Помоги проекту - поделись книгой:
Увы, друзья, измождённое усталостью лицо, покрытое потом, окровавленные ладони, сбивчивое дыхание – это, как ни странно, не в плюс артисту. Ты – праздник, ты должен всё делать играючи и уходить так, как прощаются влюблённые на свидании, с грустью в глазах по поводу разлуки. У публики должно быть полное ощущение «и я так могу», ну и дальше про мешки…
Вот почему Задорнов имел такой успех? Потому что он никогда не уходил со сцены мокрый, на негнущихся ногах. Хотя работал дольше, чем кто бы то ни было. До четырёх часов с антрактом! А он потом в конце ещё на шпагат садился! Или стойку на руках делал. Знал, что в гостинице пригодится…
Он выходил не выступать, а общаться. Он предлагал взрослым дядечкам и тётечкам поиграть в ту игру, что только что придумал, и они с огромной радостью соглашались. Он был дирижёром этого огромного оркестра из зрителей, заставляя их то хохотать, то задумываться, выбивая из них именно ту эмоцию, которая нужна была ему. Да и в голосе его звучала музыка. Несмотря на великолепный яркий мощный тембр, петь он не умел. Ну, очевидно, медведи на Рижском взморье не только наступили будущей знаменитости на ухо, но и станцевали там «Калинку». Но в подаче эстрадных монологов музыка звучала у него постоянно. Эти перепады от пронзительного верха до бархатного низа… Одна прелестная девушка, у которой в графе «образование» значится «блондинка», однажды после концерта так и сказала: «Ничё не поняла, но вот так бы слушала и слушала…»
Поэтому Михаил Николаевич и был уникальным в своём роде артистом, это был человек-жанр, очень яркий, выразительный, добрый и язвительный, дурашливый и серьёзный, очень разный. Впрочем, почему был? Плёнки сняты, книги написаны… Да и мы ещё можем многое рассказать всем интересующимся. Жизнь продолжается, два девятых вагона по-прежнему в пути, и сквозь этот размеренный стук колёс мы снова слышим голос, его голос, знакомый, далёкий, но родной, очень родной, ребята…
Кратковременная память…
Мы сидели в доме литераторов. Михаил Николаевич только что снялся в фильме про Леонида Филатова. И как раз рассказывал, что там все так грустно говорили, а он сказал: «Надо весело, Лёньке бы не понравилось, если бы мы все грустили и плакали». И тут он переключился на меня, я сидел напротив, ещё была пара наших друзей.
– Я, – говорит, – хочу, чтобы и после моего ухода Галкин выступал, про меня шутил, на кладбище чтоб выступил!
На кладбище я не выступил, решил, что не следует настолько идти по завету Михаила Николаевича, конечно. Мне кажется, что он это воспринял просто как повод для очередной шутки…
В 2006 году мы поехали кататься на горных лыжах в Сент-Мориц, это был январь месяц. В один из дней мы ехали, ничто не предвещало беды. И вдруг мы потеряли из виду Михаила Николаевича. Он уехал вперёд, а когда мы приехали, не увидели его в пункте назначения. Дозвониться не могли, потому что у него телефон всегда был выключен. На трассе его нашёл друг, с которым он приехал кататься. Задорнов, видимо, упал, поднялся и теперь стоял, припорошённый с одной стороны. Друг говорит:
– Миш, ты чего?
– Я упал.
– Ну, поехали?
– Поехали.
Потом выяснилось, что упал он неслабо, сильно ударился головой. И у него появилось то, с чем я никогда не сталкивался, то, по поводу чего мы с ним потом много раз смеялись, – кратковременная память. То есть человек пять минут помнит, о чём с тобой говорил, потом всё стирается ластиком, и он опять ничего не помнит, повторяет те же самые вопросы к тебе. И я сидел с ним четыре часа и отвечал на одни и те же вопросы Михаила Николаевича. Он лежал на койке, я сидел рядом…
– Я упал?
– Да, вы упали.
– Наверное, потерял сознание?
– Михаил Николаевич, мы же не видели, вы без нас упали.
– А, ну да, наверное. Как ты думаешь, сколько я был без сознания?
– Я не знаю, мы же не видели. Наверное, вы были без сознания. А может, вы и не были без сознания. Ну, пять минут, ну я не знаю.
– Ну, наверное, я был без сознания, потому что я многое не помню. А мы где?
– Мы в Швейцарии.
– В Швейцарии? А что мы здесь делаем?
– На лыжах катаемся.
– А, ну да. А где моя дочь?
– Дочь у вас уже взрослая, 9-й класс…
– А, ну ладно.
И дальше так ластиком – раз, весь разговор стерся. И по новой.
– Я что, упал?
– Да, упали.
– И сколько я был без сознания?
– Я не знаю, Михаил Николаевич.
– Ну я же, наверное, был без сознания?
– Наверное, да…
– А мы где?
– В Швейцарии.
– А где дочь?
И так каждые пять минут. Через два часа я понял: зачем я так долго объясняю, что мы не видели, что он был без сознания? Какая разница? Через пять минут он забудет. И я говорил, что он был без сознания пять минут, десять минут, что он не упал – через пять минут он снова задавал одни и те же вопросы. Он мне не доверял, он косил на меня глазом, когда я отвечал, что мы не знаем, сколько он был без сознания. Он чувствовал, что я могу его обмануть, и, как только заходил какой-то врач, он меня спрашивал:
– Как долго я был без сознания?
Я говорил:
– Я не знаю.
И тут врач заходит, и он уже его спрашивает:
– How long I was without consciousness?
Я поразился, потому что Михаил Николаевич неплохо знал английский, но так выпалить фразу, с такой скоростью. Я понял, что человек с явлением кратковременной памяти очень хорошо помнит языки. Потом всё восстановилось. Я настоял, чтобы мы поехали сделали МРТ, вроде всё обошлось. Сначала у них не было аппарата, я настоял, чтобы мы поехали в соседнюю деревню. Мы полчаса ехали на «скорой». И потом, уже вечером, в такой более стационарной палате, сидим: я, Алёна, лежит Михаил Николаевич. У него уже восстановилась память, всё нормально. Только через каждые сорок пять минут он спрашивал: «Далеко ли до отеля?» И вот он сидит, не в самом хорошем настроении, смотрит на Алёну. И над ним висит кнопка вызова медсестры. Такой белый прямоугольник с красной кнопочкой. И Алена, чтобы как-то перевести с его плохого настроения, спрашивает, глядя на кнопочку:
– Ой, Мишенька, а что это?
Задорнов лежит:
– Заменитель сахара, твою мать!
И потом очень жаловался:
– Вот, Алён, ты мне скажи: у других людей от удара гениальные способности проявляются, а у меня ни хрена!
То есть чувство юмора у него возобновилось практически сразу с уходом явления кратковременной памяти.
Весёлый мальчишка с нашего двора…
Мне позвонил Марк Дубовский, тоже недавно, к сожалению, ушедший от нас. Ему поручил позвонить мне Михаил Николаевич. Поэтому первая встреча с Задорновым у меня была воочию, а не по телефону. И она была не где-нибудь, а на сцене зала «Дзинтари». Это был август 1999 года. У него был просто сольный концерт, в котором он меня пригласил участвовать. И познакомил нас Марк на сцене. Для меня это был исторический момент. В 1989 году я сидел с родителями в этом зале на концерте Михаила Николаевича, ухохатывался, у меня живот болел, до сих пор память живота от этого смеха. И вот ровно через десять лет я на сцене с ним же. Я выходил в начале второго отделения. И для меня началась тогда вся эта история поездок с Михаилом Николаевичем: полные залы, невероятная публика. Понимаете, мне два раза повезло в жизни: когда я со студенческим театром породнился и попал сразу на очень благожелательную студенческую публику и когда меня пригласил Михаил Николаевич. Потому что это очень важно, ты приходишь к целевой аудитории. Обычно артист к этому приходит, когда он сам её собрал на себя. Когда ты попадаешь на людей с тем же вектором, благодаря наработкам другого человека, как бы на всё готовенькое. Поэтому я в тёплые руки любимых зрителей Михаила Николаевича попал сразу, и мы долго ездили. На афише в одном из городов было написано: «Выступает Задорнов со своим приЁмником».
Находясь с таким человеком, что важно? Не то, что ты один раз побывал на концерте у Задорнова, второй раз, а то, что ты ездишь в течение года с ним и видишь, как он меняет программу, в зависимости от приёма аудиторией разных шуток, от того, где ты выступаешь, от того, как долго длится концерт, и так далее, и тому подобное. Это очень профессиональные вещи. Михаил Николаевич всегда был человеком профессии и человеком высокого такого полёта в отношении к жанру, к своему делу. Это же не вопрос гастролей со звездой. Наверное, если бы я поехал с какой-нибудь звездой, я бы учился звёздности. А у него я учился делу.
Я вообще думаю, что Михаил Николаевич никогда не был таким вот трибуном, который ставил задачу жечь глаголом сердца людей. Всё-таки для него сатира – это было самовыражение, насколько я видел. То есть он всегда для меня внутренне оставался вот таким мальчишкой, который оправдывал свою фамилию, задорным… в нём клокотала эта энергия… кураж такого прикола. То есть мне кажется, он кайфовал, когда мог сказать то, что кто-то побаивался сказать. Не раз так бывало, что знакомые говорили: «Миша, я за тебя волнуюсь, ты так сказал про нашу власть». Он не был при этом прямо безоглядно отчаян, так сказать, в бичевании пороков. Нет, он же не на баррикады лез. Он шёл к людям, и люди ухохатывались, от этого им становилось легче. И вот эта энергия, которая ему устремлялась навстречу из зала, – его питала. Он для этого всё делал. Не для того, чтобы что-то исправить в нашем мире. Мне кажется, он всегда был достаточно умным человеком, чтобы понимать, что в нашем мире исправить ничего нельзя. Ну, может, Иисус Христос что-то исправил в этом мире. И то, много народу работает до сих пор, и не могут все заветы выполнить. Ну, он, скажем так, сместил вектор. Поэтому мне кажется, самое главное, что давал Михаил Николаевич, – это отдушину. Когда у людей появляется надежда, они же смеются. Смеются – им становится легче, они легче относятся к этим проблемам. То есть он не искоренял проблемы, он изменял точку зрения на них. Во всяком случае, на некоторое время людям становилось легче. А ему легче оттого, что у него получилось, оттого, что это классно, он делает то, что умеет, и это органично, это востребовано. И в нашем же жанре смех – это такая лакмусовая бумажка. Ты не можешь придумать аплодисменты, ты не можешь барабаном сзади, как у многих эстрадных исполнителей, задать ритм, овации, ты не можешь искусственных клакеров, так сказать, подпитать – люди не могут искусственно смеяться. Ты не можешь заплатить этим людям, чтобы они ржали, это невозможно. Значит, они либо смеются, либо не смеются. Поэтому, когда у тебя есть эта возможность, когда у тебя есть эта власть над смехом, то ты, конечно, уже служишь этой способности своей, ты уже любишь искусство в себе и хочешь, я про него сейчас говорю, да, и хочешь это донести до людей, хочешь поделиться этим. Переживаешь, когда этого нет. Переживаешь, когда это ты делал много лет, а сейчас не знаешь, к какой аудитории обращаться. Поэтому я не думаю, что он был пессимистом, оптимистом – это всё неправильные термины. Но это моё восприятие.
Мне кажется, что он был современным абсолютно стендап комедиан. То есть самого высокого качества, американского, кстати, качества. И когда американские стендап комедиан ругают власть, я не думаю, что кто-то задумывается, за кого он сейчас. Нет, он просто хорошо занимается своим делом. В этом отношении, мне кажется, что, вообще, если говорить Задорнов и власть, он был всегда человеком настроения. Он мог подружиться с каким-нибудь чиновником, потому что ему понравился этот человек. И с другой стороны, в принципе, чиновничество как класс он терпеть не мог, и никогда с этим долго сосуществовать не мог абсолютно. Вообще, сосуществовать в любой системе, тем более в такой номенклатурной, он не мог, это ему было противопоказано.
Он бы вступил в партию, потом тут же что-нибудь сказал про эту партию, тут же партия бы с ним и рассталась, всё. Союз партии и Задорнова был бы краток. Это невозможно, потому что партия – это всё, это ты, значит, должен туда идти и это сказать. И вот когда наступит этот момент, он пойдёт не туда и скажет не то. И союз с партией закончится. Поэтому какие-то, наверное, кратковременные дружбы, знакомства были, он же дружил и с Ельциным, но всё это недолго. И безусловно, строилось не на каких-то политических амбициях, идеологиях, а, конечно же, на личном каком-то обаянии. Соответственно, он не мог приспосабливаться.
Он по-хорошему завидовал моему терпению. У него такого терпения не было никогда. И поэтому он никогда не приближался, был равноудалён ото всех, и в этом отношении его и побаивались, я думаю. Побаивались, потому что чёрт его знает, непонятно, что от него ждать. Чего-нибудь ляпнет ещё…
Он выходил за рамки жанра, всё-таки всегда был личностью. И зрители воспринимали всё, что он говорит, от первого лица. То есть не только так пошутил Задорнов, а что он именно так и думает. Поэтому можно шутить про Америку, потом выпустить книгу «Я люблю Америку». Потому что шутил-то тот Задорнов, а написал книгу этот.
Но в принципе, конечно, чуйка у него была невероятная. То есть он задолго до всего нашего российского народа предвидел охлаждение отношений между Россией и Америкой и стал, собственно, их предтечей.
И с человеческой, и с профессиональной точки зрения, он для меня был неожиданным своей изобретательностью. То есть он был для меня этаким Кулибиным. Это касалось и каких-то вещей на сцене. Ну, потому что, конечно, он что-то привнёс ещё из своих студенческих, театральных опытов. Например, то, как он каждый раз падал в опредёленный момент выступления и старательно отрабатывал это. Я участвовал в его концерте. И был момент, который он для себя наметил, особенно смешной для всей аудитории, когда все хохотали, звучали аплодисменты. И он так специально раскачивался на стуле, давал в этот момент критический угол и каждый раз падал. Якобы от смеха, каждый раз, из года в год. На одной и той же репризе он падал со смеха. И так это было искренне, что поверить в то, что он так падает уже тридцатый раз, было невозможно. Это, конечно, изобретательность. Изобретательность и в жизни. Вот из каких-то пеньков, из каких-то палочек сделать часы, какие-то стульчики, колодцы, пирамиды… Ну, то есть какой-то такой в принципе герой Шукшина абсолютно.
Ну, конечно, он был дарителем. Он, наверное, и принимать подарки любил, но очень сложно было найти его в день рождения, который он обычно скрывал всегда. Скрывался в свой день рождения. А его подарки были всегда неожиданные, часто игровые. Когда мы пришли в замок, он подарил кольчугу. Причём кольчуга тяжёлая, килограммов пятнадцать! Михаил Николаевич уже на себя её надел, причём я думаю, как он на себя надел? Она же пачкается этим железом, чуть ли не машинным маслом. Но он её водрузил, встал с каким-то мечом… И игру подарил прибалтийскую «Новус», в которую мы там играли.
Это какая-то абсолютно мальчишеская восторженность. Он для меня никогда не имел никакого возраста. То есть возраст и Задорнов – это абсолютно несовместимые понятия. Просто весёлый мальчишка с нашего двора…
Для меня – просто Миша…
10 ноября 2017 года ушёл из жизни Михаил Задорнов. Для многих Михаил Николаевич. Для меня – просто Миша, потому что мы были знакомы 48 лет…
Целая жизнь!
Последний его год мы с ним не виделись. Он болел.
Где-то в ноябре 2016 года была съёмка передачи «Смеяться разрешается», и Миша приехал сниматься. Мы с ним прекрасно поговорили, месяца два не виделись, а он уже знал о своей болезни.
Я выступал в первом отделении, но остался, чтобы посмотреть выступление Задорнова. Он вышел на сцену, прочитал новый монолог. Хороший монолог. Публика была в восторге. Второй монолог был ещё лучше. Несмотря на болезнь, Миша продолжал писать хорошо. После двух монологов он решил почитать мелочи, начал читать, но листочки от перекладывания упали на сцену. Миша поднял их и попытался читать дальше. Я смотрел его выступление из артистической по телевизору. И вдруг вижу, что Миша начинает падать. Выбежал какой-то человек, поддержал. Миша попытался читать дальше, но тут у него перекосило рот, и он снова стал падать. Его увели со сцены…
Я, увидев всё это, просто заплакал. Я никогда не видел Мишу слабым. Я видел его весёлым, жизнерадостным, сердитым и даже злым, но никогда – слабым. Это на меня так подействовало, что слёзы покатились сами.
Его привели в артистическую, я попытался скрыть слёзы, но Миша всё увидел и стал меня успокаивать:
– Лёнь, не расстраивайся, у меня уже так было, сейчас пройдёт.
Его усадили на диван, вызвали скорую. Он успокоился, пришёл в норму. Врачи хотели забрать его в больницу, но он попросил отвезти его в санаторий «Барвиха», в котором он жил в это время. Его повели к машине скорой. Я шёл позади. Вдруг он переполошился:
– А где Измайлов?
– Здесь я, здесь. – Проводил его до машины, попрощались, и он уехал.
Через некоторое время я навестил его в Барвихе. Мы пообедали в кафе на озере. Он нормально разговаривал, но ходил с трудом. Я хотел после обеда уехать, но он попросил меня пойти с ним в номер. Они собирались с Леной встречать дочку, которая откуда-то прилетала.
Где-то через час я уехал и уже больше никогда его не видел… Потом мы как-то разговаривали по телефону. Миша мне рассказал о своей болезни. Он долго не хотел ехать в Германию, но потом всё-таки сделал там операцию. Врачи говорили, что всё прошло хорошо.
Потом долгая реабилитация, но победить болезнь, увы, не удалось. Откуда это взялось – никто не знает.
Лет за семь до этого Задорнов с Галкиным ездили за границу кататься на горных лыжах.
Максим мне рассказывал, что они ехали по ровному месту. Миша был где-то впереди и вдруг пропал. Когда подъехали к нему Максим и Лена, он уже встал и не мог вспомнить, что с ним произошло. Он упал. Сколько пролежал, не помнил, почему упал, тоже не помнил. Максим отвёз его в клинику. Максим знает три иностранных языка, поэтому переводил. На голове у Миши была шишка. Довольно большая. Потом всё пришло в норму. Он жил обычной, нормальной жизнью. И по сей день никто не знает, в чём же причина его болезни.
Поделиться книгой: