Перстень вьюги

Он был у самой воды, когда до него долетел чей-то возглас:

— Корабль!

Бубякин обернулся. К берегу на всех парах шел спасатель. Василий видел его голубой флаг.

— Наши! — закричал он во всю силу легких. — Держись, братва!

И рухнул на камни, скошенный пулей.

ПУЛКОВСКИЙ МЕРИДИАН

Было что-то неправдоподобное, почти фантастическое во всем: черное небо с редкими холодно мерцающими звездами, летучий снег и молчаливые руины обсерватории. Поломанные, расклеванные снарядами купола, скрюченные железные прутья и рваные дыры в стенах. В вышине вспыхнула ракета. Окинула мутноватым зеленым глазом равнину, и затем расколотое небо вновь медленно сошлось.

Матрос Бубякин долго следил за двумя фигурками в маскировочных халатах, то выныривающими из густой клубящейся мглы, то вновь пропадающими в снежной круговерти, потом зло ударил себя кулаком по лбу, повернулся и вошел в землянку. Его обдало тяжелым теплом, знакомыми запахами махорки, несвежих портянок и горелой картошки. Снайперы спали. Сняв полушубок, Бубякин шумно вздохнул, выругался и улегся на жесткие нары. Он лежал в каком-то оцепенении и все думал о тех двоих, что ушли в ночную белесую муть. Да, он пытался их отговорить. Но она сощурилась этак презрительно и сказала:

— У тебя, Бубякин, сердце как сейсмограф. «Чует мое сердце»… — передразнила она. — Была у нас в поселке бабка Маланья. Тоже наподобие тебя пророчествовала. — И добавила резко — Прекратить разговоры! Пойдет Дягилев. Пора испытать его на деле.

И они ушли. Ушли к подбитому немецкому танку на ничейной полосе, будут сидеть до утра, а возможно, день, два, пока не покажется противник. Опытный снайпер в подбитый танк не полезет. Но у Наташи Черемных своя теория: «Эта истина известна и фашисту. Пусть думает, что мы не полезем. А мы все-таки полезем…» Правда, ей не раз удавалось обвести вокруг пальца вражеских снайперов. Слава о Наташе Черемных шла по всему фронту, о ней писали в газетах, в Ленинграде на стенах домов были наклеены листовки с ее портретами. Ее имя упоминалось наряду с именами прославленных снайперов Смолячкова и Петра Лабутина.

Бубякин был жестоко и ревниво влюблен в свою начальницу лейтенанта Черемных. Но это чувство он бдительно оберегал от постороннего глаза, и никто ни о чем не догадывался. Даже сама Черемных. С некоторых пор сделалось потребностью вспоминать, когда впервые услышал о ней, как они встретились, искать многозначительность в обыкновенных ее словах. Пока живешь, кажется, что так и нужно и никакой системы в этом нет. Но стоит оглянуться на прошлое — и невольно оно приобретает некую стройность. Будто и не могло случиться по-другому.

События в бухте Синимяэд казались Бубякину далеким сном. Как будто и не с ним все происходило. А ведь с тех пор не прошло и полугода. Был госпиталь в Таллине. Был госпиталь в Ленинграде. Одна пуля застряла возле шейного позвонка — ее извлекли. А потом вытаскивали осколки отовсюду. И хотя Бубякин чувствовал себя выздоровевшим, из госпиталя не выписывали. Это был общий госпиталь в Ленинграде, на улице Льва Толстого. Тут оказалось свободное место. Знакомых моряков Василий не обнаружил и заскучал. Он пытался навести справки о Кешке Макухине, об его подводной лодке, но ответа так и не получил. Потому сделал вывод: Кешка погиб. Совсем погрустнел, даже стал отказываться от пищи. Письмо Кати Твердохлебовой чудом уцелело. Портсигар оказался водонепроницаемым.

После долгих колебаний Василий вскрыл конверт. Катя писала Кешке: «Я вышла замуж за известного тебе Павла Неганова. Прошу больше не писать мне». Письмецо выпало из рук Василия. Он не находил себе места от возмущения. И хотя знал, что Катя не любила Кешку, ее поступок казался ему вероломством, почти предательством. Они тут проливают кровь за Родину, а Катя устраивает свои любовные дела…

Он хорошо знал этого Неганова, прыщеватого худосочного парня, которого-то и на военную службу не взяли из-за плоскостопия. Что она нашла в нем?

Бубякин невыносимо страдал, и это были душевные страдания. Он надоел врачам и начальнику госпиталя, требуя отправки на фронт. На любой — морской или сухопутный, — не все ли равно, где бить врага?

Обстановка сложилась так, что осенью его срочно выписали и направили на лидер «Ленинград». Но и тут ему не повезло.

Он хорошо запомнил тот день. Холодный дождь хлестал по лицу. Василий с изумлением наблюдал, как матросы торопливо сбегают по трапу и покидают корабль.

— Братишки, куда вы? — крикнул Василий.

Но ему не отвечали. Наконец кто-то объяснил: большая часть личного состава лидера уходит на сухопутье, чтобы влиться в бригады морской пехоты. Со стороны Стрельни, Урицкого, Петергофа доносился орудийный гул. Там был враг. Он был повсюду — от Финского залива до Ладожского озера.

Бубякин поднялся на палубу лидера и робко подошел к старшине второй статьи, который, болезненно сощурив глаза, следил за тем, как его товарищи в полном боевом снаряжении покидают корабль.

Тучи опустились низко-низко, почти цеплялись за мачты. Каменные дома, затянутые сеткой дождя, выстроились вдоль набережной. Вдалеке из тумана неясно проступал шпиль Петропавловской крепости.

— А мне куда? — спросил Василий у старшины.

Мельком взглянув на документы, старшина сказал:

— Раз тебя направили к нам, будешь здесь! Значит, Василий Бубякин? Очень приятно. Будем знакомы: я тоже Василий. Василий Кузнецов. А этот парень — Мамед Рашидов. Будем считать, что мы и есть главная ударная сила лидера. Лучшие ребята ушли…

Он махнул рукой и замолчал. Круглолицый черноглазый Мамед понравился Бубякину.

— Когда война, — всюду можно воевать, — сказал он весело. — Зачем огорчаться?

Да, на лидере Бубякин крепко сдружился с этими двоими. Оба были из Баку и охотно рассказывали об удивительном городе, о голубом Каспии, о дворце Ширваншахов. Как выяснилось, они все трое дрались за Таллин, потом за Ораниенбаум. Было что вспомнить.

Но вскоре и Мамеда отправили на сухопутный фронт.

— Я тоже просился, а капитан-лейтенант Нефедов не пускает, — с плохо скрытым раздражением сказал Кузнецов.

— Правильно решил капитан-лейтенант, — отозвался Мамед. — Я уйду, ты уйдешь. Кто останется? Вы с Бубякиным нам помогать будете.

Мамед ушел. Василий видел, как на берегу Рашидов остановился, приложил руку к бескозырке, а потом круто повернулся и стал в строй.

Подошел капитан-лейтенант Нефедов, строгий, немногословный, сказал сухо:

— Соберите свой расчет.

А Бубякина включили в этот расчет, он стал артиллеристом. Когда расчет был выстроен, Нефедов произнес с торжественными нотками в голосе:

— Поздравляю вас, товарищи, с большой победой. Только что получено сообщение из штаба морской обороны: сегодня, во время налета фашистской авиации на Кронштадт, нашей морской зенитной артиллерией сбито семьдесят пять самолетов из двухсот, принимавших участие в налете! Ленинградцы называют нас, артиллеристов, огневым щитом Ленинграда…

Краткое сообщение всех воодушевило, Бубякин прямо-таки пришел в восторг.

В те осенние дни противник не раз пытался накрыть лидер своими снарядами.

Корабль вздрагивал от близких разрывов и поспешно отходил на новую позицию. Узкая полоска Невы. Тесно, не развернуться. Где он, морской причал?! А до противника всего семь-восемь километров. Фашисты подтягивали всё новые и новые батареи к берегу. Штаб дал лидеру задание: огневым налетом уничтожить батареи врага!

День выдался хмурый, ветреный. С неба сыпалась колючая снежная крупа. Матросы дыханием согревали озябшие, покрасневшие руки. Капитан-лейтенант Нефедов отдал приказ орудийному расчету открыть огонь по вражеским позициям.

Кузнецов и Бубякин только ждали этого приказа. Там, на берегу, за каждую пядь земли дрались друзья, а корабль за последние дни не сделал ни одного выстрела.

Бубякин залюбовался рослым, красивым Кузнецовым. Один вид его успокаивал матросов.

— Ну, тезка, начнем! — сказал Кузнецов Бубякину.

Ухнул первый залп. Тугой воздух ударил в уши. Залпы гремели один за другим. Ожил берег, завязалась артиллерийская дуэль.

Где-то высоко над головой с тонким звоном пронесся снаряд. Другой разорвался у самого борта. Упал установщик прицела Сизов. Палуба окрасилась кровью. Санитары унесли его.

Бой продолжался. Но и Кузнецов, и Бубякин понимали, что фашистам удалось засечь корабль. Ясно было и другое: артиллерия лидера била метко — батареи противника стали понемногу смолкать.

«Кажется, все идет к концу…» — отметил про себя Бубякин.

Внезапно появился новый звук. Авиация! Авиации Бубякин побаивался. Сейчас творится то же самое, что было тогда неподалеку от бухты Синимяэд…

Он не ошибся. Вражеские самолеты с воем проносились над морем. Вновь ожили батареи на берегу. Корабль лавировал, стремясь уклониться от прямых попаданий снарядов.

Брызнуло пламя. Бубякин не сразу понял, что произошло. Он увидел, как Кузнецов схватился обеими руками за живот, присел и упал на палубу. Бубякин подбежал к нему.

— Вася, друг, что с тобой… обопрись…

— Марш к орудию! — закричал Кузнецов.

Бубякин повиновался, кинулся к орудию. И не заметил, как от раскаленных осколков загорелся мешочек с пороховым зарядом. А тут же, рядом, лежали приготовленные к стрельбе снаряды.

Не видел Бубякин и того, как истекающий кровью Кузнецов подполз к горящему заряду и руками прижал его к груди, стараясь задушить пламя. Кожа на руках мгновенно почернела, стала лопаться. Задымился бушлат.

Кузнецов подполз к борту. Позади оставался кровавый след. Последним рывком Кузнецов швырнул за борт горящий заряд и замер. Навсегда.

Вот тогда-то Бубякина здорово гвоздануло. Осколки впились в тело, и он грохнулся на палубу. Пришел в себя в перевязочной. Здесь увидел Кузнецова. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, неживой. Вокруг стояли матросы. Они сняли бескозырки.

Так Бубякин потерял еще одного друга. А его самого снова отправили в морской госпиталь. Здесь он провалялся недолго. Едва начал ходить, как выписали и направили в Пулково. Что такое Пулково, он знал понаслышке. Обсерватория, меридиан… Фашисты бросили на Ленинград триста тысяч отборных войск, тысячи танков, орудий и самолетов. Огненное кольцо, сжимавшее город, становилось все уже и уже. Пулковский рубеж был лишь звеном в цепи других рубежей обороны: Лигово, Кискино, Верхнее Койрово. Еще имелись районы Московской Славянин, Шушар, Колпина. Бубякин удивился, как близко проходит Пулковский рубеж от Ленинграда: отсюда были хорошо видны Адмиралтейская игла и купол Исаакиевского собора. Собственно, никаких высот Василий не увидел: длинная гряда, вернее, три слившихся воедино холма. Главный холм, как ему объяснили, поднимается над уровнем моря всего на семьдесят пять метров. Тут-то, на этом холме, и находилась знаменитая обсерватория. На юге виднелись Кавелахтские и Дудергофские высоты с Вороньей горой, поросшей лесом. Оттуда беспрестанно садили по Пулкову батареи противника. Над Красным Селом поднимались клубы густого дыма — там горели дома.

Бубякин уже слышал о недавней схватке с врагом группы комендоров морских орудий у Глиняной горки. На них напали фашистские автоматчики. Моряки сцепились с ними в рукопашную, передушили по одному. Комендоров поддержали ополченцы. Молодцы ребята! Как жаль, что тогда с вами не было Бубякина… Но и к комендорам его не послали. Не послали и в 7-ю морскую бригаду. Он даже был несколько озадачен. «Может, потому, что у меня лицо такое от ожогов?» — гадал он.

Впервые почувствовал себя бесконечно одиноким. Ни одного знакомого! В госпитале он со многими сдружился, у моряков расспрашивал, не знают ли о судьбе подводной лодки «Щ-305», не встречались ли с Иннокентием Макухиным. Все верил, все надеялся. Но никто ничего утешительного ему сказать не мог. Много нашего брата-морячка полегло и в Эстонии, и под Ленинградом… Иногда он доставал из портсигара последнее письмо Кати Твердохлебовой Иннокентию и тупо перечитывал его. Прежней злости на Катю не было. Ладно, живите счастливо… Должен же кто-то добывать сейчас руду. Руда очень нужна. А какой вояка из того же Пашки Неганова? Плоскостопие да и худосочный парень-то, чего нашла в нем Катя? Значит, Иннокентию не судьба…

Эх, встретить хотя бы одного знакомого!

Знакомого не встретил. Наверное, с подводной лодки так никто и не спасся тогда.

Горячее было время, горячее. Только за один месяц фашистские самолеты сбросили на Ленинград почти пятьдесят тысяч зажигательных бомб и тысячу фугасных. Люди не успевали тушить пожары. Гитлер решил сровнять Ленинград с землей, а население уничтожить.

Враг вплотную подошел к Пулковским высотам. Дивизия народного ополчения, оборонявшая высоты, обливалась кровью. Спешно прибывали добровольцы из Выборгского, Дзержинского, Василеостровского и других районов Ленинграда.

Командир дивизии генерал-майор Зайцев и комиссар Смирнов, конечно, жалели интеллигентный люд, старались использовать на подсобных работах, но добровольцам такое отношение казалось чуть ли не оскорбительным, и каждый из них жестоко отстаивал свои права на передовую. В числе этих интеллигентов был и некий Дягилев, с которым бывалому моряку пришлось вскоре познакомиться.

Здесь, на Пулковских высотах, начальник штаба майор Гуменник небрежно перелистал его документы, несколько минут разглядывал Бубякина красными от бессонницы глазами, потом сказал озабоченно:

— Куда же определить тебя, морячок? Сибиряк. На медведя небось хаживал?

— Было дело. На берлогу — это мы запросто…

— А как это вы берлогу обнаруживаете? — неожиданно заинтересовался майор.

— Так то проще пареной репы. У нас в Сибири сугробы — метром меряй. Идешь, скажем, на лыжах по тайге. Мороз градусов пятьдесят. Глядь, а из снежной отдушины валит пар. То она и есть, милая. Медведь — зверь беспокойный…

— Ну, а кем работал до призыва?

— Всяко. Был одно время кладовщиком на складе взрывчатых материалов. О Заярском руднике, наверное, слыхали. На том руднике мою карьеру погубила самая обыкновенная полевая мышь. Я с детства тех мышей боюсь — пужаный, значит. Ну, мышка пробралась в склад, залезла в мой сапог. Стал я натягивать сапог. Голенище узкое. До половины натянул. Тут мышка заволновалась, стала подпрыгивать. Заорал я благим матом, упал, стал по полу кататься. Прибежала охрана. Начальник склада на меня волком смотрит: «Что же это, говорит, вы мышей среди динамитов развели? А если эта тварь в ящик с детонаторами заберется? Взлетит все имущество вместе с вами на воздух… Приказываю переловить мышей!» — «Наймите себе кота, отвечаю, а я мышей ловить отказываюсь. В молотобойцы уйду…» И ушел.

Гуменник хохотал до слез.

— Уморил, морячок. А что, если направить тебя к Черемных? Она девушка с понятием, тоже сибирячка. Найдете общий язык. А впрочем…

Майор нажал на кнопку зуммера телефона:

— Пятый. Пятый? Черемных к Третьему!

Через несколько минут в штабную землянку вошла девушка в короткой, ладно пригнанной по фигуре шинели. Ее сердитые черные глаза без интереса скользнули по лицу Бубякина, и неожиданно он показался себе удивительно нескладным, чересчур высоким, сгорбился, втянул голову в плечи. Так вот она какая, Черемных! Тонкое смуглое лицо с косыми жесткими бровями, слегка вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под кубанки, запекшиеся от ветра губы.

— Молотобойцем работали? — внезапно обратилась она к Бубякину.

Потрясенный такой проницательностью, он пробормотал:

— Так точно.

— Об этом не трудно догадаться. Не возьму я его, товарищ майор.

— Почему же?

— Вы знаете, почему бог сделал слона серым?

Глаза Гуменника блеснули недобрым огоньком, он поднялся, схватившись веснушчатыми руками за край стола.

— А я вас и не спрашиваю, товарищ лейтенант! Возьму — не возьму… Вы мне эти штучки бросьте. Вас, если хотите, за глаза величают «еловой шишкой». Забирайте человека!

Бубякин решил тогда, что пора вмешаться:

— Я не навязываюсь. Рост у меня — в самом деле сплошная демаскировка. Кроме того, просился в 7-ю морскую бригаду, к своим, а меня сунули сюда.

Начальник штаба взревел:

— Вы мне здесь базар не устраивайте! Вон отсюда…

Черемных схватила Бубякина за локоть, и они побежали к двери. Оглянувшись на ходу, Бубякин увидел, как начальник штаба беззвучно смеется. Он даже успел подмигнуть: держись, мол, морячок! Очутившись на воздухе, они остановились, перевели дыхание. Черемных расхохоталась:

— Ну как? Хорош. Нечего сказать. Одним словом, гуменник. Знаете такую птицу?

— Знаю. Крупный гусь с черным клювом и ярко-желтой перевязью.

— Ладно, давайте знакомиться…

В тот же день батальон немцев перешел в атаку на высоту Глиняную, где размещалась школа снайперов, и матросу Бубякину пришлось сразу же взять винтовку в руки. Когда враг отошел, Наташа сказала:

— Каждый день такое. Привыкайте. На первый раз держались неплохо.

Это была не похвала. Это была оценка поведения человека. И ничего больше. Деловитый будничный тон.

Очень часто Бубякин смотрел на смуглый лоб Наташи и удивлялся: откуда в этой девушке глубокое знание такого сурового, не женского дела, как война? Черемных сама выискивала и подготавливала для учеников новые позиции, изучала расположение огневых точек и блиндажей противника, следила, когда немецкие солдаты пробираются за обедом, сменяют посты. Как только начинался артиллерийский обстрел, она вместе со своими «гусятами» (как она называла учеников) искусно переходила на запасные позиции, чтобы сразу же после прекращения огня снова выдвинуться на самый передний край. Снайперское правило — все вокруг видеть, а самому оставаться незамеченным — не было новинкой для Бубякина. Он считал себя прирожденным стрелком. Но вскоре понял, что это не так. Снайперская винтовка, как это ни странно, оказалась тяжеловатой для его рук. Особенно при стрельбе навскидку. Пришлось тренироваться. А хрупкая на вид Черемных была неутомимой, без особого напряжения стреляла и навскидку, и стоя, и с колена. Это не могло не удивлять.

К Бубякину Наташа относилась ровно, без насмешек. Просто он был для нее одним из многих. Матрос лез из кожи, чтобы отличиться, напрашивался на самые рискованные задания, пытался поразить хорошим знанием местности и даже придумал особую движущуюся мишень для тренировок. Но Черемных принимала все это как само собой разумеющееся. Кому же, если не сибиряку, отличаться!..

Реванш Бубякин брал по вечерам в землянке. Рассказывал сибирские и морские истории. Слушали его с раскрытыми ртами. Врал он немилосердно и не обижался, когда не верили.

— У нас в Сибири миллион больше, миллион меньше — не имеет значения. Сопки до неба. Деревья — во! Рыба — во! Медведи на балалайке играют.

Бубякин был всеобщим любимцем. Знал это и гордился. Даже Черемных смеялась вместе со всеми, когда он рассказывал свою путаную биографию. Биография состояла из ярких таежных эпизодов: «О том, как я был пасечником», «О том, как мы заблудились в горелой тайге», «О том, как я нашел золотой слиток и что из того вышло», «О том, как я попал в заколдованное место и напился живой воды».