Панк-Рок: устная история

Джин Октобер (Chelsea: вокал)

Дэмиен О'Нил (The Undertones: гитара)

Джон О'Нил (The Undertones: гитара)

Марк Перри (редактор фэнзина Sniffin Glue. Alternative TV: вокал)

Марко Пиррони (Siouxie and the Banshees, The Models, Rema Rema, Adam and the Ants: гитара)

Тесса Поллитт (The Slits: бас-гитара)

Джимми Перси (Sham 69: вокал)

Аки Кюреши (Southern Death Cult, Fun-Da-Mentaname = "note" ударные и продюсер)

Рэнкин Роджер (The Beat: вокал)

Пол Рисерч (The Scars: гитара)

Юджин Рейнольдс (The Rezillos: вокал)

Марк Райли: (The Fall; диджей «Lard» на BBC Radio 1)

Пенни Рембо (Crass: ударные и идеология)

Ричи Рокер (MDM: бас-гитара)

Генри Роллинз (Black Flag, The Henry Rollins Band: вокал)

Мик Росси (Slaughter and the Dogs: гитара)

Рэт Скэбис (London SS, The Damned, The White Cats: ударные)

Сегс (настоящее имя Винс Сегс. The Ruts: бас-гитара)

Кэптэн Сенсибл (The Damned: бас и лидер-гитара. Также соло: вокал)

Стив Северин (Siouxie and the Banshees: бас-гитара)

Пит Шелли (Buzzcocks: гитара, вокал)

Эдриан Шервуд (продюсер)

Сьюзи Сью (Siouxie and the Banshees, The Creatures: вокал)

Ти Ви Смит (The Adverts: вокал)

Невилл Стейпл (The Specials, Fun Boy Three: вокал)

Линдер Стерлинг (художник, фотограф. Ludus: вокал)

Нильс Стивенсон (со-менеджер The Sex Pistols, менеджер Siouxie and the Banshees)

Марк Стюарт (The Pop Group: вокал)

Пол Столпер (арт-дилер и коллекционер панка)

Поли Стайрин (X-Ray Spex: вокал)

Джастин Салливан ака Slade the Leveller (New Model Army: вокал)

Барни Самнер (Joy Division: гитара. New Order: гитара, вокал)

Терри (The Ex: гитара)

Ники Теско (The Members: вокал)

Майк Тоурн (A&R в EMI, продюсер Wire)

Том (панк-фан из Мидлсбро)

Гай Трелфорд (панк-фан, писатель из Северной Ирландии)

Ари Ап (The Slits: вокал)

Том Вейг (редактор фэнзина Vague)

Джи Ваучер (арт-оформление Crass)

Ник Уэллс (студент колледжа Святого Мартина, Лондон)

Тони Уилсон (телеведущий, основатель Factory Records)

Джа Уоббл (Public Image Ltd: бас-гитара)

Брайан Экс (лондонский панк)

Брайан Янг (Rudi: вокал)

Предисловие Майкла Брейсвелла

За те 30 лет, с тех пор, как панк впервые прогремел в Соединенном Королевстве, это движение — в том виде, как оно происходило — превратилось в культурную индустрию, противостоящую Фабрике Энди Уорхола, The Beatles или Bloomsbury Group. А потому есть некая случайная ирония в заявлении Малкольма Макларена, сделанного им на баррикадах 1976 года о том, что «история нужна для того, чтобы на нее ссать». Как оказалось, многие из тех, кто был ответственен за создание панка, превратились либо в добросовестных архивистов, лелеющих свои воспоминания, либо, в крайнем случае, в людей, прекрасно осознающих то, что в какой-то момент они являлись частью чего-то экстраординарного.

Существует немало книг о британском панке, самой известной из которых является книга Йона Сэвиджа «Мечтающая Англия: Секс Пистолс и Панк-Рок», ставшая, во многих отношениях, минусовым магнитным полем, от которого отталкиваются другие истории того периода. Однако там, где многие книги пытались исследовать панк или использовать его мифологию, книга Джона Робба «Панк-Рок: Устная История» — это первый подробный анализ периода, полностью основанного на воспоминаниях и личных мнениях людей, принимавших непосредственное участие в панк-движении и бывших свидетелями его взлета и перемен. И в этом ее цель и интимность.

Естественно, панк хотел заминировать собственную историю, сделав риторическим фетишем лозунг «Будущего нет». И, что так же естественно, многим из основателей панк-движения очень непросто отозваться об основных годах становления панка (с 1976-го по 1978-й) в какой-либо ностальгической сентиментальной форме, как о лучшем периоде своей жизни. При этом, примечательно то, что, несмотря на такое неприятие, панк до сих пор оказывает сильный, необратимый эффект на большинство людей, которые имели к нему отношение.

Все, что касалось панка, было агрессивно-новым (само определение движения могло бы подчеркнуть ощущение новизны, достигающей критической массы) и, таким образом, участие в панк-движении было очень явным заявлением о своих убеждениях, какими бы они ни были заумными или нигилистическими. Это было весьма рискованным делом во времена, когда музыка и мода все еще были способны спровоцировать не просто общественное возмущение, но и открытую ненависть. И поэтому примерно пару лет панк давал своим создателям и свидетелям этим резким взлетом невероятные ощущения.

Как таковой, сейчас панк оброс мириадами историй; история панка, как она описана в этой книге, стала свободной темой, открытым повествованием. Кажется, у каждого имеется своя история, связанная, например, с приобретением какого-нибудь панковского предмета одежды или с первым прослушиванием определенной пластинки или с первым походом в определенный клуб. А также об окружающих эти события обстоятельствах — как мало денег у них было, насколько изолированными стали первые основатели панка и как мало их на самом деле было.

В этом панк сделал участников движения крайне чувствительными относительно их собственных источников вдохновения и окружения; каким образом они оказались вовлеченными в этот диковинный мир племенного эксгибиционизма? И чего им хотелось донести до остальных посредством панка? Классовую войну или возрождение цюрихского дадаизма? Ситуационизм или пивные драки? Войну полов или обычный секс? Высокую моду или антимоду, или точку, в которой антимода превратилась в высокую моду? Скорее чаще, чем нет, панк являлся смесью противоположных идей, удерживая напряжение противоречий.

Панк стал зеркалом для отдельных личностей и групп, которые искали в нем ответы, руководство к действию или развлечение. Для классовых воинов это была классовая война, для эстетов из школ искусств — возрождение группы Cabaret Voltaire. Роль панка была в том, чтобы катализировать и ускорять, чтобы переворачивать все с ног на голову, и, поступая таким образом, открывать новые перспективы. Показателем этого может служить тот факт, что одной из первых ролей панка было дискутировать относительно собственного определения, то есть сделать внутренние разногласия неотъемлемой частью собственной идентичности.

По всем этим причинам история панк-рока впоследствии поднимала бессчетные вопросы по поводу авторства и принадлежности; в основе этого диспута лежат дальнейшие вопросы относительно аутентичности. Что являлось настоящей идентификацией панк-рока? Какая из версий была ближе всех к основному духу идеи?

Важность книги «Панк-Рок: Устная история» в ее реставрации авторства панка в соответствии с индивидуальными свидетельствами участников этого движения: их натурализм делает историю литературной; сами рассказчики стали вроде персонажей — ранимыми, высокомерными, великодушными, рефлексирующими, забавными. Едва панк появился на Кингз Роуд, в Челси, Ковент Гарден или Сохо, его энергия почувствовалась в бесчисленных пригородах, провинциальных городах и городишках. Вероятно, участие в панк-движении вдали от центров столичной моды, где необычность и непохожесть воспринимались, возможно, более спокойно, усиливало его и без того высокое напряжение.

Все голоса в этой книге воссоздают определенный период и характер той жизни — их предысторию и повседневные детали, призванные подчеркнуть и осветить приход новых идей и смерть старых; они также описывают парадоксальную конституцию панк-рока, как элитную демократию. «Реальной» версии не существовало, поскольку панк демонтировал понятия культурной аутентичности в той же степени, что и уверенность в культурной принадлежности.

Энергия в пределах панка фиксировалась ранее на немалой доле негатива, насилия, в той или иной степени была частым и переменчивым аспектом этой музыкальной формы. Как хорошо выражают многие голоса в этой книге, это было полной и стихийной неугомонностью посреди того, что, как однажды заявил У. Х. Оден, было «полной скукой», и это сделало панк столь запоминающимся — и, обладая способностью не тускнеть со временем, он еще себя проявит.

Декабрь 2005

Вступление

Панк изменил все.

Не только наши шмотки.

Наши жизни.

Каждый пришел в панк по разным причинам, и все, кто ушел, унесли с собой собственные версии событий. А мы, остальные, остались там, до сих пор горя ярким пламенем революционного вдохновения.

До панка мы были поколением, ожидающим саундтрека. Шестидесятые висели над всем, партия, о которой все слышали, но куда никто не мог попасть. В начале шестидесятых было немало хорошей музыки, однако нам хотелось чего-то своего.

Наблюдать, выпучив глаза, за шустрым глэмом начала семидесятых на бесконечном фрик-шоу под названием Top Of The Pops было одним делом, но делать собственную музыку казалось абсолютно нереальным. Лишь рок-звезды из космоса делали это, или эти забавные ребятишки, с которыми никто не разговаривал и которые ошивались в школьных музыкальных классах.

Расти в Блэкпуле в шестидесятые значило расти снаружи, заглядывая внутрь. Неряшливый городишко у моря уже ржавел после славных деньков пятидесятых. Мы ходили на могучих Tangerines (футбольный клуб Блэкпула) и шли домой разочарованные. Мы чувствовали себя так, словно находимся в миллионе миль от центра мира в нашем продуваемом ветрами, безопасном европейском доме. А потом рванул панк-рок, словно какая-то чертова молния.

Панк-рок был культурной войной. Ты либо был в автобусе, либо вне его.

1975 год был скучным.

1976-й был ненамного лучше. Жизнь в качестве клиента социальных служб лежала передо мной, и я не собирался с этим мириться. Я должен был вырваться. Я не хотел какой-то дерьмовой работы. Мне было плевать на университет.

Я увидел фотографии панк-рокеров в газете и тут же понял, какова их музыка. Никогда музыка и шмотки не ассоциировались настолько хорошо. Жизнь не для того, чтобы существовать, она для того, чтобы мчать со скоростью 100 миль в час. Однако жить в середине шестидесятых в городке, где постоянно идут дожди, было похоже на жизнь в черно-белом фильме, а мне необходимы были цвет и бегство.

И тогда, тусуясь на катке, куда я ходил в возрасте пятнадцати лет, в 1976 году, я услышал «Anarchy in the U.K.». Это было откровением: грохочущая стена звука во вступлении и самый потрясающий вокал, который я когда-либо слышал. Кого волнует, что Джон Лайдон теперь чертовски циничен, когда говорит обо всем этом? В 1976 году его голос звучал как свобода. Он также был забавен, резок и говорил все, о чем думали другие, — худой панк — ребенок, плюющий на все лицемерие истеблишмента.

Зачем писать устную историю панка? Ну, а почему бы и не получить историю из первых уст? Йон Сэвидж уже написал окончательную историю панка, а «Горящая Британия» — сильный отчет о второй волне. Мне просто хотелось услышать историю непосредственно от людей, которые там были. Мне нужна была их история, а не те ерундовые теории, добавленные впоследствии. Мне хотелось истории, которая не стыковалась бы с официальной партийной линией панк-рока.

Все это намного сложнее. Дело не просто в кучке странноватых фанатов Боуи, создающих панк во время тусовок у магазина Sex. Это не просто героический квест группы Clash. Это также и обыкновенная пехота революции: маленькие группы, менее крутые группы. Это гениальная эксцентричность Вика Годарда, сверхклевый, похожий на каратистский удар, звук бас-гитары Джей Джей Бернела, харизматичный садо-мазо прикид Адама Анта, потрясающие художественные работы Линдер, иконический стиль Сьюзи Сью, идущие от всего сердца гимны для подростков Джимми Шэма, прикол Пита Шелли издеваться над сопливыми классическими поп-хитами.

Это также и легионы прыщавых подростков по всей Англии, юнцы, которых вы видите скачущими в обшарпанных викторианских танцзалах, обезумевших от возбуждения в своих рваных панковских шмотках — вывернутых наизнанку школьных блейзерах и с самодельными значками — пролезающих в окно гримерки, когда Джо Страммер тайно вписывает их в один из этих легендарных туров Clash. Это бригада DIY, дурачащаяся с музыкальными инструментами в попытках найти смысл жизни в трех аккордах, выученных на прошлой неделе на купленных в секонд-хендах гитарах. Это доморощенные группы, нервничающие на сценах молодежных клубов и в церковных залах. Это избитая проза, вышибаемая из побитых печатных машинок, когда поколение ксерокса начало безумно-детализированное документирование возможно первой поп-культуры, анализирующей себя до смерти.

Это вся та сумасшедшая, с выпученными глазами, энергия, дешевые наркотики и неумелые поцелуи, и всегда потрясающая музыка, выходящая каждую неделю на семидюймовых синглах, оформленных вручную при помощи ножниц и отражающих свет фольги, на оборотной стороне конвертов которых красовалась очередная угловатая группа.

Вы могли поехать в любое место Британии и обратиться к любому человеку с «дикобразной» прической. Это было тайным обществом, миром внутри мира, с самым напряженным и великолепным саундтреком, лучшими шмотками, самыми ожесточенными спорами, самой идеалистичной политикой. Все это изменило жизнь каждого, кого это коснулось.

Но самым лучшим из всего этого было то, что мы не являлись просто пассивными потребителями: мы также были хозяевами всего этого. Мы все были вовлечены. Теперь суперзвездные группы уже не диктовали условия. Теперь мы все могли это делать! У каждого была своя версия панка. Каждый решал, чем именно панк будет для него. Ходило множество бесконечных споров о том, за что мы боролись, какую обувь носить, что мы должны слушать и как мы должны были изменить этот сраный мир. Это была первая поп-культура, движимая широкими массами, детьми. Эта энергия никуда не делась. Она навсегда, по всему миру: великие выступления, великие фестивали, великие люди.

Панк наводил ужас на истеблишмент.

Панк заставил меня выйти на сцену и делать музыку.

Панк заставил меня изменить мой мир.

Панк…

Панк спас мне жизнь.

И я хотел знать зачем…

Глава 1

1950/69: Корни панка

Где начинается панк-рок? 1976? 1975? Начался ли он со Stooges или мы можем пойти дальше, до Rolling Stones, до Элвиса или еще дальше, к средним векам и еще глубже? Нет сомнений в том, что бунтарские песни были с нами всегда, от неприкаянных безумцев, распевающих антиимперские песни во времена Римской империи, до средневековых менестрелей с дикими глазами, поднимающими настроение людям на рынках своими зубастыми антиправительственными куплетами. Он всегда был с нами, этот дикий дух, этот плач аутсайдеров. И только недавно, при помощи электричества, он стал громче и безумнее.

Панк-рок, каким мы его знаем, являлся кульминацией всего, что было в поп-музыке до этого, от эклектической грязи хард-рока, дикого одиночества Stooges, массмедиа ебли Элвиса, чистой революции, обещанной хиппи, острых строк модов и глумливых бунтарских черт рокеров, до громыхающего поп-блицкрига глэм-рока и даже экспериментальности прог- и арт-рока семидесятых. Панк не просто появился из любви к Зигги Стардасту. Он пришел отовсюду: от Beatles до глэма, от Игги до Sweet, от паб-рока до Captain Beefheart. Панк потянул за все эти веревочки разом и когда они, наконец, соединились в Англии, в 1977 году, он рванул прямо к сердцу истеблишмента. Интервью в этой книге демонстрируют насколько разным было происхождение ключевых фигур панка.

Для модников это продлилось несколько месяцев, однако пока они втискивали свои жирные модные задницы в изношенные (честно говоря, дурацкие) одежды «новых романтиков», панк ушел в подполье и снова вышел второй волной, и множество других стилей, вдохновленных панком, от готов до психобилли, от анархо-панков до 2 Tone и многих других — целая куча витальных музыкальных жанров вместе с панк-роком, стали ключевыми влияниями на всю лучшую музыку нашего времени и мерой, по которой она меряется.

МАССМЕДИА F.U.C.K. ЭЛВИСА

Ранний рок-н-ролл и рождение современной песни протеста

Пенни Рембо (Crass: ударные и идеология):

До Элвиса я слушал Билла Хейли, но он меня не вставлял настолько сильно, насколько рок-н-ролл вставил меня позднее. «Rock Around the Clock» и «See You Later Alligator» были похожи на музыку из танцзалов. Это меня не торкало физически, это было музыкой для мозгов — если, конечно, у ребенка лет двенадцати-тринадцати имелись мозги! Помню, как гнал на велике домой с пластинкой Билла Хейли «Oh When The Saints». Мой брат остановил меня у пруда и очень разозлился. Он был фанатом джаза. У нас была серьезная ссора насчет того, что я оскверняю хорошую музыку.

Я пошел и купил себе Элвиса, как только вышла его пластинка. Как ни странно, все Теды больше любили Билла Хейли, чем Элвиса. Элвис сделал рок-н-ролл сексуальным, и тогда я впервые почувствовал свою сексуальность.

Также я слушал английский джаз и кое-что из американской музыки, например, Джерри Маллигана, очень клевая, заводная такая. Кое-что из английской музыки тоже было классное, например, Хамфри Латтлтон. У Хамфри был саксофон, и это считалось очень странным, и все джазовые традиционалисты списали его со счетов.

Хью Корнуэлл (The Stranglers: лидер вокалист, гитара):

Первая любимая музыка? Думаю, это, наверное, был Клифф Ричард[1]. Это был период открытий, и эти артисты появлялись из ниоткуда. Там были и англичане, но они не повлияли на меня так, как Everly Brothers или Бадди Холли в те же времена. В общем, пока не появился Клифф с его ранними хитами, не думаю, что что-то было сравнимо с американской музыкой.

Я уже открыл для себя Чака Берри. Я подыгрывал его песням. Я обнаружил Чака через брата, у которого также была большая коллекция джаза. Он любил джаз и, уходя гулять, предупреждал меня, чтобы я не трогал его диски, однако я все равно в них рылся! Я обнаружил Арта Блейки, Моуза Эллисона — мне очень повезло, что у меня были такие родственники, которые слушали ту же самую музыку, которая нравилась мне с раннего детства.

Лемми (Motörhead: бас-гитара и вокал):

Я увидел Литтл Ричарда в ливерпульском клубе Cavern в начале пятидесятых. Это было потрясающе. В то время я жил в Энглси, так что можете представить, насколько это мне снесло крышу. Очень скоро я стал немножко Тедом.

Пенни Рембо:

Я тусовался с кое-какими ребятами из школы. Мы были сорванцами, что тусовали с плохими парнями вокруг «У Бертона» в Брентвуде, где был биллиардный стол. Был серьезный напряг между квадратами и Тедами, а мы были сопляками из школы, пытавшимися куда-нибудь вписаться. Все это было таким опасным и возбуждающим. Было что-то в Тедах такое очень классное. Они научили меня тому, что мир моего отца не единственный.

Чарли Харпер (U.K. Subs: вокал):