Помоги проекту - поделись книгой:
— А почему вы решили, что вода живая? — спрашивала Черемных.
— В народе сказывают. Кто той воды испьет, для пули совершенно неуязвим. Не верите?
— Верю. Есть много вещей, еще не познанных. Если, к примеру, произнести общеизвестное заклинание, которому меня научила бабка Маланья, — «летела сова из красна села, села сова на четыре столба», — то обязательно попадешь в яблочко. Я много раз испытала. Попробуйте. Или заклинание для раззяв: «Не доглядишь оком, заплатишь боком».
Солдаты смеялись. Однажды Бубякин замешкался и послал пулю «за молоком». Вот тогда-то Наташа в сердцах назвала его раззявой. Но он не обиделся. Поделом.
— Кстати, о золотых слитках, — продолжала она. — Я родилась на прииске и не раз держала в руках золотые слитки, которые находил мой отец. Ну а если говорить о чудесах, то однажды ко мне в руки попал самый крупный сибирский алмаз — величиной с голубиное яйцо. Я играла им несколько лет.
— Ну, это действительно чудеса! — подал голос новичок Николай Дягилев. — Насколько мне известно, алмазы в Сибири не встречаются.
Наташа снисходительно улыбнулась.
— Бубякин подтвердит, что в Сибири встречается все. Даже алмазы. Если их поискать как следует.
— Покажите ваш алмаз.
— Он лежит в кимберлитовой трубке. Закончится война, отправлюсь на поиски сибирских алмазов. Ведь я по профессии — геолог.
— Дело за небольшим, — усмехнулся Дягилев.
Она вскинула брови:
— К мечте вернуться никогда не поздно!
И этот Дягилев посмотрел особым умным взглядом на Черемных, сказал негромко:
— Может быть, вы и правы.
Тут его впервые все и заметили. Был человек как человек. Молчаливый, неприметный. Роста среднего. Сухощавый. Щеки плоские как дощечки. По определению Бубякина — «не орел». И вот «не орел» заговорил. Даже посмел допрашивать Черемных.
— А из каких вы мест конкретно?
Бубякину хотелось прицыкнуть на него. Но Наташа словно не заметила бестактности новичка, улыбнулась благожелательно:
— Из каких мест? Есть такое милое местечко километрах в шестистах от Оймякона.
— Так далеко? Как же вы попали в Ленинград?
— Захотела попасть и попала. Тот самый алмаз привел. Длинная история.
Он не стал настаивать.
И с тех пор в тревожных бредовых снах Бубякину мерещились голубые алмазы, которыми играла Наташа, подбрасывая их словно камешки.
Матрос понял, что влюблен. Эта любовь в двух шагах от смерти цеплялась за выжженную, голую землю. Лучше бы ее совсем не было, этой любви… Но она была! Была вопреки всему, цвела голубым огнем. Бубякин поскучнел. Не рассказывал больше по вечерам веселых историй. Однажды, когда вражеская пуля черкнула его по каске, Черемных раскричалась:
— Ворон ртом ловишь! Вот доложу Гуменнику…
Впервые она назвала его на «ты». Начальнику штаба не доложила. Бубякин стал осмотрительнее. И вскоре даже заслужил похвалу Наташи. Ему удалось выследить и взять на мушку известного немецкого снайпера капитана Штерца.
— Да ты герой, Бубякин! — восторгалась Наташа. — За такое дело можно тебя в щечку поцеловать…
А он чуть не умер от счастья. Ему даже стало жаль этого глупого Штерца, который подставил голову под пулю.
— Я их, Наталья Тихоновна, всех переколошмачу! Денно и нощно в засаде буду…
Гуменник сам приколол к груди матроса орден. Теперь Черемных поручала ему занятия с новичками. Бубякину докучали корреспонденты из фронтовой газеты. Появилась листовка с его портретом. Не так давно начальник штаба пообещал:
— В Ленинград поедешь. По радио выступишь, поделишься боевым опытом.
Матрос купался в лучах славы. Счастье омрачали мысли об одном человеке, на взгляд Бубякина, самом никудышном: о новичке Николае Дягилеве. Откуда он взялся, этот Дягилев? Винтовку как следует в руках держать не умеет. А на губах всегда улыбочка, и не поймешь, чему он улыбается. Бубякин суетится возле него, старается научить уму-разуму, а он даже бровью не поведет, только знай себе улыбается. И эта неопределенная улыбка стала бесить матроса.
— А чего ты, собственно, улыбаешься, салага? — спросил он как-то под горячую руку.
Дягилев посмотрел на него прозрачными глазами и спокойно сказал:
— Одно время я увлекался оптикой. И должен отметить: у нас некоторые мастера меткого выстрела, к сожалению, до сих пор не умеют пользоваться оптическим прицелом. — И он пронизал строгим взглядом Бубякина.
Матрос опешил:
— Это я-то не умею?
— Вы!
А потом минут двадцать Бубякин слушал лекцию об устройстве оптического прицела. Слушал с глубоким интересом. Присмирев, попросил:
— Вы бы ребятам обо всем этом рассказали. Очень даже полезные сведения.
С каждым днем Бубякин открывал в новичке всё новые и новые качества. Оказывается, он боксер. Стреляет метко, хоть и не по правилам. А в беге и в прыжках с ним тяжеловесному Бубякину вообще невозможно состязаться. Даже в теории взрывного дела он, оказывается, разбирается. Кроме того, Дягилев знал много такого, о чем Бубякин не имел даже смутного представления. Например, теория относительности, теория вероятностей, строение вещества. Когда Дягилева просили, он охотно рассказывал обо всех этих замысловатых вещах. И если матрос пытался вставить замечание, привлечь внимание к себе, грубо обрывали:
— Дай послушать умного человека.
Самое страшное заключалось в том, что к разглагольствованиям Дягилева прислушивалась даже Черемных. Спорила с ним, горячилась. А он все так же загадочно улыбался. Потом они спорили, уединившись. И матрос Бубякин с тоской думал: зачем людям знать, есть ли жизнь на других планетах и как устроено вещество? Так ли уж это важно сейчас, когда земля горит под ногами? Конечно, говорят, этот Дягилев из ученых, кандидат каких-то там наук. Имея за плечами шесть классов, с ним трудно тягаться. Убей Бубякин хоть сотню фашистских асов, Наташа все равно будет слушать Дягилева, а не его. Ежели бы Бубякину образование, тогда бы еще посмотрели, кто умеет лучше рассуждать про теорию…
Разве не он, Бубякин, подстрелил фашистского аса? Он смел, находчив, обладает смекалкой, физически вынослив…
Но матрос понимал, что всеми этими воинскими качествами можно порадовать начальника штаба Гуменника, а не девушку. Он страдал. И ему представлялось по-своему уютное котельное отделение эсминца, куда он часто забредал, гудящие форсунки и боцман Лопатин, любящий изрекать цитаты из «Памятки котельному машинисту»: «Внимательно следи за бездымным горением в топке котла. Помни о том, что бездымность — это экономия мазута и скрытность продвижения корабля». Вернись он на флот, не пришлось бы терзаться глупой любовью…
Бездымность — экономия мазута… Это тебе не теория вероятностей!
Ушла с Дягилевым. Испытать его на «живучесть»… Вот и ухлопают вас по той самой теории вероятностей!
Бубякин заскрипел зубами.
— А ты, Бубякин, не скрегочи, — отозвался сосед Охрименко. — Плевать она на тебя хотела… Образованием не вышел!
Они брели, окутанные снежной пеленой. Перед башней Наташа остановилась, дернула Дягилева за рукав:
— Зайдем!
Возможно, ей хотелось передохнуть, перевести дыхание от колючего ветра. До рассвета было далеко, и они могли не спешить.
На головы осыпалась бахрома инея. В башне было глухо, как в колодце. Только вверху гудело на низкой ноте, тягуче, противно. В середине стояла треснувшая во всю длину чугунная колонна рефрактора. На полу валялись исковерканные части монтировки, пробитая осколками снарядов труба. Над головой снова полыхнуло зеленым. А потом сделалось еще темнее и неуютнее. Но в неверном зеленом свете Наташа успела разглядеть лицо своего спутника. Строго угловатое, желто-зеленое. Блеснули глаза под резкими дугами бровей. Горькая усмешка, зажатая в углах губ.
Кого он напоминает? Кого он напоминает?.. Ей захотелось вспомнить, кого же он напоминает в конце концов! И взгляд этих спокойных внимательных глаз. И в то же время в них есть что-то тревожащее, отчуждающее. Словно перед тобой существо совсем незнакомого мира. Ей захотелось говорить, говорить без умолку. Но она молчала.
— О чем вы думаете?
Наташа вздрогнула.
— Жутко здесь. Сто лет простояла эта башня. А теперь все выжгли, будто упал большой метеорит. Знаете… Где-то тут зарыт камень. А под ним — платиновая медаль и золоченая дощечка с именами тех, кто создал обсерваторию. Все, что осталось…
— Вы бывали здесь раньше?
— Я же говорила… Впрочем, собиралась сказать… Много раз. И в этой башне. Смотрели на звезды и читали стихи. Вам приходилось видеть развалины в пустыне? Саксаул, как обглоданная кость, и желтые стены, заметенные песками. В прошлом году весь наш факультет проходил практику в Средней Азии. А до этого я ездила к себе на родину, в тайгу. Слышали когда-нибудь о комете Назарина?
Дягилев пожал плечами. Нет, о такой комете он не слыхал. Он никогда не интересовался астрономией.
— Эту комету открыл один молодой астроном, мой друг. Он руководил нашими практическими занятиями по астрономии и геодезии. А теперь его, возможно, уже нет в живых… А комета вечно будет бороздить мировое пространство… Мы тогда сидели на балконе и читали стихи. Блока.
Опять наверху зажглась ракета, и Дягилев увидел густые, скошенные к вискам ресницы Наташи. И он невольно подумал, что если бы был художником, то обязательно нарисовал бы вот эту пустую башню, нацеленную в небо, треснувшую черную колонну, девушку со снайперской винтовкой, тоненькую девушку с такими большими печальными глазами, устремленными вверх…
— Вы его очень сильно любили? — спросил Николай каким-то чужим голосом.
Она не ответила. Может быть, ей представилась та, другая ночь, мирная, звездная, с таинственными шорохами и душными запахами прелой земли и весенней листвы. Серебристые купола башен с широко раскрытыми люками. Красивый юноша на фоне темного силуэта телескопа. Он читает стихи. Далекие галактики и его мягкий ласковый голос… И любовь тогда измерялась световыми годами, и все было необычно в ту ночь…
— Почему же — любила? — отозвалась она наконец. — Я люблю его и сейчас. Если даже он мертв. В последнее время он был занят изучением физических условий на Марсе. Он умел мечтать и в то же время оставаться трезвым, когда дело касалось научных фактов. Помню, он говорил: «Когда Мопассан грезит о гигантской бабочке, порхающей со звезды на звезду, я понимаю его. Но я знаю: Марс — это, наверно, безжизненная пустыня. Глупо думать, что его когда-нибудь населяли разумные существа. Я — человек фактов». Мне всегда казалось, что в нем заложен могучий дух. А вы любили кого-нибудь?
Дягилев смутился. Любил ли он? Да, что-то было похоже на любовь. Ему вспомнилась прошлая осень. Тогда они с математиком Мартином Лааром на каникулы уехали в Эстонию. Забирались в чащобу, охотились, скитались по болотам. С Линдой, сестрой Мартина, иногда брали рыбацкую лодку и уходили в море. Когда уставали руки, Линда, сильная, проворная, забирала у Николая весла. Он присаживался к рулю, видел распущенные, желтые, как янтарь, волосы, глаза каленой синевы, туго натянутый свитер с белой полосой на груди. Бил в лицо соленый ветер, мерцала сквозная синева. Линда пела на своем языке. В ней было что-то пружинистое, раздражающее. Желтым вечером они вытащили лодку на песок и пошли в дюны. Николай взял Линду за плечи и привлек к себе. Она легко высвободилась, отбежала на несколько шагов, показала красный узкий язык и скрылась среди песчаных бугров. К хижине он вернулся один. Здесь его уже поджидали Мартин и дед Юхан. Этим летом Лаар и Линда снова уехали к себе на родину. Вернуться они не успели. Теперь там немцы. Что сталось с Мартином, Линдой, дедом Юханом?..
— Почему это так, — сказал он, — любимым мы читаем Блока? Ведь, в сущности, Блок — трудный для восприятия поэт. Нюансы. Может быть, трудный только для меня? Я ведь больше привык к языку формул, к математической логике. А поэзия апеллирует главным образом к чувству.
— Я так и не могла дознаться, чем вы занимались там, в своей лаборатории. Опыты? Сталкивали лбами электроны и протоны?
Он усмехнулся.
— В основном сталкивались лбами с профессором Суровцевым, нашим руководителем. Упрямый старик. Мы проектировали большую машину. А теперь он не пожелал эвакуироваться. Остался в лаборатории. Вывезти оборудование не успели. Ну, он и остался со своим лаборантом Карлом. Другие сотрудники ушли на фронт.
— Блока я понимаю. Не разумом, а сердцем. Помните это:
И еще мне нравятся стихи Лермонтова. «Демон».
— У вас склонность к мистицизму?
— Не выдумывайте! Говорят, будто Лермонтов был религиозен, а я не верю. Человек, написавший «Демона» и «Героя нашего времени», думаю, не верил ни в бога, ни в черта. Гордость духа байроновская, а вернее, наша, славянская. Ни от кого столько не доставалось богу и его присным, как от русского мужика-матерщинника.
Он усмехнулся.
— Первоначально ругательства играли роль заклинаний. Когда долго не было дождя, мужик поднимался на бугор и, потрясая кулаками, начинал выкрикивать свое мнение о боге и его матушке, ожидая громов и молний на себя.
— Вы мастер сочинять. Ничего такого не было. Но объясните: почему первая фашистская бомба упала в Ленинграде, в сквере, рядом с бюстом Лермонтова? Говорят, осколок вошел в левый и вышел в правый висок. Еще одна дуэль?
— Да, это символично. Вандалы всегда начинают с уничтожения людей искусства и литературы, их творений. Ведь они — самые бесстрашные обличители варварства. Я хотел бы после войны встретиться с вами именно в Ленинграде. Ну, у сфинксов или у Ростральных колонн. Или на одной из аллей Летнего сада.
— Вы угадали. Пространство между двумя сфинксами — мое любимое. Да, да, самое любимое. Удивительное дело: когда я впервые попала в Ленинград, то показалось, будто раньше жила здесь. Хотя ничего подобного не могло быть. Без подсказки знала, где искать Летний сад, стрелку Васильевского острова, как попасть на Петроградскую сторону. Все, все знала. А у вас есть любимое место в Ленинграде? Ну, куда вы всегда приходите в свободные часы?
Он задумался:
— Мне нравилось ходить по набережным. Я их все исходил.
— А я, как заводная, вышагивала от одного сфинкса к другому. Особенно перед экзаменами. Говорят, это настоящие сфинксы, их привезли из Египта.
— Совершенно верно. Они украшали заупокойный храм фараона Аменхотепа Третьего.
— Вид сфинксов всегда как-то успокаивал меня. Начинала думать о вечности, и мелочи жизни, неприятности отступали на второй план. Ведь неприятности, даже самые крупные, отступают перед вечностью.
— У вас случались неприятности?
— Ну, этого добра всегда хоть отбавляй. Только у меня с самого начала не все как у людей. Якут Данила объяснил, что по ихнему старому календарю я родилась в год Змеи или Скорпиона, не помню уже точно.
Он заинтересовался:
— Что вы имеете в виду, когда утверждаете, что у вас все не как у людей?
— Ну хотя бы этот алмаз… Думаете, ради красного словца тогда говорила об алмазе, чтоб повеселить солдат?
Для них сказка, да и только. Да и кто из них видел хоть раз в жизни алмаз? Вы, к примеру, видели?
Дягилев как-то неопределенно хмыкнул:
— Не приходилось. Я вырос в обыкновенной рабочей семье, родом из Саратова. У нас там с алмазами туго. Не то что у вас в Оймяконе.
— Опять поддразниваете? — рассердилась она. — Так вот знайте: все, что расскажу, — сущая правда. В детстве я встретила необыкновенного человека. Геолога Ивана Григорьевича Теплухина. Иногда я думаю: а что, если бы встречи не было? Жизнь, наверное, сложилась бы совсем по-другому. Так бы и осталась в поселке своем. А поселок наш, как уже говорила, находится километрах в шестистах от Оймякона.
В тех краях в двадцатые годы было почище, чем во всех джек-лондоновских клондайках. Мало кто знает, что, когда открыли золото на незаметном ключе, туда ринулись тысячи вольностарателей. Пробирались по пояс в снегу, тянули за собой санки с провизией, мерли от голода и цинги. Шли через тайгу и зыбучие мари. В 1925 году все прииски были объявлены предприятиями всесоюзного значения. Вот тогда-то и послали в тот поселок моего отца и мою мать — оба были техниками-геологами. Мать очень скоро возненавидела золото. Отец сделал ей кольцо из бронзы. Я храню его. Бронза в наших местах считается символом верности. Тоже ненавижу золото. Наблюдала, как алчно загораются глаза старателей, когда они смотрят на дно лотка, где в черном шлихе блестят золотые крупинки. До сих пор в ушах звенят кайлы, которыми били по вечной мерзлоте. Якутия… В наших местах — невысокие оголенные горы, печальные, безжизненные. В них навсегда застыла первозданная унылость. Я почему-то побаивалась этих пологих бледно-коричневых холмов, они отделяли наш поселок от остального большого мира, словно бы стерегли. Зверские морозы. Полюс холода, одним словом. Представьте себе несколько бревенчатых домов, стоящих вразброс. Дома, амбары, юрты якутов. Здесь был прииск, но порода оказалась бедной, прииск закрыли, приискатели разбрелись кто куда. А мой отец, техник-геолог, остался. Вообще, когда мать умерла, он сделался вроде как бы не в себе, не хотел никуда уезжать от ее могилы. Я мать помню плохо. Моей нянькой, по сути, был старый якут Данила, юрта которого стояла рядом с нашей избой. Когда отец уходил промышлять белку, Данила присматривал за мной. Я хорошо помню его юрту. Камелек с широкой прямой трубой, выходящей наружу, лавки, устланные оленьими шкурами. У себя дома мы тоже спали на таких лавках — оронах. В свое время Данила был приискателем. По укоренившейся привычке он иногда совершал на своем олене поездки в верховье реки, где у него была припрятана бутара — ящик для промывки золота. Он был убежден, что на галечниковых косах должно прятаться золото, но намыть так ничего и не удавалось.
Данила знал много якутских сказок, по-русски он говорил хорошо, и, собственно, я воспитывалась на якутском фольклоре, моими героями были Чаачахаан и Ала-Могус. Чаачахаан — хитрый старик, а Ала-Могус — чудовище, пожирающее всех. Мне особенно нравилась сказка про Парня-сироту, которого унес Парень-вихрь. Парень-вихрь все ключи от своих амбаров доверил Парню-сироте. Кроме одного. Когда Вихрь отлучился, Парень-сирота взял запретный ключ. В запретном амбаре стоял серебряный гроб, а в гробу — девушка невероятной красоты, которая сразу же ожила. А потом, разумеется, вышла замуж за Парня-сироту. Она оказалась царской дочкой. И все в таком духе. Из своих дальних поездок Данила привозил мне прозрачные топазики, фиолетовые аметисты, слоеные агаты, кристаллы дымчатого кварца, золотистого до черноты. Было у меня гнездо темно-красных гранатов в темно-серой зернистой породе. Особенно полюбился голубоватый камень, который тлел на солнце всеми цветами радуги. Я могла забавляться им часами. Думаю, это был волшебный кристалл. Когда я вглядывалась в его глубины, то видела дальние страны, пальмы, берег океана с бесконечным песчаным пляжем или же лица людей. Я грезила наяву. О дальних странах и городах иногда рассказывал отец. Теперь я понимаю: он был романтиком. Мечтал открыть золотую жилу, чтоб загудели наши малолюдные места. Наверное, он был честолюбивым, так как мечтал о большой славе. А возможно, ему хотелось, чтобы моя мать гордилась им. Ведь он любил ее без памяти. Он был напичкан всякого рода возвышенными афоризмами и пытался втолковать их сокровенный смысл мне. Ах да, о голубом камне… Этот камень сыграл особую роль в моей жизни. Не будь камня, возможно, я не потеряла бы отца, не оказалась бы в Ленинграде и, конечно же, не встретила бы вас. Судьба человека подчас зависит от каких-то, можно сказать, нелепых случайностей. На уроках химии нам говорили о хаотическом, броуновском движении частиц. Так и судьба людей заполнена часто хаосом, и куда тебя вынесет, не знает никто.
Вот вы всякий раз ополчаетесь против всего, что мешает людям жить крупно. Вы хотите, чтоб все всегда жили под высоким напряжением. Но всем ли по плечу подобная ноша? А иногда случай вмешивается в нашу жизнь, может вознести или раздавить, как букашку. Раньше я не придавала значения случайностям, а теперь прониклась к ним почтением.
Поделиться книгой: