Любовные похождения шевалье де Фобласа

— Итак, — продолжал барон, — вы дадите Фобласу письмо к верному слуге, оставленному вами в Польше. Болеслав и мой сын предпримут новые розыски. Дорогой Ловзинский, не отчаивайтесь: если ваша дочь жива, она к вам вернется. Если король Польши...

Мой отец заговорил еще тише и отвел своего друга в другой конец комнаты; они разговаривали более получаса, потом подошли к двери, за которой я стоял, и я услышал, как барон сказал:

— Я не хочу расспрашивать его о приключении, вероятно, очень забавном; боюсь, я не сумею изобразить подобающую суровость. Вероятно, он расскажет всю историю вам, а вы передадите ее мне. В общем, по-моему, маркиз — очень глупый муж.

— И это не редкость, мой друг, — ответил дю Портай.

— Да, это верно, — подтвердил барон, — но не будем ничего говорить Фобласу.

Я услышал, что они направились к двери, и бросился в кресло. Входя, барон сказал:

— Мой экипаж здесь, велите отвезти себя домой и отдохните; впредь я запрещаю вам выходить в амазонке.

— Друг мой, — сказал господин дю Портай по дороге к дверям, — на днях мы с вами пообедаем, вы узнали часть моей тайны, я расскажу остальное, но, прошу вас, молчите. Помните, ведь я оказал вам услугу!

Я уверил его, что не забуду этого и что он может быть спокоен. Едва возвратившись домой, я лег и заснул глубоким сном.

Когда я проснулся, было уже поздно. Мы с Персоном отправились в монастырь. С каким нежным волнением я смотрел на Софи! Ее скромность, чистота и невинность, застенчивый ласковый прием и смущение от воспоминания о вчерашнем поцелуе — всё будило во мне любовь, любовь нежную и полную уважения. Конечно, воспоминание о прелестях маркизы преследовало меня до самой приемной, но юная соперница затмила госпожу де Б.! Правда, наслаждения прошедшей ночи живо рисовались в моем разгоряченном воображении, однако я предпочитал им то восхитительное мгновение, когда, целуя губы Софи, обрел я новую душу. Маркиза поразила мою чувственность, но мое сердце принадлежало Софи.

На следующий день я вспомнил, что маркиза ожидает меня, но вспомнил также, что барон запретил мне выходить в амазонке. Кроме того, я не мог приехать к маркизе один, без сопровождения. О графе Розамбере нечего было и думать, разумеется, он не захотел бы отвезти меня к ней, а маркиз нашел бы странным, что молодая девушка выходит одна. Стремясь увидеть мою прекрасную любовницу, но боясь рассердить отца, я не знал, на что решиться. Тут пришел Жасмен и сказал, что пожилая женщина, присланная мадемуазель Жюстиной, желает со мной поговорить.

— Я не знаю никакой Жюстины, но все равно, пусть эта женщина войдет.

— Мадемуазель Жюстина поручила мне передать вам поклон и вручить этот пакет и письмо, — сказала, войдя, незнакомка.

Я взял письмо, на котором было написано только: «Мадемуазель дю Портай». Я быстро распечатал его и прочел:

Сообщите, милое дитя, хорошо ли вы спали? Вам нужен был отдых. Очень боюсь, как бы усталость после бала и неприятная сцена с отцом не повредили вашему здоровью. Я в отчаянии, что вас бранили по моей вине; поверьте, эта бесконечная сцена заставила меня страдать не меньше вашего. Маркиз хочет сегодня опять быть в собрании, но я не расположена ехать с ним. Думаю, вам также не хочется на бал. Однако маменька обязана думать о своей дочери, в особенности такой милой, как вы, и, если вам угодно, мы поедем. Я помню, что вам запретили надевать амазонку, и подумала, что у вас нет настоящего бального платья, так как вы только что из монастыря, посему посылаю вам один из моих нарядов; мы с вами почти одного роста, думаю, он вполне подойдет.

Моя служанка Жюстина сказала, что вам нужна горничная. Женщина, которая передаст это письмо, умна, сметлива и ловка. Можете взять ее в услужение и вполне довериться ей: я за нее ручаюсь.

Я не зову вас к себе на ужин, так как знаю, что господин дю Портай редко садится за стол без своей дочери, но если вы любите вашу маменьку так же сильно, как она вас, то приезжайте вечером. Маркиза не будет дома, приезжайте пораньше, милое дитя, я буду всё время одна.

Верьте, что никто не любит вас больше вашей милой маменьки.

Маркиза де Б.

P.S. Я не в силах пересказать все глупости, которые маркиз просит меня вам передать. Побраните его, когда увидите. Сегодня утром он хотел сам написать к господину дю Портаю. Я с трудом убедила его, что это было бы неблагоразумно и что гораздо приличнее мне написать вам.

Это письмо восхитило меня.

— Сударь, — сказала мне смышленая женщина, которая принесла его, — если вы пожелаете, сегодня и завтра я буду служить вам. Вообще, и шевалье, и мадемуазель могут одинаково полагаться на меня. Когда мадемуазель Жюстина или госпожа Дютур берутся за дело, все идет как по маслу, вот почему меня и выбрали.

— Прекрасно, Дютур, — сказал я, — я вижу, вы все знаете, так проводите меня к маркизе.

Я дал моей дуэнье два луидора30.

— Не стану отрицать, что мне уже хорошо заплатили, — призналась она, — но вам, сударь, должно быть известно, что люди моей профессии всегда получают от обеих сторон.

Тотчас после ужина барон, по своему обыкновению, отправился в Оперу31. Мой парикмахер был уже предупрежден, он заменил шляпку белыми перьями. Дютур одела меня в очаровательное бальное платье, которое шло мне необычайно. Мое сходство с Аделаидой стало еще поразительнее, и мой взволнованный гувернер Персон окружал меня удвоенными заботами и вниманием; я взял перчатки, веер, громадный букет и помчался на свидание.

Я застал маркизу в будуаре; она лежала на оттоманке32. Небрежный костюм скорее подчеркивал, чем скрывал ее прелестные формы. Увидев меня, она поднялась.

— Как хороша в этом костюме мадемуазель дю Портай, как ей идет это платье! — Но, едва закрылась дверь, она прибавила: — Как вы очаровательны, мой милый Фоблас! И до чего мне льстит ваша пунктуальность; сердце подсказывало мне, что вы найдете возможность прийти сюда, невзирая на обоих ваших отцов.

Я отвечал ей страстными ласками, пытаясь вернуть ее в положение, которое она занимала, когда я вошел, и доказывая тем самым, что хорошо усвоил ее уроки. Вдруг мы услышали шум в соседней комнате. Боясь, что меня застанут в далеко не двусмысленном положении, я быстро отшатнулся от маркизы. Благодаря удобству моего платья, мне стоило лишь переменить позу, чтобы привести себя в порядок. Маркиза, нимало не смутившись, прикрыла то, что оказалось на виду, и на все это ушло не больше мгновения. Дверь отворилась, вошел маркиз.

— Я знаю, — сказала моя возлюбленная, — что только вы можете войти ко мне без доклада, но я надеялась, что вы, по крайней мере, догадаетесь постучаться. Это милое дитя хотело поделиться со мной, своей маменькой, девичьими секретами и тревогами; войди вы минутой раньше, вы смутили бы ее. Так нельзя входить к женщинам!

— Скажите на милость, смутил бы! — удивился маркиз. — Но ведь не смутил, значит, и говорить не о чем. Кроме того, я уверен, милое дитя простит меня: она снисходительнее вас. И согласитесь, ее отец был прав, запрещая ей носить амазонку: в этом платье она чудо как хороша!

Он снова стал ухаживать за мною с той же неуклюжестью, что так забавляла нас в первый вечер. Маркиз нашел, что мадемуазель дю Портай вполне отдохнула, что глаза ее блестят, на щеках горит румянец, и он видит на моей физиономии весьма добрые предзнаменования.

Потом он спросил:

— Едете ли вы сегодня на бал?

— Нет, — ответила маркиза.

— Вы смеетесь надо мной, я нарочно вернулся за вами.

— Повторяю, я не поеду.

— Почему же? Сегодня утром вы говорили...

— Я говорила, что могла бы поехать в собрание, чтобы доставить удовольствие маленькой дю Портай, но ей не хочется ехать, она боится встретить графа Розамбера, который вел себя неподобающе.

— Да, — поддержал я маркизу, — он так невежливо обошелся со мной, что теперь я буду бояться встреч с ним так же сильно, как прежде любила бывать в его обществе.

— Вы правы, — согласился маркиз, — граф принадлежит к числу тех молодых господ, что называют себя «поразительными»33 и полагают, что женщины не замечают никого, кроме них, хотя им не помешало бы иногда давать понять, что на свете есть и другие люди, которые ни в чем им не уступают.

Я понял мысль маркиза и, дабы подбодрить его, взглянул на него весьма выразительно.

— Да, не уступают и, возможно, даже превосходят, — сейчас же прибавил он громким голосом.

Поставив ногу на носок и собравшись с силами, маркиз хотел сделать сложный пируэт, но ему не повезло: бедняга стукнулся головой о дверной косяк и едва не упал. На лбу его тут же вскочила шишка. Стараясь скрыть свой конфуз, маркиз изо всех сил пытался сделать вид, что ничего не произошло, хотя время от времени страшно морщился, выдавая свою боль.

— Милое дитя, — произнес он хладнокровным тоном, — вы правильно делаете, что избегаете встреч с графом, но не бойтесь, сегодня вы его не увидите. Сегодня бал-маскарад, у маркизы есть два домино34, одно она даст вам, другое наденет сама. Мы поедем на бал, вы поужинаете с нами и, если вам было удобно позавчерашней ночью...

— О, это будет очаровательно! — воскликнул я более живо, чем того требовала осторожность. — Поедемте на бал!

— В домино, которые знакомы графу? — прервала меня более благоразумная маркиза.

— Ну правильно, пускай милое дитя увидит маскарад, ведь для мадемуазель дю Портай это совершенно новая картина. Граф не узнает вас, может быть, его даже не будет в собрании.

Маркиза ничего не ответила; я видел, что ей очень хочется опять оставить меня на ночь и в то же время боязно ехать на бал и в присутствии маркиза выслушивать колкости графа.

— Что касается меня, — таинственным тоном продолжал покладистый муж, — я бы сам поехал с вами, но у меня есть дело; я оставлю вас на балу, но около полуночи заеду за вами.

Последние слова подействовали на маркизу сильнее всех уговоров, она еще некоторое время отказывалась, однако по ее тону было ясно, что она вот-вот согласится.

Тем временем шишка на лбу маркиза делалась все заметнее, она росла прямо на глазах. Я спросил, что это у него на лбу; он дотронулся до ушиба рукой и, натянуто смеясь, заметил:

— Ничего, женатый человек часто подвергается подобным неожиданностям.

Я вспомнил, с какой силой он сжимал мне руку, и, желая отомстить ему, вынул из кошелька монету, приложил ее к шишке и изо всех сил придавил.

Мой пациент, стиснув кулаки, скрежетал зубами, тяжело вздыхал и морщился.

— Какие сильные у нее руки! — с трудом прохрипел маркиз.

Я опять надавил; наконец он вскрикнул и, отшатнувшись, упал бы на спину, если бы я не подхватил его.

— О, маленькая колдунья, она чуть не продавила мне череп!

— Шалунья сделала это нарочно, — сдерживая смех, сказала маркиза.

— Вы думаете нарочно? Хорошо же, я поцелую ее в наказание.

— В наказание — пожалуй. — Я охотно подставил ему щеку.

Он счел себя счастливейшим из смертных. Стоило мне захотеть, и я мог бы снова подвергнуть испытанию его мужество.

— Довольно этих безумств, — притворилась немного рассерженной маркиза, — подумаем о бале, раз нам предстоит ехать.

— Ага, маркиза сердится. Будем же благоразумны, — шепотом сказал мне маркиз, — в ней заговорила ревность. — Он окинул нас довольным взглядом. — Вы очень любите друг друга, и, если когда-нибудь вы поссоритесь из-за меня, это будет неправильно.

— Так едем мы на бал или не едем?

Маркиза села к зеркалу. Ей принесли два домино, но она послала за другими, и в предвкушении развлечений мы весело набросили их на плечи.

— Вам мое домино знакомо, — сказал маркиз, — я надену его, когда поеду за вами; я-то не боюсь, что меня узнают!

Он проводил нас в собрание и обещал вернуться ровно в полночь.

Едва мы появились в дверях зала, толпа масок окружила нас, нас рассматривали, приглашали танцевать, и сначала новизна зрелища приятно ласкала мой взгляд. Изящные одежды, роскошные уборы, странные причудливые костюмы, порой даже безобразные и смешные, невероятные картонные маски и размалеванные лица, смесь красок, гул голосов, разнообразие предметов и непрерывность движения, которое, оживляя картину, то и дело меняло ее, — все поразило и очень скоро утомило мое воображение. Вошли несколько новых масок; контрданс прервался, и маркиза, воспользовавшись удобным мгновением, смешалась с толпой; я молча последовал за ней, желая рассмотреть всё в подробностях. Вскоре я заметил, что каждый очень занят, ничего не делая, и все необычайно много болтают, ничего не говоря. Разыскивают друг друга с увлечением, наблюдают один за другим с тревогой, встречаются по-приятельски, расстаются, сами не зная зачем, а через мгновение снова сходятся и зубоскалят. Один оглушает всех громким истошным голосом; другой бормочет себе под нос банальности, вряд ли вникая в то, что говорит; третий грубо шутит, сопровождая слова забавными жестами, четвертый задает нелепые вопросы, на которые ему отвечают такими же глупостями. Я видел людей жестоко страдающих, которые очевидно дали бы многое, чтобы избежать злобных замечаний на свой счет и скрыться от любопытных глаз. Другие, казалось, очень скучают; им явно хотелось просто провести здесь ночь и они не ехали домой лишь затем, чтобы на следующий день иметь право сказать, будто очень веселились накануне.

— Так вот что значит маскарад, — сказал я маркизе. — И только-то? Я не удивляюсь, что негодяи могут здесь оскорблять порядочных людей, а глупцы — разыгрывать людей умных; я не остался бы здесь, если бы не вы.

— Молчите, — попросила она. — За нами идут, и, может быть, нас узнали; разве вы не видите маски, которая не отходит от нас? Боюсь, не граф ли это. Выйдем из толпы, и ничему не удивляйтесь.

Действительно, это был Розамбер, мы тотчас узнали его, так как он даже не изменил голоса, а только заговорил тихо, желая, чтобы никто, кроме нас, его не слышал.

— Как поживают маркиза и ее прелестная подруга? — спросил он с подчеркнутой любезностью.

Я не осмелился ответить. Маркиза же, чувствуя, что было бы бесполезно уверять его, будто он ошибся, предпочла вступить в разговор, который она, при своей ловкости, возможно, закончила бы благополучно, если бы граф не знал слишком много.

— Как, это вы, граф? Вы узнали меня? Это меня удивляет, я-то думала, вы поклялись никогда больше не искать меня и никогда со мной не говорить.

— Это правда, сударыня, и я знаю, что мои слова доставили вам удовольствие.

— Я вас не понимаю, и вы меня понимаете плохо; если бы я не хотела вас больше видеть, кто заставил бы меня говорить с вами? Зачем я приехала бы сюда, стараясь встретить вас?

— Встретить меня! Очень лестные слова, я, может быть, поверил бы в их искренность, если бы вы не привезли с собой вашей милой подруги...

— Граф, — прервала его маркиза, — а почему вы один, без нашей знакомой графини? Она очень мила. Что вы скажете о ней?

— Скажу, что она очень услужлива!

Маркиза снова прервала его, притворяясь рассерженной:

— Графиня очень мила. Вам следовало привезти ее с собой.

— Конечно, сударыня, и вы, вероятно, поручили бы ей снова ту роль, которую она так великодушно сыграла.

— Как? Разве это я поручила ей занимать вас весь вечер, разве это моя вина, что вы без причины начали ссориться со мной и сто раз повторили досадную шутку, словом, довели меня до того, что я наговорила гадостей, которые вы поняли буквально и в которых я раскаялась бы, если бы, как я надеялась, вы вчера приехали и попросили прощения?

— И вы простили бы меня? Ах, как вы великодушны! Но будьте спокойны, я не стану злоупотреблять вашей добротой; я боюсь стеснить вас и огорчить мою юную родственницу, которая внимательно слушает и имеет уважительные причины не произносить ни слова.

— Что же я могу вам сказать? — ответил я сейчас же.

— Ничего нового для меня.

— Согласен, граф, вы знаете нечто, не известное маркизе, но, — прибавил я, делая вид, будто нарочно говорю шепотом, — будьте же сдержаннее, два дня назад маркиза не захотела нам поверить; что вам стоит и сегодня оставить ее в заблуждении, которое довольно пикантно.

— Недурной оборот дела, недурной. Вы, еще позавчера сама невинность, сегодня так изворотливы! Сразу видно, вы получили несколько очень хороших уроков.

— О чем это вы? — спросила раздосадованная маркиза.

— Я говорю, что моя родственница сделала большие успехи за короткое время, но я не удивляюсь, зная, каким путем девицы набираются ума35.

— Значит, вы наконец признали, что мадемуазель дю Портай — девица?

— Я молчу, чувствуя, до чего было бы жестоко вывести вас из заблуждения. Потерять подругу и вместо нее обрести только юного поклонника! Горе было бы слишком велико!

— То, что вы говорите, вполне разумно, — маркиза едва скрывала нетерпение, — но ваш голос звучит весьма странно. Объяснитесь. Девушка, которую вы сами назвали мне вашей родственницей, — она сильно понизила голос, — кто она? Мадемуазель дю Портай или шевалье де Фоблас? Вы вынудили меня задать этот нелепый вопрос, однако скажите правду.

— Я мог бы ответить вам еще позавчера, но сегодня вы знаете ответ лучше меня.

— Я? — ничуть не смутилась маркиза. — У меня нет на этот счет никаких сомнений! Лицо моей юной приятельницы, ее черты, манеры, речи — всё говорит, что передо мной мадемуазель дю Портай, и, кроме того, у меня существуют другие доказательства, которых я не искала.

— Доказательства?

— Да, доказательства. В тот вечер она у меня ужинала...

— Я знаю это, а также и то, что она еще была у вас в десять часов утра.

— В десять часов утра — да, была, и мы отвезли ее домой.

— Домой? В Сен-Жерменское предместье?

— Нет, к Арсеналу, и ее отец...