родинкой, различавшей их, был скол эмали на одной), издававшими при чоканье жестяной звук коровьего ботала. Он раздался за секунду до боя курантов, когда Глеб и Катарина проводили старый год. Под гимн Советского Союза жестяной звук повторился: теперь они встречали наступивший год. Зазвучала советская эстрада. Прослушав с полной серьезностью несколько песен, Катарина показала на гитару: сыграешь? Добавила: слышала, что ты хорошо играешь. Глеб удивился, но не подал вида. Оказалось, Катарина знала о нем больше, чем можно было ожидать. Он выключил радио и взял гитару. Взглянул на Катарину не без гордости, ее слова всё еще звучали в его ушах – может, она и о том, что он здесь, знала? Может, и по коридору ходила не случайно? Заиграл. Нарочно выбрал пару сложных пьес, чтобы продемонстрировать технику. Интересно, может ли так ее жених? И вообще – играет ли он на гитаре? Очень Глеб в этом сомневался. С этими мыслями он перешел к вещам простым и мелодичным. Когда играл Историю любви, Катарина напела по-английски слова. Сначала – тихо, стесняясь, но, когда Глеб вступил со своим гудением, стала петь в полный голос. Такого голоса Катарины он еще не слышал – сильного, низкого. Внезапно она оборвала пение и сказала, что хочет выпить за Глеба, потрясающего музыканта. Чувствуя, что краснеет, он разлил остатки шампанского по кружкам. Катарина бросила короткий взгляд на пустую бутылку, и Глеб подумал, что сейчас она откажется от своего тоста. Не отказалась. Потом принялась резать принесенную салями. Глеб спросил, не из Берлина ли такая красота. Когда Катарина ответила утвердительно, он уточнил, подарок ли это жениха. Она сдержанно улыбнулась: а что, в СССР невестам дарят салями? Через секунду сдерживаться стало невозможно – она раскладывала аккуратно нарезанные кусочки по тарелке, и ее трясло от смеха. Впоследствии Катарина признавалась, что не игра на гитаре, не гудение Глеба – окончательно ее покорило колбасное изделие как мостик к главному вопросу. Она ответила, что жених здесь ни при чем. Потому что жениха нет. Глеб испытал прилив счастья и даже не стал спрашивать, почему его нет. Главное – нет. А может, и не было. Придуман как отговорка для поклонников. Катарина, спросив разрешения, сняла со стены календарь. Села на кровать Глеба, начала листать. Расскажи мне о Киеве. Глеб сел рядом. Следил за руками Катарины, за тем, как подрагивали ее ресницы. Это университет. Почему такой красный? Не знаю, с детства привык, что он такой, при слове университет всегда представлял что-то красное, само даже слово было красным. По красному зданию скользили бледные пальцы Катарины. Глеб уже не осмеливался поднять глаза, и смотрел только на них, и любил их бесконечно. Накрыл их своей ладонью – Катарина не отняла руки. Ее пальцы дрожали. Чуть сжал их – едва-едва, только чтобы успокоить. Почувствовал, как они с Катариной превращаются в одно целое, прижался лбом к ее плечу. Катарина наклонилась к нему, он ощущал ее дыхание. Не ощущал своего… Можно я тебя поцелую? Возникшую паузу заполнила машина за окном. Я никогда не селовалась. Глеб медленно поднял голову и коснулся губами ее полураскрытых губ. Какой уж тут жених… Календарь безвольно соскользнул на пол.
01.12.13, Мюнхен
Катя за рулем, рядом с ней я. На заднем сидении Нестор и Ника. Мы направляемся в наш альпийский дом, где намерены провести несколько дней. Машина поднимается по серпантину, и Нестор чувствует себя неважно. Его побелевшие пальцы сжимают ручку над окном. Ника гладит Нестора по колену. В зеркале заднего вида – тревожный взгляд Кати.
– До дачи осталось минут двадцать, но мы можем остановиться.
– Лучше остановиться… – Нестор произносит это, почти не разжимая губ. Пытаясь улыбнуться.
На ближайшем изгибе серпантина машина с шорохом выкатывается на гравий. Нестор и Ника выходят. В руке Ники пачка бумажных платков: она ожидает худшего. Нестор дает успокоительный сигнал. Он захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. Дышит глубоко, открытым ртом. Я опускаю окно.
– Начало зимы, а погода как в начале осени, – докладывает Ника.
Дотягиваюсь рукой до Нестора.
– Легче?
– Значительно. – Нестор делает еще один глоток воздуха и с сожалением садится в машину.
Сделав последний виток по серпантину, мы въезжаем в альпийскую деревушку. У массивных кованых ворот Катя нажимает на пульт, и они бесшумно открываются. Нестор оживает на глазах. Интересуется, какого века дом. Катя отвечает, что шестнадцатого (по случаю купили). Нестеровы восхищаются, у них такого случая не было. Дом действительно хороший: просторный, двухэтажный, с мансардой под двускатной крышей.
Гостей размещаем в мансарде. Принимая душ в отделанной мрамором ванной комнате, Нестор находит, что по части комфорта шестнадцатый век не уступает двадцать первому. За ужином он интересуется, что в этом доме осталось первоначального.
– Стены, – отвечает Катя. – А еще двери и замки.
Она подводит гостей к входу и показывает им причудливый механизм на внутренней стороне двери. Замок кажется в чистом виде орнаментом, бесполезным, как всякая красота. Катя снимает с гвоздя циклопических размеров ключ и исчезает за дверью. Орнамент приходит в движение, скрежет его музыкален.
Во время ужина в камине потрескивают поленья – как всё в этом доме, огромные. Стулья – троны, бокалы – кубки. Вино в трехлитровом кувшине. Таким он нам достался.
– Чувствуешь себя как в кино, – говорит Нестор. – Сейчас должен войти дворецкий и внести свечи.
Катя выходит и через минуту появляется с двумя канделябрами:
– Наш дворецкий – это Геральдина, но она осталась в городе.
– Если хочешь, мы представим, что ты Геральдина, – предлагает Нестор.
Ника улыбается:
– Для Геральдины у нее недостаточно обиженный вид.
В зале жарко, и Катя открывает окно. Подносит палец к губам. В наступившей тишине оттуда доносится звук ботала.
– Коров здесь на ночь не загоняют. – Катя выглядывает в окно. – Трава в декабре… Сама бы паслась.
Ника становится рядом с ней у окна.
– Я бы тоже.
– Будем вместе. – Катя оборачивается к мужчинам. – Только не называйте нас коровами.
– А мы будем вам звенеть, – добавляет Ника. – Волшебный звук.
– Звук жестяной кружки. В нашу первую ночь Глеб поил меня из такой кружки шампанским.
Смотрю из-за Катиной спины в окно.
– Ты так говоришь, будто я тебя спаивал.
Катя наливает себе вина из кувшина.
– Нет, я сама этого хотела. И давно хотела с тобой познакомиться – не знал? Я увидела, как ты возвращаешься в общежитие из аэропорта, – кто-то говорил, что ты хотел улететь в Киев. Поняла, что не улетел. Я не знала, где ты будешь праздновать… – Катя делает большой глоток. – Вдруг взяла и позвонила тем, у кого должна была встречать Новый год. Душноватая такая пара… Сказала, что заболела.
– Гриппе, – уточняю. – Ты, Катька, оказалась хитрее, чем я думал. А я так боялся, что ты не вернешься.
– Это правда, – она поворачивается к Нестору и Нике. – Мой мальчик очень волновался… Так ведь и я волновалась, и мой русский меня не слушался, а потом почувствовала, что это ему нравится.
– Да, наутро твой русский стал гораздо лучше.
– Он вообще был неплохим, мой русский.
– Не обольщайся.
– Ну, может, небольшие проблемы с произношением… Глеб говорил: различай мягкие и твердые согласные, помни, что с перед гласными не озвончается! А у меня озвончалось, как в немецком. – Не глядя на меня, Катя снова наливает себе из кувшина. – Дразнил меня… Как ты меня дразнил, Глебушка?
– Не слышны в заду даже шорохи. Ты, кстати, так и пела.
– Звучит неплохо. – Нестор закуривает у окна. – Так даже гораздо лучше, а, Ника?
– Никакого сравнения.
Катя отпивает из бокала.
– Катюш, тебе достаточно.
Протягиваю руку к Катиному бокалу, но она его не отдает.
– Жаль, что ты не говорил мне этого в нашу первую ночь. – Голос Кати становится сварливым. – Бутылку шампанского распили на одном дыхании. Без воспитательных моментов.
– Там было две бутылки, – подсказывает Нестор.
Катя наливает себе сока.
– Вторая бутылка – отдельная песня. Когда Глеб стал ее открывать, она просто взбесилась. Я никогда еще не видела столько пены.
– Может, это был огнетушитель? – догадывается Ника.
– Нет, это было Советское шампанское. Я попытался его заткнуть, – беру бутылку колы и закрываю горлышко пальцем, – вот так…
– …и направил струю на меня! Мама моя!
– Я так и не понял, что произошло, – бутылка была из холодильника, ее никто не тряс, но из нее било, как на «Формуле-1».
– В итоге я оказалась мокрой с ног до головы – мокрой и липкой!
– Шампанское, получается, было сладким, – делает вывод Нестор. – На худой конец, полусладким.
– Я хотела пойти в душ и переодеться, но Глеб сказал, что в таком виде нельзя появляться в коридоре…
– Катюша…
– Он был чертовски убедителен, и я стала мыться в комнате у раковины. Мальчик целомудренно отвернулся. Я дрожала от холода, он предложил мне завернуться в одеяло, и мы пили чай. И я всё равно не могла согреться…
– Мне кажется, – кладу руку на Катино плечо, – мы и сейчас можем выпить чаю…
– Вспоминал ли ты всё это, когда трахал свою Ганну?!
Катя сбрасывает мою руку и поочередно задувает все свечи. Рыдает сдавленно и без слез. Ника, обняв Катю, уводит ее в спальню. Мы с Нестором молча наблюдаем за тем, как от свечных фитилей поднимаются струйки дыма.
1984
1 января Глеб и Катарина проснулись в одной постели. С этого дня жизнь их совершенно изменилась: они не расставались не только в начавшемся году, но и все последующие годы. Проснувшись в два часа пополудни, Катарина шепотом попросила называть ее Катей. Степень ее слияния с Россией оказалась столь глубока, что носить прежнее имя она уже не могла. После завтрака пара отправилась на прогулку. Шли, втянув руки в рукава. С хрустом наступали на серпантин и конфетти, рассыпанные по снегу в честь их внезапной встречи. Снег был утоптан, несвеж, нечист, но это был праздничный снег. Изредка пролетали снежинки, мелкие и колючие. На мосту Глеб дышал Кате на ладони, любовался ее длинными пальцами. Спросил, училась ли она музыке. Нет, не училась. Под Катиными ладонями по-детски болтались на резинке варежки. Глеб надел ей варежку на правую руку, а левую она засунула в карман его куртки. Он сжимал Катину руку и задыхался от счастья. Задыхался потому, что счастье было огромным и парообразным, оно в нем уже не помещалось, и избыток его выходил летучими облачками при всяком выдохе. Он мысленно благодарил Бога за подарок – другого слова не находил, потому что такими неожиданными и прекрасными бывают только подарки. Глеб не уставал изумляться тому, как чужой еще вчера человек сегодня стал близким. Стал частью его я, и теперь он любил Катю двойной любовью – как ближнего своего и как себя самого. Слово подвело Глеба, оно не справлялось с охватившей его любовью. Ему хотелось выразить свое чувство действием, и постель была для этого слишком мала, хотелось что-то совершить – может быть, даже пострадать. Неудивительно, что вскоре представился и случай. Он возник в лице Дуни, расставшегося к тому времени с Лидой и даже успевшего, как выяснилось, обратить внимание на Катю. Именно ему было сказано, что у Кати есть жених, поскольку Катино добросердечие не позволило ей открыть простую, в сущности, причину отказа: Дуня ей не нравился. Известие о новой паре разнеслось по факультету мгновенно. Дуня почувствовал себя обманутым и пришел в ярость. Он по-прежнему приветливо здоровался с Глебом, но час его мести был недалек. Выбрав момент, когда Глеб с Катей стояли в толпе студентов, подошел к ним и, улыбаясь, сказал, что на Вешалке уже, оказывается, кто-то висит. Стоявшие притихли. Глеб молча смотрел на Дунину улыбку и не находил в ней естественности – губы Дуни дергались. Глеб отвернулся, ссутулился и в сравнении с мощным Дуней стал еще меньше. Все поняли, что он уходит, ему освободили дорогу. Распрямляясь в повороте, Глеб нанес Дуне удар снизу в челюсть. Дунины ноги разъехались, и он осел на пол. Глеб занес руку для нового удара, но Дуня вяло помахал ладонью: продолжение отменялось. Сидел бесформенный, близкий к обмороку, бессмысленно глядя перед собой. Когда скорая увезла Дуню в больницу, выяснилось, что у него сломана челюсть. При записи в приемном покое на вопрос о причине травмы Дуня благородно ответил, что упал с лестницы. Врач с сомнением покачал головой, но ничего не сказал. На следующий день Дуню навестили Глеб и Катя. Они принесли ему овощное пюре и попросили прощения. Дуня жестами показал, что прощения должен просить он. Дальше повисло молчание, потому что Дуня, обычно разговорчивый, мог участвовать в беседе преимущественно в роли слушателя. В немой его жестикуляции чувствовалась некая избыточность, что-то он, видимо, все же мог сказать, но по большому счету говорить было не о чем. Чтобы заполнить паузу, Глеб рассказал анекдот о том, как в больницу привезли человека с ножом между ребрами. Что, больно, спросил его врач. Нет, ответил он, только когда смеюсь. Анекдот оказался в высшей степени уместен: Дуня засмеялся – и тут же схватился за челюсть. Кроме того, при упоминании о ноже у него мелькнула мысль о том, что по русским меркам он легко отделался. Ко всеобщему облегчению, минут через пять больной был отправлен на процедуры. Когда Дуню выписали из больницы, Катя продолжала готовить ему пюре и супы. Впрочем, уже через неделю, движимая жалостью к пострадавшему, ее сменила студентка Политехнического института. Можно было бы сказать, что Глеб и Катя были вновь предоставлены сами себе, если бы не два Глебовых соседа, еще третьего января вернувшиеся на свои койки. Объяснений удалось избежать, выпитое (и невыпитое) шампанское было вскорости возмещено, и только с присутствием в комнате новгородских студентов поделать ничего было нельзя. Глебу казалось, что никогда еще они не присутствовали так неутомимо, чаще всего вдвоем, на худой конец – сменяя друг друга. Катина соседка была, говоря в рифму, тоже домоседка, так что возможностей для любовных встреч паре выпадало совсем немного. На гостиницу денег не было, но даже если бы и были, это ничего бы не изменило: разнополых постояльцев пускали только со штампом о браке в паспорте. Таких штампов у Глеба с Катей, понятное дело, не имелось. Почти все время они проводили вдвоем, и местом их встреч были набережные Невы, дешевые кафе и коридоры общежития, где, прислонясь к стене, они вели полушепотом долгие вечерние беседы. Эти недели вынужденного воздержания Глеб вспоминал потом как счастливейшее время своей жизни. Никогда больше их чувства не были так тонки и звенящи, никогда прикосновения не отдавались такой дрожью. Вероятно, нематериальность этих отношений устраивала Глеба не во всём, потому что однажды он, преодолевая нежелание, постучался в комнату Дуни и спросил, не даст ли тот ему один из своих знаменитых ключей. Дуня ответил, что имеющийся у него ключ в работе, поскольку он, Дуня, в настоящее время переживает бурный роман с ухаживавшей за ним девушкой. Говоря это, он машинально ощупывал челюсть. Когда Глеб собрался уходить, Дуня, поколебавшись, сказал, что есть, в общем-то, еще один, особенный ключ. Слово особенный прозвучало с таким нажимом, что Глеб растерялся. Фантазия тут же нарисовала ему кочегарку, ожидающий капремонта дом и даже каюту буксирного катера (он слышал о таких случаях). Помещение совсем недалеко отсюда, уточнил Дуня, оттягивая разгадку. Но разгадка того определенно стоила, потому что перекрывала самые смелые Глебовы фантазии. Звучит, может быть, неожиданно, со скромным достоинством произнес Дуня, но это Ростральная колонна. Глеб решил остаться невозмутимым: их две. Зачем тебе две, удивился Дуня. Речь идет о правой колонне, если стоять лицом к Морскому музею. Смотритель колонн дал мне ключ от подсобного помещения. Предупреждаю: там холодно, нужно брать с собой обогреватель. А заодно и надувной матрас – кровати с балдахином там не предоставляют. Из-под книги Сопротивление материалов (судя по всему, в Политехе оно оказалось не слишком велико) Дуня извлек ключ. Подходит? Глеб не раздумывал: подходит. Порывшись в платяном шкафу, Дуня (он решил быть благородным до конца) из стопки свитеров вытащил аккуратно сложенный надувной матрас. Обогревателя у него не было. Зато обогреватель нашелся у Кати, которую необычное предприятие привело в восторг. К Ростральным колоннам отправились тем же вечером. Перейдя через Малую Неву, остановились перед предоставленной им колонной. У основания ее, присыпанные снегом, сидели две могучие фигуры, аллегории великих русских рек – каких именно, Глеб определить затруднился. Над головами аллегорий прямо из колонны вырастали острые носы кораблей, называемые таким же заточенным словом ростры. Беззаветная их устремленность вовне намекала на то, что в происходящее внутри колонны носа никто не сунет. Открыв низкую дверь в цоколе, справа от входа Глеб нащупал выключатель. Два фонаря летучая мышь (нет ли здесь мышей, прошептала Катя) освещали квадратное помещение (разве что крысы, подумалось Глебу) с винтовой лестницей посередине. У лестницы стояли стол и два стула, а в самом углу помещалась кровать – снятая с петель и поставленная на козлы дверь. Первым делом Глеб включил в розетку обогреватель – рефлектор со спиралью накаливания. Направленный на человека, обогреватель еще худо-бедно чувствовался, но на общую температуру помещения (она равнялась уличной) влияния не оказывал. Вторым средством согреться была бутылка коньяка, которую Катя вместе с кое-какой закуской поставила на стол. Глеб, дрожавший скорее от нетерпения, чем от холода, достал надувной матрас. Попытка наполнить матрас воздухом оказалась просто-таки изматывающей. От глубоких выдохов у Глеба уже кружилась голова, в то время как матрас по-прежнему оставался жалким дистрофиком. Кроме того, и резина, и матерчатая обшивка этой летней вещи задубели и категорически не желали расправляться: сопротивление материалов достигло своей высшей точки. Головокружение и холод несколько сбили первоначальный накал Глеба. Вопреки прежним планам, на Катино предложение поужинать он устало согласился. Катя села ему на колени, а у самого стула они установили рефлектор. Вкупе с несколькими рюмками коньяка (их роль выполняли всё те же кружки) принятые меры позволили слегка согреться. Когда же были сняты куртки и свитера, с трудом добытое тепло мгновенно растаяло. Катя тут же опять оделась. Глеб попытался уговорить ее не торопиться, обещая быстрое согревание, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Кончилось тем, что спешно оделся и он. Через полчаса, упаковав всё принесенное, пара уже подходила к общежитию. Утром ключ был возвращен Дуне.
20.12.13, Мюнхен
Читаю газету. Катя проверяет почту.
– Глеб, письмо от Анны Авдеевой. Я как раз о ней думала… Просит прощения за то, что пропала.
– Это с ней не в первый раз.
– Пишет, что дела развиваются не лучшим образом. Вера уже дважды лежала в больнице. Дальше о том, что она принимает… Девочка продолжает самым серьезным образом заниматься фортепиано… Пишет о репертуаре… Лауреат, к твоему сведению, международных конкурсов.
– Никогда не был лауреатом. Конкретная просьба есть?
– Она ни о чем не просит. Давай им поможем с деньгами?
– Ну, если лауреат, то давай поможем.
– Глеб…
Катя замолкает.
– Да? – Смотрю на нее поверх газеты. – Я всё слышу, Катюша.
– 31-го исполнится тридцать лет со дня нашего знакомства.
Откладываю газету и наблюдаю за Катей. Она разворачивается на винтовом стуле.
– Глеб, дорогой, мы должны отметить этот день в Питере.
– Abgemacht![45] Я теперь свободный человек.
Катя подходит ко мне. Погружаю лицо в ее свитер.
– Теперь ты действительно свободный человек. Видишь, мы можем ездить куда захотим. И когда захотим.
– Вопрос только, как долго. Сегодня утром у меня дрожала правая нога – это, знаешь, плохой признак.
– Мохаммед Али заболел Паркинсоном, когда ему было около сорока, – сейчас ему за семьдесят.
– Да, Мохаммед Али, мне говорили. Знамя всех паркинсонников. – Осторожно отстраняю Катю и встаю. – Гонка, Катюш, закончилась. Теперь уже не очень ясно, ради чего она вообще велась.
– Гонка – да. А движение продолжается.
– Движение куда?
Смотрю, как за окном пролетают крупные мокрые снежинки. В окне дома напротив горят рождественские свечи.
– Глеб… А почему бы тебе не попробовать петь?
– Лучше уж танцевать, а? Левая нога у меня еще очень ничего.
– Ты меня не услышал, Глеб, я сказала: петь.
Геральдина вносит чай. Я пою:
– Геральдина, Геральдина, ой-ой-ой, вам посылка из Пекина, ой-ой-ой!
– Какая красивая песня! – Геральдина пытается напеть мелодию. – Жаль только, что я не понимаю слов.
