Труп Гидеона (ЛП)

— Ммм… об исламе.

7

Всех, кто не прошел проверку счетчиком Гейгера, сгоняли в фургоны, как скот. Собравшиеся вокруг зеваки поспешили оставить место происшествия, теряя свои головные уборы и бросая на землю недопитые пивные банки. Команда одетых в защитные костюмы людей перемещалась от двери к двери, заставляя людей покидать свои жилища — иногда даже с применением силы. Вокруг царила смешанная обстановка пафоса и хаоса: пожилые люди плакали или молча ковыляли на ходунках, матери, стараясь не потерять из вида своих детей, кричали и почти бились в истерике. Повсюду из громкоговорителей разносились сухие команды, призывающие к сотрудничеству и спокойствию и заверяющие всех в том, что все эти действия необходимы для их же защиты. О радиации не упоминалось ни слова.

Гидеон и остальные сиротливо сгрудились на параллельных скамьях. Дверь захлопнулась и фургон начал движение. Фордис, сидевший напротив, хранил мрачное молчание и выглядел почти невозмутимым, остальные же с трудом скрывали свой испуг. Среди прочих здесь был и человек, которого Фордис назвал Хаммерсмитом. Именно этот психолог поддерживал связь с Гидеоном, сейчас же он сидел в окровавленной рубашке, понурив голову. И еще здесь был один из членов команды спецназа, который стрелял в Чолкера в упор, разделив тем самым их общую участь — он тоже оказался забрызган радиоактивной кровью.

— Мы в дерьме, — буркнул оперативник. При его широких плечах и руках, напоминавших гору мышц, голос у него оказался смехотворно высоким. — Мы все умрем, и никто ничего не сможет сделать. Только не с радиацией…

Гидеон не стал вступать в разговор. Невежество большинства людей касательно радиации было ужасающим.

Мужчина застонал:

— О, Боже, моя голова! Уже начинается…

— Эй, заткнись! — буркнул Фордис.

— Пошел ты, чувак! — вспыхнул мужчина. — Я не подписывался на такое дерьмо!

Фордис ничего не сказал, он лишь плотнее сжал челюсти.

— Ты слышал меня? — голос мужчины истерически сорвался. — Я не подписывался на такое дерьмо!

Гидеон взглянул на члена команды спецназа и заговорил тихим размеренным тоном.

— Кровь, которая попала на вас, радиоактивна. Вам лучше как можно скорее ее стереть. И вам тоже, — последняя реплика была обращена к Хаммерсмиту. — Всем, на ком есть кровь преступника, лучше поступить соответственно. Смойте ее с себя или снимите свою испачканную ею одежду.

Эти слова спровоцировали в фургоне безумную активность. Вновь активизировалось чувство паники. Люди начали лихорадочно пытаться счистить кровь с волос и кожи, попутно сбрасывая измазанную ею одежду. Все, кроме парня из спецназа.

— Какой с этого толк? — простонал он. — Нам хана. Лучевая болезнь, рак… назовите, как хотите. Мы все теперь живые мертвецы.

— Никто не умрет, — спокойно заверил Гидеон. — Все зависит от того, насколько сильно был облучен Чолкер и с каким именно видом излучения мы имеем дело.

Оперативник поднял массивную голову и уставился на него своими раскрасневшимися глазами.

— И откуда такой знаток ядерного оружия только взялся на наши головы?

— Потому что — так уж сложилось — что я ученый, разрабатывающий это самое ядерное оружие.

— Повезло тебе, педрила! Значит, ты знаешь, что мы все умрем, но продолжаешь заталкивать нам в уши это гребаное вранье!

Гидеон предпочел проигнорировать это замечание.

— Ведь так, лживое трепло?

Трепло? Порядочно раздраженный, Гидеон снова взглянул на него. Мог ли этот человек тронуться рассудком из-за радиационного отравления? Нет, дело явно не в этом — дело в простой, бессмысленной панике.

— Я с тобой говорю, дерьма кусок! Не смей врать!

Гидеон провел рукой по волосам и уставился в пол. Он устал. Устал от этого осла, осыпавшего его проклятьями, устал от суматохи, даже от самой жизни, казалось, устал. У него не было ни сил, ни желания доказывать что-либо этому типу, поддавшемуся иррациональному страху.

Оперативник спецназа внезапно поднялся со своего места и схватил Гидеона за ворот рубашки, вздернув его с места.

— Я задал тебе вопрос. Нечего глаза отводить.

Гидеон спокойно посмотрел на него: на багровое от злости лицо, на покрытый испариной лоб, на выпуклые вены, на бычью шею, на дрожащие губы. Этот человек при всей своей силе выглядел совершенно нелепо, и Гидеон ничего не сумел поделать со своей реакцией на это зрелище: он засмеялся.

— По-твоему, это смешно? — спецназовец сжал кулак, приготовившись нанести удар.

Реакция Фордиса была молниеносной: его кулак врезался в живот здоровяка с такой силой, что выбил из него весь воздух. Издав сдавленное уфф, парень рухнул на колени. Через секунду Фордис уже зажал его шею в удушающем захвате. Далее он наклонился и тихо заговорил прямо ему в ухо — так тихо, что Гидеон не сумел разобрать ни слова. Затем агент освободил мужчину от своей мертвой хватки, и тот рухнул на пол грузовика лицом вниз. Издав обессиленный стон, он попытался подняться на колени.

— Сядь на место и веди себя тихо, — скомандовал Фордис.

Гидеон оправил рубашку.

— Спасибо, что выручили.

Фордис ничего не ответил.

— Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, — снова заговорил Гидеон через минуту.

— Знаем что?

— Что этот Чолкер не был сумасшедшим. Он страдал от радиационного отравления — почти наверняка гамма-лучами. Мощное гамма-облучение искажает восприятие и вызывает помутнение рассудка.

Хаммерсмит поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Любой, кто работал в Лос-Аламосе с радионуклидами, слышал о несчастных случаях с критичностью, которые произошли там в первые годы работ. Сесил Келли, Гарри Даглян, Льюис Слотин, «Демоническое ядро»…

— «Демоническое ядро»? — переспросил Фордис.

— Ядро плутониевой бомбы, с которой дважды случился несчастный случай. Ученые, которые его собирали, умудрились получить критическую дозу радиации, а потом подобная ситуация повторилась еще раз. В конце концов, бомбу использовали в ’46-м, в операции «Перекрестки»[3]. На объекте «Эйбл»[4]. Именно из манипуляций с «Демоническим ядром» стало ясно, что большая доза облучения может спровоцировать у человека безумие. Все симптомы, которые наблюдались у Чолкера: бред, ментальная путаница, головная боль, тошнота, рвота и невыносимая боль в животе.

— Это придает ситуации совершенно другой оборот… и должен признать, что он меня пугает еще больше, — заметил Хаммерсмит.

— Главный вопрос заключается в том, — кивнул Гидеон, — какую форму приняло его безумие. Зачем ему утверждать, что на его голову воздействовали радиацией? И проводили над ним эксперименты.

— Я боюсь, мы имеем дело с классическим симптомом шизофрении, — качнул головой Хаммерсмит.

— Да, но этот человек не был болен шизофренией. И почему он говорил, что домовладелец и его жена были правительственными агентами?

Фордис недоуменно взглянул на Гидеона.

— Но вы же не думаете, что этот чертов домовладелец и его жена действительно были правительственными агентами?

— Нет. Но мне интересно, почему Чолкер говорил об экспериментах, и почему он отрицал, что жил в этой квартире. Все это не имеет никакого смысла.

Фордис покачал головой.

— А вот для меня, боюсь, это обретает смысл. Причем четкий определенный смысл.

— Поясните? — Гидеон вопрошающе поднял брови.

— Попробуйте сами соединить все детали мозаики. Парень работает в Лос-Аламосе. Имеет высший допуск к секретной информации. Проектирует ядерное оружие. Обращается в ислам. Исчезает на пару месяцев. А затем — объявляется в Нью-Йорке.

— И?

— И, судя по всему, выходит, что наш сукин сын присоединился к джихаду! С его помощью они заполучили ядерное оружие! Но они неправильно собрали ядро, как в случаях, которые вы описали, и Чолкер схлопотал на свою задницу чертову дозу облучения.

— Чолкер не был радикалом, — возразил Гидеон. — Он был спокойным человеком. Он обратился в ислам по велению сердца.

Фордис горько рассмеялся.

— Все всегда начинается с тихушников, — пробормотал он.

В фургоне воцарилось молчание. Теперь все внимательно слушали их диалог. Гидеон почувствовал нарастающий ужас: в том, что говорил Фордис, было зерно истины. Чем больше он думал об этом, тем больше убеждался в правильности версии агента. У Чолкера для подобного был подходящий склад личности: он был тем самым боязливым, смущенным человеком, который мог найти свое призвание в джихаде. И вряд ли мог найтись другой способ схлопотать такую дозу гамма-излучения, которая бы заставила его так сильно фонить.

— Нам лучше взглянуть правде в глаза, — мрачно сказал Фордис, когда фургон начал замедлять ход. — Наш худший кошмар сбылся. Исламские террористы заполучили ядерное оружие.

8

Двери фургона открылись в подземном гараже, который больше напоминал космическую станцию. Людей заставили пройти через пластмассовый туннель. Гидеону, который знал, что радиационное облучение, которое они получили, было вторичным и, скорее всего, незначительным, казалось, что все эти декорации — излишество, больше необходимое для исполнения какого-то бюрократического протокола, чем для реальной ситуации.

Людей привели в оснащенную по последнему слову техники зону ожидания: все здесь отдавало хромированными и фарфорово-белыми бликами, повсюду маячили различные приспособления из нержавеющей стали и были расставлены мониторы и дисплеи, подмигивавшие друг другу. Все было новым и, очевидно, никогда раньше не использовалось. Сначала, задержанных разделили по половому признаку, затем все они прошли через дезинфицирующий душ, и, в конце концов, их подвергли тщательному обследованию: заставили сдать кровь на анализ, дали что-то выпить, снабдили чистой одеждой, снова протестировали и, только после всех этих процедур, позволили пройти в следующую зону ожидания.

Это было удивительное подземное сооружение — совершенно новый виток искусства — построенное после 11 сентября для борьбы с последствиями ядерных террористических угроз в городе. Гидеон узнал различные виды оборудования, предназначенного для радиационного контроля и обеззараживания, и сделал вывод, что здесь все оснащено по более передовым технологиям, чем в Лос-Аламосе. Как ни странно, он не был этим удивлен: Нью-Йорк, несомненно, нуждался в подобном дезактивационном центре.

В зону ожидания вошел улыбчивый ученый, одетый в обыкновенный лабораторный халат. Он был первым человеком, с которым у задержанных была возможность поговорить после того, как их погрузили в фургон люди в защитных костюмах. Его сопровождал человек небольшого роста, одетый в темный костюм и от которого буквально веяло командным духом. Гидеон сразу же узнал его: это был Майрон Дарт — бывший заместитель директора Лос-Аламоса, Он занимал этот пост, когда Гидеон впервые пришел в лабораторию. Затем Дарт был переведен из Лос-Аламоса на государственную службу и прослыл человеком компетентным и справедливым. По крайней мере, таковым он казался, хотя Гидеон знал его не слишком хорошо. Тем не менее, его появление явило собой добрый знак: кто, если не Дарт, мог бы справиться с этой чрезвычайной ситуацией?

Первым заговорил улыбчивый ученый.

— Меня зовут доктор Берк, и я рад сообщить вам, что вы все теперь чисты, — он произнес это так, будто все присутствовавшие здесь люди только что прошли важнейший последний экзамен. — С каждым из вас будет проведена индивидуальная консультация, и после этого ваша жизнь пойдет своим чередом.

— Насколько сильным было облучение? — обеспокоенно спросил Хаммерсмит.

— Очень незначительным. Консультант обсудит с каждым из вас индивидуальные рекомендации. Радиационное облучение преступника произошло в другом месте, а не в том доме. Радиация не передается, как грипп, ее нельзя подхватить от кого-то другого.

Теперь вперед вышел Дарт. Сейчас он выглядел старше, чем помнил его Гидеон. Лицо его осунулось и теперь казалось более узким, чем прежде, а плечи устало сутулились. Одет он был, как всегда, безупречно: прекрасно скроенный темно-серый костюм в полоску и лавандовый галстук, придававший этому человеку удивительно модный вид. Он являл собой спокойствие и уверенность.

— Меня зовут доктор Майрон Дарт, и я директор NEST — службы, отвечающей за ликвидацию ядерных угроз. У меня есть одна новость, которую я обязан донести до всех вас, — Дарт заложил руки за спину, а его серые глаза медленно и вдумчиво оглядели группу людей, словно он собирался поговорить с каждым из присутствующих здесь индивидуально. — До сих пор известие о том, что имел место радиологический инцидент, не просочилось наружу. И вы можете представить себе, какая поднимется паника, если это случится. Каждый из вас должен хранить абсолютное молчание о том, что произошло сегодня. Есть только два слова, которые вам нужно выучить наизусть, и выдавать их как ответ по умолчанию: «Без комментариев». И так вы должны отвечать любому и каждому, кто вознамерится вас расспросить — от семьи и друзей до представителей прессы. А они будут спрашивать, — он сделал паузу и вновь оглядел всех. — Каждый из вас перед тем, как вернуться домой, обязан будет подписать договор о неразглашении. Боюсь, пока вы этого не сделаете, вас попросту не выпустят отсюда. За нарушение его условий предусмотрена уголовная и административная ответственность. Мне жаль, но это необходимые меры, которых никак нельзя избежать. Я уверен, вы и так это понимаете.

Никто не произнес в ответ ни слова. Сам Дарт говорил мягко и тихо, но что-то в тоне его голоса давало понять, что никаким шуткам и послаблениям в данной ситуации попросту нет места.

— Прошу прощения, — сказал Дарт, — за неудобства и страх, которые вам пришлось испытать. К счастью для каждого из вас, вы отделались малой кровью. Теперь я передаю вас в руки доктора Берка, он позаботится о вас, как подобает. Доброго дня.

И он откланялся.

Ученый сверился со своим планшетом.

— Так, давайте посмотрим. Будем работать в алфавитном порядке, — сейчас он больше стал напоминать руководителя военного лагеря. — Итак, сержант Адейр и офицер Корли, пожалуйста, пройдемте со мной?

Гидеон оглянулся и осмотрел группу. Член команды спецназа, который поддался панике в фургоне, ушел с ученым, и Гидеону показалось, что в отдалении он слышит его ругань и крики.

Вдруг дверь открылось, и вернулся Майрон Дарт в сопровождении Мануэля Гарзы. Дарт выглядел встревоженным.

— Гидеон Кру? — его взгляд остановился на Гидеоне. Похоже, он его узнал.

Гидеон встал, в то время как Гарза к нему приблизился.

— Пойдемте, — сказал он.

— Но…

— Это не обсуждается.

Гарза быстро направился к двери, и Гидеон поспешил за ним. Когда они проходили мимо Дарта, тот посмотрел на него с прохладной улыбкой.

— У вас весьма интересные друзья, доктор Кру.

9

За все время затяжной поездки через весь город до 12-й улицы Литтл-Вест, которая еще до ее начала обещала быть долгой, учитывая плотный трафик, Гарза не сказал ни слова, его взгляд был направлен только вперед и полностью сосредоточен на вождении. Ночные улицы Нью-Йорка были заполнены обычным для них светом неоновых огней, движением, шумом и суетой. По выражению лица и языку тела Гарзы Гидеон буквально видел исходящее от него раздражение, но ему было все равно. Затишье позволило ему подготовиться к тому, что, по его мнению, обещало быть неприятной конфронтацией. Он имел довольно хорошее представление о том, что Глинн хотел, чтобы он сейчас сделал.

Когда Гидеону было двенадцать, он стал свидетелем того, как его отец был застрелен снайперами ФБР. Его отец был штатским криптологом, работавшим в INSCOM[5], Командовании разведки и безопасности армии (КРБ) США, и входил в подразделение, разрабатывающее коды. Советы взломали один из таких кодов через четыре месяца после его внедрения, и за одну ночь двадцать шесть оперативников и двойных агентов были раскрыты — всех жестоко пытали и после убили. Это было одним из худших бедствий разведки за все время холодной войны. Федералы сказали, что это была вина его отца. Его отец всегда страдал депрессией, и — под давлением обвинений и расследований — он сломался и захватил заложников, после чего был застрелен в дверях Арлингтонского зала, невзирая на то, что он сдался.

Гидеон стал свидетелем всего этого.

В последующие годы жизнь Гидеона сошла с рельсов. Его мать начала пить. Через их дом прошла целая вереница мужчин. Они переезжали из города в город, после каждого окончания ее отношений или после его исключения из очередной школы. Поскольку деньги его отца быстро иссякли, им приходилось жить в домах, квартирах, трейлерах, комнатах мотелей и пансионатах. Его основные воспоминания о матери в те годы заключались в том, что с отрешенным взглядом она сидела за кухонным столом со стаканом Шардоне в руке, вокруг ее изможденного лица скручивался сигаретный дымок, а на заднем плане играли ноктюрны Шопена.

Гидеон изначально рос аутсайдером, а после этих мрачных событий его полностью поглотили интересы, свойственные одиночке: математика, музыка, искусство и чтение. Один из их переездов — в то время ему было семнадцать — привел их в Ларами, штат Вайоминг. Однажды Гидеон вошел в местное историческое общество и провел там день, убивая время, вместо того, чтобы пойти в школу. Никто не нашел его — кто бы мог додуматься искать его в подобном месте? Занимающее старый викторианский особняк историческое общество представляло собой пыльное скопление комнат, темные углы которых были заставлены памятными вещицами. Среди них были шестизарядные револьверы с Запада, из которых в свое время были убиты знаменитые преступники и о которых в современном мире никто никогда не слышал, индейские артефакты, антиквариат, ржавые шпоры, длинные охотничьи ножи и коллекции картин и рисунков.

Гидеон нашел убежище в дальней комнате, где мог спокойно читать. Через некоторое время его внимание привлекла небольшая деревянная гравюра — одна из многих плохо представленных картин, кое-как втиснутая на стену. Это был художник, о котором он никогда не слышал, Гюстав Бауманн, а его работа называлась «Три сосны». Простая композиция из трех маленьких, чахлых деревьев, растущих на бесплодном утесе. Но почему-то, чем больше он смотрел на этот оттиск, тем больше тот привлекал его и тем более замечательным и даже чудесным ему казался. Художнику удалось наполнить эти три сосны чувством благородства, собственного достоинства, истинной сущности дерева, как такового.

Дальняя комната Исторического общества стала его прибежищем. Учителя так и не смогли выяснить, где он пропадает. Здесь он мог даже играть на гитаре, и глухая старушка, дремавшая в приемной, никогда не замечала этого. Гидеон не знал, как и почему, но со временем он влюбился в эти торчащие кривые деревья.

А потом его мать потеряла работу, и им снова пришлось переехать. Гидеон не хотел прощаться с гравюрой. Ему становилось плохо от мысли, что никогда не увидит ее снова.

И он украл ее.

Это оказалось одной из самых захватывающих вещей, которые он когда-либо делал. Вдобавок… это оказалось очень легко. Несколько случайно заданных им вопросов показали, что у исторического общества практически отсутствует система охраны, и его картотека пыльных каталогов никогда не проверялась. В один ненастный холодный зимний день он явился с маленькой отверткой, спрятанной в заднем кармане джинсов, снял гравюру со стены и спрятал ее под пальто. Затем, прежде чем уйти, он вытер стену, на которой висел оттиск, чтобы избавиться от пыли и сдвинул две другие гравюры, чтобы прикрыть образовавшееся пустое пространство и дырку от шурупа. Весь процесс занял пять минут, и, когда он закончил, никто не смог бы даже заподозрить, что отсюда пропала гравюра. Это было поистине идеальное преступление! И Гидеон уверил себя, что поступает правильно: гравюра никому не нравилась, никто не приходил на нее посмотреть, складывалось впечатление, что ее вообще никто никогда не замечал, кроме него, и историческое общество позволяло ей гнить в темном углу. Он чувствовал, что творит добродетель, подобно отцу, принимающему в свой дом нелюбимого, осиротевшего ребенка.