Жабья котловина

Дмитрий Золов

Жабья котловина

Туман поднимается из Гнилого леса и тянет холодные руки к деревне. Дома скрылись за белой пеленой, и лишь несколько окон пробиваются сквозь неё тусклыми светляками. Дурная пора настаёт, опасная. Кому нечего терять — тем и жить легко. А у кого младенец в доме — те места себе не находят. Бабы переставляют колыбели подальше от окон, зажигают свечи. Святой Стилиан, заступись! Святая Параскева, не выдай!

Но не слышат святые, и гуще ложится туман. А над ним поднимается полная луна. Туман растворяет в себе лунный свет, растёт, и вот уже он покрыл всю Жабью котловину. Невидимая в густом мареве тень выбирается из убежища.

Не плачь, маленький мой! Не плачь! Сегодня луна ярко светит. Сегодня туман крепкий. Сегодня могу за тобой выйти. Да только как отыскать тебя, мышонок мой крохотный?! Где тебя прячут? Но я-то узнаю! Я сыщу! Подожди немного, не плачь! Здесь я, рядом!

Тень сливается с туманом. Водяная пыль, напоённая лунным светом, даёт ей силу. Она плывёт вниз — туда, где мерцают светляки деревенских окон. Тепло тянет её, зовёт. Проходит она опушкой Гнилого леса, малым мостком через Рыжий ручей и выбирается к околице. Собака поднимает вой на полную луну, но тотчас умолкает и забивается под крыльцо, учуяв нехорошее.

Лицом и ладонями припадает тень к окнам, и от её касания влага бежит по стеклу.

Здесь ли ты, маленький мой?!

Долго блуждает тень от дома к дому, заглядывает в окна и не находит то, что ищет. Но луна ещё высоко, и туман лежит плотно.

Я найду тебя, мой маленький! Чувствую, здесь ты, неподалёку.

Чернявая молодуха зевает в душной комнате. От очага — чад, от свечей — копоть. Дышать нечем. Открыть бы окно, впустить свежего воздуха, да нельзя. Двух месяцев не прошло, как родила она первенца — гордость её, счастье её измучило совсем. То кашель, то сыпь, а то просто так кричит. Давешнюю ночь живот пучило — до утра ребенок плачем заходился. Но теперь унялся, спасибо Божьей Матери. В такую-то ночь никак плакать нельзя — беду позовёшь.

А свекровь злая — поедом ест: и то не можешь, и того не умеешь. Тяжко молодухе в тесной комнате сидеть. Слипаются глаза, а спать нельзя. Но падает голова на сложенные руки, и сон берёт своё.

Закряхтел младенец, затрепыхался, повернулся в тесной колыбели и захныкал тихонько. Мать спит и не слышит, святые не слышат.

Вот ты где, мой мышонок! Я тебя слышу! Не плачь!

Ставни сами открываются перед тенью. Она шагает в комнату, и жарким зудом ложится на неё свечная копоть. Тяжело идти без туманного покрывала. Но до колыбели всего пять шагов. Подхватывают младенца призрачные руки, прижимают тёплое тельце к холодной груди.

Вот я и нашла тебя, маленький мой! Вот мы и вместе!

Ребенок завопил во всю глотку, завопила проснувшаяся мать. Но тень уже далеко. Малым мостом через Рыжий ручей, опушкой Гнилого леса пронеслась она, прижимая к груди тёплую ношу.

Не унимается младенец, заходится ором.

Тише! Тише! Сейчас уже. Сейчас покормлю!

Она разматывает ветхую тряпицу. Всего-то два леденца осталось в узелке. Очень мало. Надо бы ещё раздобыть.

Вот, мой мышонок! Кушай! Не кричи только!

* * *

Посыльный прибыл чуть свет. Он сообщил, что жена плотника из Жабьей котловины серьёзно больна и вроде как даже при смерти. Ох, уж эти крестьяне! Вечно всё преувеличивают.

— А что же, травами не пробовали лечить? — спросил доктор Цангольдер, очень недовольный тем, что его подняли в такую рань.

— Пробовали, господин доктор. И травами, и целебной водой, и прижиганиями — да только ничего не помогает. Может, вы её посмотрите?

— Прижиганиями? — пробормотал Цангольдер. — Это что-то новое. Не слышал раньше о таком.

— Наши бабы так давно делают, — объяснил посыльный. — Палку смолой обмажут, подожгут и тычут ей в больное место.

— И что же, помогает? — с сомнением спросил доктор.

— Кому как, — пожал плечами посыльный.

— Любопытно, — протянул доктор. — Надо будет попробовать.

Ехать в Жабью котловину ему не хотелось. Туда и за полдня не доберёшься, а деревенские за визит лишнего медяка не заплатят. Да и место там поганое, нездоровое какое-то. Но если получаешь жалование окружного врача, то и на такие вызовы ездить приходится.

Тут в прихожей появился Виктор. Парень, видимо, только проснулся и теперь спешил во двор до нужника.

— Доброе утро, племянничек! — обрадованно заулыбался доктор. — Очень хорошо, что ты уже встал! Тут срочный вызов к больному, а у меня сегодня минуты свободной нет. Вот ты и съезди в Жабью котловину!

— Я?! — удивился Виктор. — Но я же…

— Пойдём, я соберу для тебя инструменты!

Цангольдер подхватил племянника под руку и потащил в сторону кабинета. Через двадцать минут доктор уже усаживал юношу в повозку и давал ценные указания:

— Самое первое — сделай кровопускание! Если не поможет, попробуй грелки и клистир. Да узнай заодно, что там у них за прижигания такие! Может, полезная штука.

Посыльный занял место на козлах и взялся за поводья. Лошадь тронулась. Цангольдер с довольной улыбкой смотрел вслед удаляющейся повозке. Конечно, всё это против правил. Ещё и года не прошло, как сестра прислала к нему Виктора обучаться врачеванию, а по закону ученик мог самостоятельно отправляться к больному лишь после пяти лет занятий. Но Виктор — парень сообразительный. При виде кровопускания даже в обморок не падал. Да и болезни в этой Жабьей котловине такие, что сам чёрт не разберет, чем их лечить. Так что хуже не будет.

Успокоив себя такими рассуждениями, доктор Цангольдер направился в спальню, прикидывая, удастся ли ему снова уснуть.

* * *

Повозка подпрыгивала на ухабах, и Виктор бережно прижимал к груди выданный доктором саквояж. «Инструменты, наверное, кучу денег стоят, — беспокоился юноша. — Не дай Бог сломать что-нибудь!»

Виктора распирало от гордости: ему и семнадцати лет не исполнилось, а уже направили одного к больному! Эх, видела бы его сейчас матушка! Юноша достал из кармана лакричный леденец и принялся его рассасывать.

С вершины холма Жабья котловина открывалась как на ладони. Впереди стоял невысокий скалистый кряж, в центре которого выделялась Рыжая гора. Справа и слева полудугой к скалам примыкал длинный холм, отсекая Жабью котловину от остального мира. Казалось, будто его насыпали специально в каких-то оборонительных целях.

Почти всю впадину между холмом и скалами занимал лес. Гнилой — так его называли. И действительно, ядовито-зелёный цвет листвы, густой, почти до черноты, заставлял подумать о гниении. Кое-где из-под плотных крон поднимались клубы тумана. На подступах к холму лес редел. Возвышенность сдерживала его, как стенки чаши — ядовитое зелье.

Ближе к южному краю Жабью котловину пересекал ручей цвета ржавчины. Он начинался от скалистого хребта и терялся в лесу. Справа от ручья стояла деревня, и дома будто бы старались держаться подальше от воды.

— Вот здесь мы и живём! — объявил возница.

Виктор ещё раз окинул взглядом Жабью котловину, и мурашки пробежали по его спине. Неприятное местечко.

— А правду говорят, что у вас тут нечисть водится? — спросил юноша.

— Конечно, — ответил возница. — Где ж ей ещё водиться, как не здесь?

— И на людей она нападает?

— Нет. Обычно — нет. Коли ты по ночам в лес не суёшься, так и она тебя не трогает. Бывает, правда, детей ворует, когда туман в полнолуние. Вот только прошлым месяцем у Марты Мюке мальчишку уволокли.

Юноша сглотнул ком, подкативший к горлу, и отправил в рот последний лакричный леденец.

* * *

До места добрались под вечер. Возница здоровался со встречными односельчанами и пояснял, указывая на Виктора:

— Вот, доктора для Маргариты привез! Из самого города!

Те уважительно кивали.

Дом плотника, крепкий и надёжный, в два этажа, стоял ближе к краю деревни. На пороге ждал бородатый мужчина с ошалевшим взглядом.

— Вот и вы! Наконец-то! — бросился он к повозке. — Быстрее! Пойдёмте к Маргарите! Мне кажется, она при смерти!

— Это наш плотник, Йохан Каппе, — сообщил возница.

— Очень приятно, — важно кивнул Виктор.

В доме плотника ужином и не пахло. Оно и понятно: хозяйка-то больна — кому ж готовить? Виктор сглотнул голодную слюну. Жаль. Он-то надеялся подкрепиться. В просторной комнате на столе юноша заметил миску, полную лакричных леденцов. Он ухватил несколько, не спрашивая разрешения.

Йохан повёл всех на второй этаж. Там, в полутьме небольшой комнаты, Виктор разглядел широкую кровать, на которой лежала женщина. Воняло тут нестерпимо — какой-то гарью и едкой мерзостью. Юноша поморщился:

— Почему больная лежит в такой духоте?

— Хромая Берта делала прижигание, — пояснил плотник. — От этого и дым остался.

— Так здесь же дышать нечем! — возмутился Виктор. — Немедленно откройте окна! И принесите свечей! Мне нужно осмотреть больную.

После его возгласа откуда-то сбоку раздался детский плач. Юноша обернулся и увидел колыбель.

— У вас и ребёнок тут?! — воскликнул Виктор. — Вы с ума сошли?! А вдруг больная заразна! Нельзя держать ребёнка с ней в одной комнате! Уберите его немедленно!

Возница бросился к окнам и стал отколупывать присохшие задвижки. Йохан подхватил хнычущего младенца.

— Ну что ты, Эльза?! Что ты ревёшь?! Сейчас я, сейчас. Погоди!

Плотник поменял мокрые пеленки, залил молока в рожок. Возница меж тем открыл ставни и пошёл вниз, наверное, за свечами.

— Утя-тута-тута-ту, — нянчил плотник девочку, подсовывая ей рожок.

Та присосалась и затихла. Йохан вручил ребёнка Виктору.

— Подержите, пока я колыбель вниз перенесу. Да рожок-то повыше, чтобы ей удобно было.

Юноша впервые держал младенца, а потому руки его вдруг начали подрагивать — как бы не уронить! Плотник потащил колыбель вниз по лестнице. Девочка чмокала губами, сосала козье молоко, а рядом на широкой кровати её мать зашлась тяжёлым кашлем.

— Ну, тихо! Тихо! — уговаривал их обеих Виктор. — Сейчас мы всё посмотрим, всё наладим!

Женщина перестала кашлять. В тишине и полумраке младенец показался Виктору таким родным и беззащитным. Руки перестали дрожать. «Надо. Надо им как-то помочь!» — думал юноша. Через открытые окна проникал воздух с улицы, разгонял висевшую в комнате гарь и приносил вместо неё липкую тяжесть.

Первым появился возница. Он расставил зажжённые свечи по углам и вышел. Потом показался плотник.

— Давайте девочку! Я отнесу её вниз, — сказал Йохан.

Виктор нехотя расстался с ребёнком и повернулся к кровати больной. Теперь при зажжённых свечах он мог хорошо разглядеть женщину. Вид она имела скверный.

Жена плотника была без сознания. Сквозь бледную кожу проступала сетка голубых жил, под глазами залегли тёмные круги, волосы намокли от пота, а на висках виднелись свежие розовые ожоги — видимо, от прижиганий. Виктор осторожно прикоснулся к её лбу и ощутил сильный жар. Он боязливо отдёрнул руку.

«А что, если это потливая горячка?! — подумал юноша. — Или того хуже — чёрная смерть?! Так и заразиться недолго! Впрочем, раз сказался врачом, надо отрабатывать это звание».

Виктор достал из саквояжа бутыль чесночной настойки. Он тщательно протёр руки и лицо едкой жидкостью, а потом, морщась, сделал пару глотков прямо из горла. Это должно отпугнуть заразу. Чтобы отбить жгучий вкус, юноша отправил в рот леденец. Он развернул чехол с инструментами, выбрал подходящий ланцет. Тепло от выпитой настойки поднималось к голове, придавая уверенности. «Не так уж это и сложно, — думал Виктор. — Раз у больной жар — значит, надо делать кровопускание. С этим я должен справиться».

В комнату вошли Йохан и возница.

— Ну, как там, доктор? — с надеждой спросил плотник.

— Принесите таз и простыню! — скомандовал юноша.

Йохан бросился исполнять приказание.

Когда всё необходимое было готово, Виктор высвободил тонкую руку больной и решительно взялся за ланцет. Чесночная настойка смыла прочь все сомнения, и юноша уже не боялся ошибиться. Сквозь бледную кожу вена была хорошо видна. Виктор уверенно сделал надрез и подставил таз под побежавшую алую струйку.

«Пожалуй, это сложный случай, так что хорошо бы спустить унций десять», — думал он.

Кровь стекала в таз. Женщина, не приходя в себя, начала бормотать что-то, но скоро умолкла. На небо выплывала полная луна.

Вот, вроде бы и достаточно. Виктор оторвал полоску от простыни и крепко перетянул надрез, после чего отставил таз в сторону. Он потрогал лоб больной и с удовлетворением отметил, что жар начал спадать.

— Теперь остаётся только ждать, — заявил юноша. — Если Богу будет угодно, она пойдёт на поправку.

Через некоторое время женщина начала вздрагивать, а потом забормотала быстро и неразборчиво.

— Что с ней, доктор? — заволновался плотник. — Что она говорит? Я не разберу.

— Это бред, — успокаивал его Виктор. — Обычный бред.

Женщина вдруг подняла руки, сбросила одеяло. Её тело забилось в конвульсиях.

— Туман. Кажется, она говорит: «Туман», — заметил возница.

Больная подскочила на кровати, попыталась встать. Виктор обхватил её за плечи, чтобы уложить обратно.

— Помогите мне! — потребовал юноша. — Ей нужно лежать.

Ошарашенный плотник поспешил на помощь.

— Маргарита! Маргарита! Что с тобой?! — бормотал он.

Вдвоём им удавалось удерживать женщину на кровати. Та извивалась в судорогах. Снизу послышалось детское всхлипывание, но никто не обращал на него внимания. На первом этаже хлопнул ставень. Женщина пронзительно завизжала и рванулась вперёд так сильно, что Виктор чуть не упал под её напором.