Климат меняет историю

Соль ударила в лицо

Сейчас трудно поверить в то, что еще в 1960 году Арал был прекрасным местом, рыбным морем, богатым осетрами и икрой. Каракалпакский писатель Оразбай Абдирахманов писал, что на побережье Аральского моря был пионерлагерь «Рахат», который сравнивали с Артеком. Было множество пансионатов и домов отдыха, возведенных организациями и предприятиями со всей Узбекской ССР.

В самом впадении Амударьи в Аральское море, на длинном полуострове, располагался город и порт Муйнак – морская столица Узбекистана. Муйнакский рыбный промысел существовал еще до революции, и в начале 1970-х годов здесь добывали 60% всего аральского улова. В городе был рыбзавод, при нем рыбный техникум, школа кадров рыболовецкого флота и учебный комбинат для специалистов флота. Флот был большой. В 1970 году в Муйнаке было 173 самоходных сейнера, не считая других плавсредств.

По Аральскому морю выполнялись грузовые перевозки. В 1960-е годы ледокол «Бутаков», названный в честь капитан-лейтенанта А.И. Бутакова, в 1848 году составившего первую точную карту моря, водил из порта Уч-Сай, что рядом с Муйнаком, в порт Аральск на северном берегу моря баржи с хлопком.

В 1961 году уровень Аральского моря стал падать. Поначалу на это не обращали особого внимания, хотя вдоль берегов отмелей становилось все больше. Это было обычное явление, осенью вода моря отступала, обнажая затопленные летними паводками прибрежные солончаки. В 1971 году начали строить четвертую очередь Каракумского канала, а также построили плотину Копетдагского водохранилища. Велось интенсивное строительство ирригационных сооружений по Сырдарье и Амударье. Уровень моря стал ощутимо падать с возрастающей скоростью, до 50 см в год.

В 1975 году разразилась катастрофа. В портовом поселке Бугунь, в устье Сырдарьи, гавань резко обмелела: «Роковым для нас стал 1975 год – припомнил начальник холодильного цеха Бектурсын Сарсенбаев, – когда плавбазы и приемотранспортные суда «сели на мель». Пытались спасти основные фонды – нещадно эксплуатировали землечерпалку. Напрасно: море не задержали. На месте гавани – пустота, ров. Обрыв связи с Аралом почувствовали резко»159. В 1976 году обсох и Муйнак. Рыбаки еще некоторое время вели промысел в глубоководных акваториях моря, перегружая улов с кораблей на грузовики, которые подвозили рыбу на рыбзавод. Но уже через несколько лет и этот улов стал ощутимо хиреть. Аральское море, несмотря на огромное количество соли, поступающей с речным стоком, было морем довольно пресноводным, благоприятным для осетровых пород. С резким падением речного стока резко и быстро поднялась соленость моря, в котором погибла почти вся рыба, кроме акклиматизированной камбалы, способной выносить воду морской солености. Порты закрылись, а ненужные уже суда оставили ржаветь в высохших гаванях. На аральские рыбзаводы стали завозить рыбу, выловленную на Дальнем Востоке или в Баренцевом море.

Жаркий климат делал свое дело, испаряя аральскую воду. Море быстро сокращалось в размерах, и в 1990 году его площадь сократилась вдвое, до 36,5 кв. км. К 2015 году от Аральского моря осталась лишь северная часть, в которую впадает Сырдарья, отделенная от остальной котловины построенной в 1992-1996 годах Кокаральской дамбой, а в южной части моря осталось лишь небольшое вытянутое озеро вдоль западного побережья. Вместо моря появилась пустыня Арал-кум.

Вот тут соль нанесла свой удар, почти в буквальном смысле в лицо. Ветры стали поднимать соль с высохшего дна бывшего моря и разносить по округе. Начались сильные песчано-соленые бури. С 1960 по 1990 годы ветры перенесли по приблизительным подсчетам около 1,5 млрд. тонн соли160. «Рана, нанесенная Аралу, аукнулась переменой климата. Переменой к худшему. Сухие ветры поднимают с обнаженного дна песок и соль и разносят по свету. В первую очередь страдают рыбацкие поселки – ближние преграды на пути желтых бурь. Обыкновенная прогулка не ободится человеку даром – соль хлещет по лицу, забивается в ноздри и уши. Возвращается человек домой – родные ужасаются, так меняют лицо соляные подтеки, вызывающие раздражение кожи», – писал Александр Тараков161.

Оразбай Абдрахманов не без злорадства припомнил слова бывшего президента Академии Наук Туркменской ССР, член-корреспондента АН СССР Агаджана Бабаева, который в 1978 году предлагал полностью осушить Аральское море, а его дно распахать и засеять. Бабаев участвовал в сооружении дамбы, отгораживающей каспийский залив Кара-Богаз-гол от моря, что также привело к его обсыханию и соляным бурям. В конце 1980-х годов Бабаев посетил преображенный залив и сказал: «Утром проснешься, проведешь ладонью по лицу – на нем тонкий налет соли»162. Эти его словам можно было с полным правом отнести и к Аралу.

Соль теперь была везде: в воздухе, в воде, в почве. Хорезм, некогда бывший большим и богатым оазисом, в котором работали самые выдающиеся ученые, превратился в зону бедствия. Население лишилось работы в портах и на рыбных промыслах, сельское хозяйство едва обеспечивало заработком. От употребления воды, отравленной растворенными в ней солями, минеральными удобрениями и ядохимикатами (практически все ирригационные системы Узбекистана на правом берегу Амударьи сбрасывали свои коллекторно-дренажные воды в реку же; все, что в ней было – доставалось жителям ниже лежащего Хорезма) люди болели и рано умирали.

От высыхания Аральского моря сильно ухудшился климат, который стал резко континентальным. Раньше море умягчало климат, делая лето более прохладным, а зиму более теплой, а также выравнивало суточные колебания температуры. Теперь же жара летом доходит до +40 градусов С в тени, а зимой устанавливаются сильные морозы, усугубляемые сильными степными ветрами. Раньше Хорезм с севера прикрывала полоса тугайных зарослей, росших вдоль протоков амударинской дельты. Но эти тугаи были или вырублены ради расширения посевов риса или засохли из-за сокращения речного стока и пересыхания речных протоков. Благодатный край превратился в соленую пустыню. Для этого, как оказалось, достаточно было всего лишь отвести воды Амударьи в сторону от Аральского моря. Человек в древности создал оазис Хорезм, и человек в недавней современности же этот оазис почти полностью уничтожил.

Феноменальное это дело – уничтожение целого земледельческого оазиса, который до этого просуществовал три с половиной тысячи лет, невзирая даже на опустошительные походы Чингисхана и эмира Тимура.

Но почему? Такое чрезмерное развитие орошения нельзя объяснить одними только ошибками, как нередко делается. Даже если говорить об ошибках, то негативные последствия чрезмерного орошения были ясны уже в 1970-х годах и были все возможности допущенные ошибки исправить. Только этого не делалось. Более того, все попытки критически рассмотреть сложившуюся ситуацию пресекались. Например, в 1983 году Институт географии АН СССР составил и отправил с Госплан СССР «Докладную записку по вопросу о деградации экосистем Аральского моря, дельт Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и антропогенном опустынивании Приаралья, вызванном безвозвратным изъятием стока среднеазиатских рек с целью интенсификации орошаемого земледелия». В ней говорилось, что расширение орошаемых полей зашло слишком далеко и предлагалось перейти к экономии воды. Эта записка группой академиков ВАСХНИЛ была назвала «тенденциозной». Даже в апреле 1987 года, когда рыбный промысел на Арале погиб, а соль уже засыпала окрестности, на первом совещании в Нукусе, столице Каракалпакской АССР заместитель министра мелиорации и водного хозяйства СССР П. Полад-заде заявил, что чем скорее Арал высохнет – тем лучше.

Только в сентябре 1988 года по итогам более чем годичной работы Правительственной комиссии по экологической ситуации в бассейне Аральского моря, было принято решение о сокращении заданий на ввод новых орошаемых земель, приостановку с 1991 года строительство крупных оросительных систем и сокращение потребления воды к 2000 году на 25%. Только это Аральское море не спасло бы. Такая экономия дала бы максимум 20-21 кубических километров воды, тогда как с Арала в год испарялось 35 кубических километров. Минводхоз СССР тогда носился с планом переброски 29 кубических километров воды из Оби в Среднюю Азию, специально для расширения хлопковых полей.

То есть, эта политика не рассматривалась как ошибочная. Дело в том, что хлопок в 1970-е и 1980-е годы стал ценным экспортным товаром. В 1980 году производилось 10 млн. тонн хлопка-сырца, что давало около 2,6 млн. тонн хлопка-волокна. Из них от 650 до 991 тысяч тонн хлопка-волокна шло на экспорт. СССР производил 7,8 млрд. метров хлопчатобумажных тканей, которые в конце 1980-х годов также пошли на экспорт: в 1985 году – 116 млн. метров, а в 1990 году – 475 млн. метров. Хлопок – дело прибыльное. Председатель Совета министров Туркменской ССР А. Хажымуратов заявлял, что республика от орошаемого земледелия, главным образом, хлопководства, получает в год 3 млрд. рублей чистой прибыли163. На долю Туркменистана приходилось около 10% союзного производства хлопка. Узбекистан, дававший большую часть советского производства хлопка, конечно, получал гораздо большие прибыли. Дифференциальная рента, то есть доход, полученный за счет использования лучшего участка земли, в узбекском хлопководстве в середине 1970-х годов составляла 1813 рублей с гектара164.

Хорезм угробили ради этой самой прибыли, под рукоплескания на партийных съездах и победные отчеты в газетах.

Во всех рассмотренных уже случаях, климатические катастрофы были тесно связаны с деструктивными социальными процессами. Сам по себе климат не способен сокрушить человеческое общество, если оно уже само не встало на путь гибели. Гибель Хорезма, оазиса с тысячелетней историей, явно показывает, что советское общество времен «застоя» тоже было охвачено сильным социальным кризисом, раз оно настойчиво проводило с очевидностью губительную и разрушительную политику.

Гипотеза, объясняющая это обстоятельство, состоит в следующем. Советский Союз изначально ставил перед собой цели сокрушения мировой капиталистической системы, чтобы потом построить более лучший и справедливый мир. Но при этом само советское хозяйство было основано на капиталистических же методах, со всеми присущими ему особенностями: товарно-денежными отношениями, эксплуатацией труда, накоплением прибавочного продукта и извлечением прибыли. Это неудивительно, потому что в начале 1920-х годов никакой другой системы в СССР построить и использовать не могли. Главное отличие советской системы от классической капиталистической состояло в том, что прибавочный продукт, производимый рабочими, почти целиком передавался государству, которое его и распределяло. Оно могло распределять его на нужды капитального строительства, на вооружения, или же на социальные нужды. Этим социальным нуждам уделялось большое внимание, поскольку один из наиболее крупных советских экономистов С.Г. Струмилин еще в 1920-х годах доказал, что производительность сытого, обученного, здорового и обустроенного с точки зрения быта рабочего намного выше, чем у рабочего, ничего этого не имеющего. Ради победы над капиталистами, Советский Союз должен был вперед их обогнать в производстве, так что затраты части прибавочного продукта на социальные нужды имели большой политический смысл.

Вторая мировая война, если рассматривать ее с точки зрения задачи сокрушения капитализма, для СССР была определенной неудачной. Да, была достигнута большая военная победа над Германией, страна отстояла свое существование и даже создала социалистический лагерь, но капиталистов в целом сокрушить не удалось. Более того, послевоенный лагерь капиталистов оказался консолидирован под началом США. Схватка с ним обещала быть жестокой, лобовой схваткой, с массированным применением ядерного оружия. На это советское руководство после смерти Сталина не решилось. Более того, Н.С. Хрущев в 1959 году провозгласил политическую доктрину мирного сосуществования двух систем.

Возникло положение кризиса целей и фактический отказ от главной, фундаментальной цели – сокрушения капиталистической системы. Но средство, взятое для решения этой задачи, сами капиталистические методы в советском хозяйстве, осталось. СССР довольно быстро превратился в страну госкапитализма, в рамках которого получение прибыли стало самодовлеющим явлением. В течение всего послевоенного периода прибыль набирала все больше и большее значение, от скромных попыток введения хозрасчета, до практически открытого требования неограниченных рыночных отношений. Прибыль, и связанный с прибылью экономический рост, стали главной реальной целью советского руководства.

Вот мы и видим, как в советском хлопководстве прибыль стремились сорвать любой ценой, невзирая даже на хищническую эксплуатацию земли и ирригационных систем, основных фондов (узбекские хлопоководческие хозяйства к середине 1970-х годов недополучили необходимых им капитальных вложений в основные фонды на 4 млрд. рублей) и ручного труда. Апофеозом этого стиля хозяйствования стало знаменитое «хлопковое дело», в рамках в 1984-1989 годах было рассмотрено 790 уголовных дел с более чем 20 тысячами фигурантов, расследовавшее масштабные приписки и продажу государству порядка миллиона тонн несуществующего хлопка. Ничего удивительного. Там, где государство рвет себе прибыль любыми доступными средствами, там пристраиваются и особо ушлые частные лица.

Так что, гибель Хорезма можно поставить в ряд других экологических катастроф современного мира, вроде «черных бурь» в США во время Великой депрессии, вроде уничтожения лесов в Африке и наступления Сахары на юг и других подобных примеров. Главная причина – это погоня за прибылью, подводящая общество к социальному, политическому и климатическому краху.

Глава шестая. Внезапная катастрофа острова Пасхи

Эта история во многом была плодом заблуждения и упрямства одного человека. Этот человек не пожелал понять того, что ему рассказывают, настаивал на своем, и в конце концов из этого упрямства родилась целая теория о том, почему закатилась самобытная культура острова Пасхи, широко известного своими огромными каменными статуями.

Вкратце, эта теория сводится к тому, что аборигены острова Пасхи, или рапануйцы, как их часто называют, приплыли в глубокой древности на весьма приятный островок, затерянный в южных водах Тихого океана (остров Пасхи, кстати, известен тем, что это самый далеко отстоящий от любого континента участок суши) и на этом островке создали самобытную культуру, возводившую огромные каменные статуи – моаи. Для того, чтобы вырубленную из туфовой скалы статую перетащить по острову и установить на место, требовались деревянные салазки, катки, рычаги. Аборигены ставили статую за статуей, рубили все больше и больше деревьев, пока, наконец, не срубили последнее дерево на острове. После этого начался экологический кризис, пищи не хватало, и островитяне, до того как их обнаружили европейские мореплаватели, охотились друг на друга ради употребления в пищу. В 1994 году даже вышел фильм «Рапа Нуи», где как раз эта теория представлена в цветах и красках, и где есть впечатляющие кадры, как последнее на острове дерево, на котором влюбленные герои вырезали свой символ, падает под ударами топора. Сцена, пожалуй, самая запоминающаяся и одна из самых эффектных в кинематографе, жаль, что совершенно недостоверная.

Зрелищность и назидательность не должны обманывать. Данные археологии показывают, что остров Пасхи был заселен около 400 года165. Первая статуя была поставлена в XII веке, а последняя была поставлена около 1650 года166. Судя по тому, что в каменоломне осталось еще 397 статуй в разной степени готовности, но так и не законченные и не установленные, около этого времени и случился кризис, приведший островитян к упадку. Между появлением людей на острове и экономическим кризисом прошло около 1250 лет – срок немалый по любым меркам. Да и статуи ставились в течение около 300 лет, и всего было поставлено 490 статуй, по три каждые два года.

Когда на смену эмоциям приходят цифры, сколько реально статуй было изготовлено жителями острова и за какое время, уже возникают первые сомнения в достоверности предложенной теории. Что-то в ней не так, и крайне сомнительно, чтобы ограниченные лесные ресурсы острова могли обеспечить целых три века интенсивного изготовления и установки статуй.

Но даже если принять эту точку зрения, то встает интересный вопрос: а что островитяне были такими глупыми, что не понимали, к чему ведет вырубка леса на их небольшом островке? Остров Пасхи и в самом деле небольшой. Он имеет в плане форму прямоугольного треугольника с размерами сторон 16, 18 и 24 км, площадью 166 кв. км. Часть острова занимают вулканические конусы. Лес, который рос там в древности, вряд ли занимал весь остров от берега до берега, скорее всего, он рос отдельными рощицами. Ну так что, островитяне, населявшие самый удаленный от континентов остров, совершенно не ведали, что творят? Теория упадка из-за вырубки леса, или, можно сказать, «лесная теория», подводит к тому, чтобы думать именно так. Глупые они были, эти аборигены, сначала выпластали все деревья ради установки непонятных статуй, а потом от голода стали есть друг друга. На мой взгляд, подобная теория, особенно в столь красочном и зрелищном изображении в фильме «Рапа Нуи», претендовала на назидательность и предупреждение человечеству, что, мол, если будете рубить леса, то вся планета превратится в эдакий остров Пасхи с людоедством и взаимным истреблением.

Только вот согласиться с этой замечательной и назидательной теорией нельзя. Наблюдаемым фактам она не соответствует.

Очень наблюдательные мореходы

Начнем, пожалуй, с того, откуда на столь далеком вулканическом острове посреди Тихого океана взялись люди. Современные исследователи считают, основываясь на целом ряде доказательств, что рапануйцы – это полинезийцы. И язык у аборигенов полинезийский, и культура тоже, и археологические материалы имеют аналогии в полинезийской культуре других островов Тихого океана. Полинезийцы же известны своими недюжинными навыками мореходства, которые и позволили им колонизировать многочисленные и далеко расположенные друг от друга острова. Они строили двухкорпусные океанские каноэ – вака, которые имели длину от 30 до 45 метров. Каноэ оснащались палубой, имели по две мачты с парусами, и могли развивать скорость в 8 узлов, а под хорошим ветром и до 10 узлов. На борт такое каноэ могло брать до 200 человек с припасами для дальнего плавания167. Причем, полинезийские мореходы могли в открытом море готовить себе пищу на огне. Для очага сооружался специальный ящик с песком, и на борт брался запас дров. Так что пересекали они океан с относительным комфортом.

В начале 1970-х годов на Гаваях было построено каноэ-вака «Хокулеа», повторяющее в основном старинные каноэ, но куда более скромное по размерам – 19 метров. Судно показало отличную мореходность, и в 1976 году совершило переход с Гаваев на Таити, пройдя более 2500 морских миль. К 2011 году судно встало в док на ремонт, и к этому моменту оно прошло в сумме 125 тысяч миль. После ремонта в 2013 году «Хокулеа» отправилось в кругосветное путешествие, которое должно завершиться в 2017 году. Надо отметить, что все плавания экипаж этого судна совершал в соответствии со старинными полинезийскими обычаями, то есть не пользуясь навигационными приборами, даже компасом. На борту каноэ в 1976 году был Мау Пиаилуг из Микронезии, который и провел корабль по столь протяженному маршруту, пользуясь старинными полинезийскими приемами. Для чистоты экспериментов инструментальная навигация проводилась на борту яхты, сопровождавшей каноэ в плавании. Данные потом сравнивались.

Также полинезийцы в прошлом имели огромный флот. В 1773 году Джеймс Кук видел на Таити боевой флот империи Тонга, состоявший из 160 двойных каноэ и 170 меньших каноэ, на которых могло быть до 7760 человек членов экипажа и воинов. Сам Кук командовал барком «Индевор», водоизмещением 368 тонн, длиной 32 метра, дававшим максимум 8 узлов хода. Кук отмечал, что все полинезийские суда без труда обгоняли его корабль.

Впоследствии, из-за европейской колонизации, полинезийцы утратили и свое искусства мореходства, и умение строить большие корабли. Дело потом дошло до того, что некоторые историки, например Эндрю Шарп из Новой Зеландии, утверждал, что, якобы полинезийцы не могли плавать дальше 300 миль, потому что это без компаса невозможно. Он считал, что Полинезия была колонизована случайным дрейфом лодок, которых уносило в океан. Экспедиции «Хокулеа» это заблуждение разбили и рассеяли. Полинезийские мореходы отлично ориентировались по Солнцу и Луне, по звездам, по направлению волн и ветров, умели вести счисление пути и вносить поправки на морские течения, и часто выводили судно к определенному острову.

Полинезийские мореходы в древности часто отправлялись в плавание в один конец, взяв с собой семью и родственников, запасы продовольствия, скот. Причины могли быть разные: конфликты, войны, стремление найти свободную землю. По сказаниям рапануйцев, так же поступил и их далекий предок Хоту Мату'а, который однажды погрузился на корабль и отправился в океан, пока не нашел остров Пасхи – самый далекий из островов, заселенных полинезийцами. Вулканический остров оказался пригоден для поселения: климат на нем был мягким, годовая температура колебалась около 20 градусов Цельсия. В кратерах вулканов были озера пресной воды. На острове были также плодородные почвы, а вокруг расстилался океан, богатый рыбой и морскими животными.

Островитяне не утратили своих связей с остальной Полинезей, и судя по археологическим материалам, часто навещали западные острова для самых разных целей, в частности меновой торговли и сватовства. Материальная культура острова менялась, испытывая явное влияние культуры остальных полинезийских островов. От Таити до острова Пасхи 2350 морских миль, в том числе от острова Питкэрн на протяжении 1152 мили путь проходит по открытому океану. Океанское каноэ в день могло пройти в среднем 140 миль в день, так что все путешествие занимало 17 дней. При желании и благоприятных ветрах, в год можно было совершать по несколько поездок с острова Пасхи на остальные полинезийские острова.

Уже один этот факт, что островитяне в древности могли покрывать такие расстояния в открытом океане, не пользуясь никакими приборами, ничем, кроме своей очень острой наблюдательности, заставляет крепко усомниться в справедливости «лесной теории». Если уж они могли прокладывать курс в океане, наблюдая за направлением волн, звездами и светилами, то уж прийти к простой мысли, что лес целиком на острове вырубать не надо, они могли и подавно.

Шагающие моаи

Источником заблуждения, потом приведшего к «лесной теории», был Тур Хейердал. Знаменитый путешественник был человеком упрямым, крайне нелегко расстающимся со своими идеями, даже под напором фактов. Например, он считал, что остров Пасхи заселили выходцы из Южной Америки, а вовсе не из Полинезии. Его плавание на плоту из бальсы «Кон-Тики» в 1947 году должно было это теорию подтвердить.

Плавание на плоту «Кон-Тики» стало знаменитой эпопей, по которой написаны книги и сняты фильмы, в том числе книга самого Хейердала. Только вот исследователи обнаружили, что Тур Хейердал пошел на небольшой подлог ради подтверждения своей теории. Его плот в начале плавания был отбуксирован на 50 миль в море от перуанского порта Кальяо буксиром ВМС Перу «Гуардиан Рио». Там плот был подхвачен холодным течением Гумбольта, которое движется с юга на север и около 4 градуса южной широты поворачивает на запад, вливаясь в теплое Южное Пассатное течение, движимое пассатами, дующими с востока на запад. Хейердал предполагал, что именно это течение позволяло жителям Южной Америки в древности достичь Полинезии, и острова Пасхи, в частности. Плот прошел 3770 миль и был выброшен на берег атолла Рароиа в архипелаге Туамоту.

Однако, когда другие исследователи пытались повторить этот же маршрут, отталкиваясь прямо от перуанского берега, то течение Гумбольта уносило их в другую сторону. Вдоль самого побережья Перу течет струя этого течения, которая огибает Южную Америку и достигает Панамы, то есть влечет плот в другую сторону. Поскольку у южноамериканских индейцев в древности не было военно-морских буксиров, то стало вполне очевидно, что вот таким простым методом, как полагал Хейердал, они достичь Полинезии не могли.

Несмотря на критику, Хейердал не отказался от своих идей. Пользуясь своими связями и широкой известностью, в 1955-1956 годах он организовал Норвежскую археологическую экспедицию и масштабные раскопки на острове Пасхи, в стремлении доказать свою теорию артефактами. Его усилия дали не тот результат, на который он рассчитывал. Раскопки подтвердили полинезийскую природу культуры древних островитян, и почти ничего не дали в подтверждение южноамериканской теории. Впрочем, труд известного путешественника даром не пропал, раскопки на острове Пасхи продолжились и дали немало ценного материала по истории и культуре этого удаленного острова.

Именно во время этой археологической экспедиции Тур Хейердал положил начало «лесной теории». Он нашел сотни огромных статуй в разных концах острова, исследовал каменоломню на склонах вулкана Рано-Рараку, в вулканическом массиве Тереваку. Разумеется, у него возник вопрос: как островитяне в древности могли перетаскивать огромные и тяжелые статуи, вес некоторых из которых достинал десятков тонн, по всему острову. Он начал расспрашивать аборигенов. Вот он описывает этот момент в своей книге «Аку-Аку»:

Леонардо, – говорю я – вы разумный человек. Можете мне сказать, как эти каменные гиганты могли быть перевезены в древние времена?

Они шли сами – ответил Леонардо…

Когда я пришел обратно в лагерь, я зашел под кухонный тент к пожилой Марии, которая сидела и чистила картофель.

Вы слышали, как большие моаи перевозились в старину? – спросил я.

Да, сеньор, – сказала она с убеждением – Они шли сами168.

Его собеседники изложили ему сказания, о том, что старину, некоторые люди на острове имели магическую силу, позволявшую им заставлять эти огромные камни идти самим по себе. Четкий и однозначный ответ аборигенов, Хейердала, впрочем, совершенно его не удовлетворил. Он категорически отверг саму такую возможность, видимо потому, что в устах аборигенов она имела магическое объяснение.

Хейердал с присущим ему упрямством вознамерился узнать, каким образом большие и тяжелые моаи перетаскивались по острову и ставились на свое место на каменных постаментах – аху. В этом ему помогли члены клана «длинноухих» под руководством старосты Педро Атана. Староста пообещал ему показать древние приемы обращения со статуями. Его все считали хвастуном, пока он не поставил обратно на аху одну из поваленных статуй, используя для этого только три бревна, веревки и кучу камней.

Когда моаи встала на свое место, Хейердал задал ему тот же самый вопрос:

Дон Педро, староста, может быть теперь ты можешь рассказать, как твои предки перевозили статуи по острову?

Они шли сами, – быстро ответил староста.

Чушь! – сказал я разочарованно и немного раздраженно.

Тогда староста рассказал про салазки для камней, которые использовали для перетаскивания крупных глыб – миро манга эруа, и прочные канаты из коры – хау-хау. Вот это объяснение уже удовлетворило Хейердала и он поставил новый эксперимент по тасканию статуи весом в 12 тонн. В этом деле приняло участие 180 человек, но первая попытка оказалась неудачной: канат со звоном лопнул. Когда канат удвоили, дело пошло на лад169. Хейердал в своей книге предусмотрительно не написал, как далеко они тащили статую и сколько времени на это ушло, написал лишь, что скорость была так велика, будто островитяне тащили пустые ящики.

С одной стороны, опыт удался и было на практике показано, что таскать и ставить на попа огромные каменные статуи можно. Но с другой стороны, книга Хейердала, разошедшаяся огромным тиражом, вызвала бурную дискуссию по поводу этих статуй и способов их перетаскивания. Критики обращали внимание на то, что таскание их волоком требовало бы слишком больших затрат труда, и вряд ли довольно малочисленное население острова справилось бы со столь значительной работой, как транспортировка волоком более 400 статуй, некоторые их которых были поставлены за 17 км от каменоломни.

Против теории Хейердала молча свидетельствовал колосс Ко Тето Кан, огромный моаи длиной 21,5 метров и шириной 4,5 метра, весом по разным оценкам от 260 до 350 тонн. Для него в кратере Пуна-Пао была приготовлена «шляпа» – пукао высотой 2,5 метра и диаметром 3 метра, весом около 20 тонн. Статуя осталась в каменоломне, но было очевидно, что островитяне ее собирались поставить и не считали эту задачу невыполнимой. Если бы ее собирались тащить волоком, то для этого потребовалось до 6 тысяч человек, что было возможно только при населении острова 25-30 тысяч человек, чего никогда не было170.

Ввиду этого обстоятельства, разными исследователями наперебой предлагались различные «улучшения», вроде того, что островитяне использовали деревянные катки, подкладываемые под статуи в ходе движения, деревянные салазки, устилали путь статуи вареным бататом в качестве смазки, и так далее. Это загадки не разрешало, но чем дальше, тем больше крепло убеждение, что это было страшно трудоемкое дело, требовавшее максимального напряжения сил всего населения острова, и, самое главное, требовавшее много леса. Отсюда уже менее полушага до «лесной теории», утверждавшей, что островитяне несколько увлеклись установкой статуй, и не заметили, как срубили последнее дерево.

Самое поразительное в этом то, что сходу было отброшено объяснение самих островитян: статуи шли сами. Этого не может быть, потому что не может быть никогда, потому что это глупая магия и россказни. Вердикт был окончательным и обжалованию не подлежал.

Теперь же посмотрим на весь процесс рождения огромного каменного моаи. Стадия первая – каменоломня, расположенная в кратере вулкана Рано-Рараку. Край кратера возвышался на 164,5 метров над уровнем моря, а внутри него уровень озера с пресной водой располагался на уровне 77,1 метров над морем171. С одной стороны кратер снаружи обрывался резким уступом высотой около 60-70 метров, и вдоль этой стены то тут, то там, на разной высоте находились ниши и полки, где статуи вырубались из сплошной породы. Многие из них, так и не законченные, остались на своих местах в разной стадии готовности.

Тур Хейердал описывал, как Педро Атана с другими членами клана «длинноухих» тесали камень. Свежий туф очень прочный, удар стального топора высекает только искры. Островитяне же тесали его каменными, заостренными молотками. Сначала дон Педро разметил в соответствии с деревянной моделью площадку, где вырубалось моаи, сделав пяд засечек. Затем, заготовив достаточно каменных молотков, члены клана становились в ряд вдоль намеченной к выработке борозды, и под ритмичную песню каменотесов принялись за работу. Песня задавала ритм. Каждый удар каменного молотка оставлял едва заметное пятно, но оно росло и росло, пока не превращалось в ямку, а затем в борозду. Время от времени каменотесы брызгали водой из тыквенных сосудов на место врубки.

Вдоль статуи работало всего шесть каменотесов, и уже на третий день они наметили в скале контур моаи. Каменные молотки постоянно тупились, каменотесы откидывали его в сторону и брали другой. Староста, взяв затупившийся молоток, легкими движениями затачивал его, скалывая несколько сколов.

Работа над моаи, впрочем, завершена не была. Каменотесы пожаловались, что не привыкли держать темп неделю за неделей, как делали их предки. Они ограничились лишь демонстрацией искусства, вытесали контур фигуры, наметили пальцы и лицо, и отполировали ее кусками пемзы. Приблизительные подсчеты показывали, что 12 каменотесов, поочередно сменяясь, могут полностью вытесать моаи примерно 5 метров в высоту где-то за год.

Потом Хейердал перешел к опытам по тасканию, тогда как перед тем, как тащить статую, был важный этап – ее надо было аккуратно спустить с горы к подножию скального обрыва. Напомним, что моаи весили десятки тонн, а спускать их надо было очень осторожно, не уронив их и не повредив полировку.

Этот секрет был раскрыт сравнительно недавно. Исследователи обратили внимание, что перед скальным обрывом, и позади него, уже в кратере вулкана, тоже стоят статуи, вкопанные в грунт. Они другие по облику, чем те, которые ставились на аху: с заостренной головой, без глазниц, и с характерной шеей, резким уступом, переходящим в подбородок. На хороших фотографиях видно, что шеи и подбородки у них имеют следы трения. Обычно на фотографиях статуй острова Пасхи изображаются именно эти изваяния.

Их расположение подтолкнуло к мысли, что это части системы для спуска моаи с каменоломни, и они представляли собой одно из древнейших приспособлений, известных любому мореходу – кнехт. Это специальная тумба для закрепления тросов при швартовке, буксировке или для якорного троса. Кнехты также служили для закрепления и натяжения парусного такелажа. Тросы у островитян были и очень хорошие. Канаты плелись из луба дерева хау-хау, и имея диаметр в 48 мм, могли выдержать нагрузку до 15 тонн. Высокое качество канатов у рапануйцев отмечали и европейские мореплаватели.

Как предполагают авторы реконструкции А.В. Пестун и Р.Ч. Валеев, спуск огромной и тяжелой моаи шел следующим образом. Во-первых, между изваяниями натягивалось два параллельных каната, которые служили направляющими, и к ним привязывалась сама моаи, все еще лежащая в своей нише в скале. Во-вторых, к моаи привязывали еще два каната – управляющие, которые заводили через гребень кратера вулкана и крепили еще к двум изваяниям. В-третьих, моаи освобождалась, повисала на тросах, и дальше под традиционное морское: «Трави помалу» управляющие канаты вытравливали, и по мере удлинения управляющих канатов статуя скользила по направляющим канатам вниз, пока не касалась осыпи внизу. По расчетам, несколько человек могли таким вот образом спустить большую моаи с горы172.

Сейчас можно видеть, как многие из этих изваяний, стоящие у вулкана Рано-Рараку, или почти легли на спину, или погрузились в грунт по самые плечи. Это неудивительно, ибо на них прилагалась огромная нагрузка. Изваяния, расположенные внизу, под скальным обрывом, большие, до 10-12 метров в высоту, были глубоко закопаны по самые плечи, чтобы противостоять выдергивающей силе, возникающей при спуске моаи.

Хотя этот способ на практике не проверялся, по всей видимости, спуск моаи из каменоломен проводился или таким, или весьма похожим образом. Предложить что-либо другого для условий острова Пасхи просто не представляется возможным. Если бы островитяне использовали насыпи, то они были бы столь огромными, что непременно сохранились бы до наших дней.

На внешней осыпи вулкана Рано-Рараку моаи ставили вертикально, завершали отделку, после чего ей предстояло путешествие через весь остров к своему аху. Секрет того, как моаи «шли сами» был разгадан чешским инженером Павлом Павлом, выпускником Университета Пльзеня.

Раздумывая над тем, как островитяне убежденно говорили, что статуи шли сами, инженер пришел к выводу, что это не чушь, что тут нет ничего невозможного. Речь идет о старом и широко известном приеме перестановки тяжестей, под названием «кантовка». Скажем, контейнер сначала ставится на ребро нижней поверхности, потом отклоняется назад, чтобы он встал на угол, а затем, под воздействием своего веса, контейнер проворачивается вокруг этого угла и становится снова на нижнюю плоскость, смещаясь вперед.

Моаи двигались таким же образом, именно так, как показывал Хейердалу пастух Леонардо: сжав ноги вместе, он переваливался сбоку набок, понемногу двигаясь вперед. Статую ставили сначала на одно ребро основания, потом, после поворота и шага, снова быстро ставили на противоположное ребро основания и угол. Снова поворот и шаг, и все действия повторялись. Только в отличие от тяжелых грузов, моаи были высокими и тяжелыми, центр тяжести располагался у них достаточно высоко, и он помогал статуе «шагать». К голове статуи привязывались канаты, люди поочередно тянули за них, чтобы моаи начал раскачиваться и сделал первый шаг. Если смотреть со стороны, сидя на холме, то это действительно было магическое чудо. Людей и канатов издали не видно. Огромный каменный истукан сначала начинал медленно-медленно раскачиваться в стороны, а потом вздрагивал и неожиданно делал шаг вперед. Потом второй, третий величавый шаг по поросшей травой равнине, и вот уже моаи преодолевает сотни метров своего пути. Любой человек, не посвященный в секрет дела, поклялся бы в том, что статуи шли сами.

В 1982 году Павел Павел изготовил из бетона копию статуи и поставил в своем родном городе Страконице, на площади перед ратушой, эксперимент. Бетонная копия в 12 тонн весом «зашагала», как и планировалось. В 1986 году он провел эксперимент уже на острове Пасхи, в присутствии Тура Хейердала. Тогда всего 17 островитян заставили «шагать» моаи высотой 6,5 метров и весом около 10 тонн173. Оказалось, что если приловчиться и поймать правильный ритм, многотонная статуя «шагает» с небывалой легкостью. Она может поворачивать, преодолевать подъемы с углом 5-7 градусов. Специально для шествия моаи на острове были построены мощеные камнем дороги.

Чем больше моаи, тем больше людей требовалось для приведения ее в движение. Но это были вполне посильные для островитян трудозатраты. Самая большая установленная некогда статуя, весом около 40 тонн, прошла 7 км. По расчетам, для этого потребовалось бы 180 человек и работы на 25-30 дней174.

Поднять моаи на аху, как уже видно, для островитян не составляло труда, как по специально сооруженному пологому пандусу, так и с помощью способами, которыми дон Педро поднимал упавшую статую: ее наклоняют в сторону и подкладывают камни, потом наклоняют в обратную сторону и тоже подкладывают камни, до тех пор, пока каменная насыпь под статуей не сравняется с уровнем аху. Несколько шагов по постаменту, и статуя занимает отведенное ей место.

Теперь последний штрих. Сверху на моаи надевались большие «шляпы», вырубленные из пемзы в кратере Пуна Пао, на воздухе становящейся красноватой. Их называли «пукао», что означает пучок волос. Самая крупная водруженная на макушку статуи «прическа» весила до 7 тонн. Тура Хейердала пукао поставили в тупик. Было совершенно очевидно, что их ставили на статуи сверху. Но как? На голову статуи тяжело забраться даже одному человеку с веревкой, не то, чтобы поставить на макушку моаи камень весом как два слона. В общем, Хейердалу пришлось признать, что он не понимает, как это можно сделать175.

Уже упомянутые реконструкторы А.В. Пестун и Р.Ч. Валеев справились и с этой, казалось бы, неразрешимой задачей. Путеводной нитью для них стали уже применяемые в других операциях методы и скудный инвентарь: канаты, бревна, камни. Стало быть, можно сделать вывод, что и подъем пукао на макушку моаи использовал те же средства.

Итак, пукао доставляли к месту, скорее всего, волоком, на санях-волокушах миро манга эруа. В среднем пукао весили в пределах 500-1500 кг, так что с перетаскиванием особых сложностей не было. Дальше оно ставилось к спине стоящей моаи и привязывалось к двум опорным канатам, переброшенным через макушку моаи. К этим канатам также крепилось поперек длинное бревно-рычаг. После того, как все было готово, один конец бревна тянули вниз, в силу чего противоположный канат ослабевал, его натягивали и закрепляли. Затем тянули вниз другой конец бревна, снова натягивая ослабший канат. Пукао поднималось на несколько сантиметров вверх. По расчетам, бревно-рычаг длиной 5,5 метров могло поднимать груз до 10 тонн с прилагаемым усилием всего 5 кг, а скорость подъема составляла 3 см в минуту176. Впрочем, в своей предыдущей работе, авторы полагали, что подтянуть наверх пукао можно и без бревна, просто попеременно вытягивая то один, то другой опорный канат177.

Когда пукао достигало нужной высоту, опорные канаты сбрасывались, и «прическа» переворачивалась через затылок моаи с помощью третьего каната, который до этого выполнял страховочную функцию. Даже самое крупное пукао весом в 7 тонн, 40-50 человек могли поставить на макушку статуи всего за один день. Этот способ также не проверялся на практике, однако, как и в случае со спуском моаи из каменоломни, здесь практически невозможно предложить другой вариант, в особенности столь же доступный и технологичный.

Весь этот рассказ о рождении моаи имеет для нашей темы самое прямое значение. Во-первых, люди, сумевшие изобрести столь простые и остроумные способы перемещения огромных и тяжелых каменных статуй, безусловно обладали достаточной наблюдательностью, чтобы понять нежелательность полной вырубки леса на острове. Тем более, что единственным видом дерева на острове было торомиро – из рода кустарников и небольших деревьев софора.

Во-вторых, вышеописанный способ перемещения моаи вовсе не требовал колоссального расхода древесины. Требовалось несколько длинных и крепких канатов из луба хау-хау, несколько, буквально 3-4 длинных и крепких бревна, используемых в качестве рычагов, ну и еще несколько бревен для саней-волокуш. При этом большая часть канатов и бревен могла использоваться многократно и участвовать в установке многих, если не десятков моаи. Растущее на острове дерево торомиро было слишком мало для этих целей, и катка, способного передвинуть тяжелую моаи, из него нельзя сделать при всем желании.

«Лесная теория» рассыпается в прах. Если установка моаи не требовала рубить лес, то все назидательность фильма «Рапа-Нуи» предстает просто глупой выдумкой. Глупыми в этой истории предстали именно европейцы, оказавшиеся неспособными понять остроумный способ перемещения каменных статуй, прямые объяснения островитян, ну и в подкрепление этой своей неспособности выдумавшие абсурдную теорию.

Внезапная катастрофа

Но все же, что произошло с рапануйцами, и почему их самобытная культура рухнула? Мы ведь все-таки не можем отрицать вполне очевидных фактов деградации, отраженными как в фольклоре, так и в археологических материалах. Произошел кризис такой силы, что не только поставил точку в изготовлении моаи, но и вообще привел к сильнейшим изменениям в обществе и его привычках. Например, наиболее распространенным предметом эпохи кризиса стало обсидиановое оружие – матаа, широкая, листовидная пластина с рукояткой и острым краем178. Их находили десятками и сотнями.

Изучение мусорных куч показало, что после 1650 года среди костей, имевших следы употребления в пищу, резко уменьшилось количество куриных костей, и в большом количестве появились человеческие кости и зубы179. Многочисленные человеческие кости, в том числе со следами употребления в пищу (расколотые и раздробленные, со следами резов, оставшимися от расчленения тел – эти признаки сразу выдают людоедство), были найдены вокруг многих аху и поверженных статуй.

Все признаки охватившей небольшой остров междуусобной войны, сопровождавшейся поеданием поверженных врагов. В преданиях говорилось о большой войне между двумя кланами «длинноухих» и «короткоухих», случившуюся где-то в начале этого кризиса. После этого люди на острове жили в страхе за свою жизнь. Дон Педро рассказывал и показывал Хейердалу, что его предки спали в пещерах, держа в руке под головой острый камень, чтобы вскочить и ударить подкрадывающегося врага.

Уже после появления европейцев, островитяне принялись валить моаи. Голландец Якоб Роггевен в 1722 году и испанец Фелипе Гонсалес де Аэдо в 1770 видели моаи стоящими с пукао на головах. Джеймс Кук в 1774 году уже видел, что статуи почти все поваленные, за исключением некоторых, в части острова под названием Винапу. Последнюю стоящую статую видел в 1838 году французский адмирал Абель Дюпети-Туар180.

Но почему? Здесь также стоит выдвинуть экстравагантную гипотезу, что виной всему дерево, а точнее, его отсутствие на острове. Рапануйцы жили в интересном положении, на острове, лишенном собственного строевого леса. Они могли приплыть на остров в океанском каноэ, но на самом острове каноэ построить не могли.

Европейские мореплаватели сразу отметили, что у населения этого самого удаленного от других берегов острова самые худшие каноэ на всем Тихом океане. Судя по старинным рисункам, они не превышали в длину трех метров и были сделаны из очень маленьких досок, до 1 метра длиной, скленных вместе. Во времена экспедиции Хейердала, уже и того не было, каноэ уже вязали из тростника, растущего в кратере Рано-Рараку. Хотя сам Хейердал превозносил эти лодки, тем не менее на его же фотографиях видно, что они берут на борт только двух человек и с трудом держатся даже на небольшой волне. Выходить на таких утлых лодках даже в прибрежные воды было большим риском. Это очень интересное обстоятельство, на которое надо обратить пристальное внимание. Как так вышло, что у населения острова Пасхи, самого удаленного от других берегов, оказались самые плохие каноэ?

Ответ на этот вопрос дают анализы образцов древесного угля, собранного во время раскопок. Кэтрин Орлиак провела анализ около 30 тысяч фрагментов угля и выяснила, что до 1640 года на острове было достаточно дерева, его сжигали в достаточно большом количестве. После этого дерева в кострищах почти не стало, топливом стали стебли тростника и корневища181. Самое интересное, что среди дерева, сожженного до 1640 года, были обнаружены породы деревьев, не произраставшие на острове Пасхи, а происходящие с других островов Полинезии. Среди них была разновидность альфитонии, называемая в Полинезии деревом тои182. Оно вырастает до 25-30 метров в высоту и имеет толщину ствола до 30-50 см183. Из этого дерева строили большие океанские каноэ на Таити и других островах Полинезии.

Дерево с других островов могло попасть сюда только будучи привезенными на каноэ. По всей видимости, рапануйцы довольно часто совершали путешествия на другие острова Полинезии, привозя назад в том числе и древесину для самых различных нужд, прежде всего для оснащения и ремонта кораблей. Сами океанские каноэ, очевидно, строились на других островах, а уже потом перегонялись на остров Пасхи. Сломанные и негодные части каноэ, очевидно, шли или на мелкие поделки, или на топливо.

Это очень важный момент. Наличие флота океанских каноэ давало рапануйцам доступ к широкому кругу ресурсов океана и соседних островов. В мусорных кучах эпохи расцвета острова много костей рыб, дельфинов и морских свиней, частей разнообразных рыболовных приспособлений, вроде каменных и костяных крючков, грузил для сетей. Морской промысел снабжал островитян питательной белковой пищей в огромных количествах.

О том, что у рапануйцев было все в порядке с питанием, красноречиво говорят сами моаи. Работа по их высеканию из твердого камня, по спуску, перемещению, установке на аху была тяжелой, изнурительной, многодневной. Такая работа требовала очень хорошего питания. Профессиональных каменотесов-скульпторов в древности, судя по масштабам каменоломни, было примерно 200-300 человек, и они изо дня в день, в течение многих лет, секли своими каменными молотками скалу и вряд ли занимались чем-то другим. Обеспечить изготовление моаи таких колоссальных размеров и в таком количестве могло только общество, в котором добыча питательной и калорийной пищи была поставлена очень хорошо, и оно свободно могло прокормить несколько сот человек из примерно 6-8 тысяч человек общего населения, не занятых ни морским промыслом, ни сельским хозяйством.

Прекращение изготовления моаи, исчезновение из рациона мяса морских животных, исчезновение привозных пород дерева – все это явно сплетается в один узел вокруг флота океанских каноэ. В какой-то момент этого флота не стало и все пошло кувырком. Могло ли такое быть? Вполне могло.

Остров Пасхи, в сущности, имеет только одну гавань, более или менее подходящую для якорной стоянки. Это бухта Анакена, на северном побережье острова, где есть единственный песчаный пляж. Обычно еще указывается, что есть и другие бухты, где можно встать на якорь. Но эти бухты, как указывается в работах Норвежской археологической экспедиции 1955-1956 годов, заставшей их в первозданном виде, опасны из-за подводных скал и базальтовых глыб184. Потому в них заходили только местные небольшие лодки, а крупные суда могли там стоять на якоре в отдалении и только в безветренную погоду.

Так что бухта Анакена и была, по всей видимости, тем местом, где базировались крупные океанские каноэ всего острова – единственная нить, связывающая островитян с остальным миром. Вытащенные на песчаный берег, они дожидались следующего морского путешествия.

По всей видимости, они были утрачены в один не очень прекрасный для рапануйцев момент. До острова Пасхи докатываются цунами, вызванные крупными землетрясениями, которые могут произвести немалые разрушения на побережье. Например, в 1960 году после сильного землетрясения в Чили, цунами докатилось до острова Пасхи, обрушилось на берег, сорвало несколько моаи и забросило их вглубь острова. Если подобное цунами обрушилось на северное побережье острова, на бухту Анакена, где стоял весь флот океанских каноэ, то их могло в считанные минуты разбить в щепки или сорвать и унести в океан.

Это довольно редкое для острова Пасхи явление. Обычно цунами приходили с востока, со стороны Чили, или с запада, со стороны Новой Зеландии, только они не наносили существенного вреда бухте Анакена. Это должно быть какое-то очень мощное землетрясение в районе Центральной Америки или Мексики, сформировавшее мощную волну цунами, идущую через Тихий океан с северо-востока на юго-запад и ударившую как раз в бухту Анакена.

Понятно, что это только гипотеза, но она наиболее логичным образом объясняет странный поворот в истории острова. Лишившись флота океанских каноэ, островитяне не только лишились основной части своих экономических ресурсов, но и оказались заточенными на острове, не хуже каторжников. Произраставший на острове лес не позволял построить каноэ, способное проплыть хотя бы до ближайшего острова. На хлипкой лодке из торомиро еще можно было плавать вокруг острова, и то с риском для жизни, а для дальнего плавания они совсем не годились.

Остров Пасхи лишился морского промысла, и питание жителей резко ухудшилось, что заставило их одномоментно и навсегда оставить изготовление уже начатых моаи. Рапануйцы могли теперь рассчитывать только на то, что могло расти на самом острове, да еще на прибрежный лов рыбы. Но и в этом случае белковой пищи явно остро не хватало. Остров Пасхи известен тем, что на нем был истреблен кролик – гроза и ужас многих островов и даже континентов, вроде Австралии, куда его завезли европейцы. Кролик на острове тоже появился с европейцами, но в борьбе с голодными рапануйцами выстоять не смог.