Помоги проекту - поделись книгой:
– Во-первых, у нас нет ордера, – скучно сообщил комиссар. – И всё, что мы бы смогли, – вежливо, очень вежливо побеседовать с «золотым фазаном»[31], спасающим рейх в трудные времена перед великой победой. Ну а во-вторых, наш любитель переодеваний больше ни за кем не охотится: двадцатого апреля, когда американцы отметили день рождения фюрера бомбардировкой Берлина, ему оторвало ногу, – лежит в госпитале в коме и, похоже, больше не очухается, много крови потерял. Так что за Золушкой гонялся точно не он. Относительно трёх оставшихся… Вилли, алло! Ты меня слушаешь?
Хофштерн приложил палец к губам. Он напряжённо всматривался во тьму леса, вытянув вперёд шею и пригнув голову, – словно хищник, высматривающий добычу. Лютвиц замер. Спустя пару секунд из чащи донёсся слабый, часто повторяющийся, с трудом пробившийся сквозь гул канонады звук. Коллеги переглянулись.
Это кричала женщина.
Глава 8
Чужой
– Прошу прощения, герр шарфюрер! Можно вас на минуточку?
Сергей обернулся – чувствуя себя так, словно с него начали сдирать кожу. Перед ним стоял полицейский в солдатской каске и с бляхой на груди – тощий, осунувшийся шутце лет за пятьдесят. За плечом жалко болталась трофейная французская винтовка.
– Что вам нужно? – Он отвечал грубовато, как человек, которого отвлекают от дела.
Лицо шутце пошло красными пятнами, губы запрыгали. Он еле справлялся с волнением – даже забыл про нацистское приветствие, обязательное перед унтер-офицером.
– Тут плохо беременной женщине… нигде поблизости нет воды… сплошной хаос. А у вас фляга на ремне… Я останавливаю всех проходящих… извините ещё раз, пожалуйста.
Полицейский показал на подножие лестницы у серого здания с колоннами – театра или собора, Комаровский не разобрал. В Берлине, разумеется, он никогда не был, названий достопримечательностей не знал. На нижних ступеньках, обхватив обеими руками выпуклый живот, лежала девушка лет двадцати пяти: в дурацком белом пальто, не менее дурацкой, покрытой пылью шляпке и длинной чёрной юбке. Рядом, под присмотром старика с повязкой фольксштурма на рукаве, около тридцати старшеклассников копали продолговатую яму – траншею или противотанковый ров. Никто из школьников не плакал: они мрачно молчали, пересыпая землю небольшими горками. Все подчёркнуто не обращали внимания на большое, ветвистое дерево справа от дома с колоннами. Оно было увешано трупами, как рождественская ёлка игрушками. У каждого из мертвецов на спине приколота булавкой бумажка: «Я ПАНИКЁР!»
– Конечно, сейчас… – Сергей отстегнул от пояса флягу, подошёл к девушке. Опустился на одно колено, поддержал её голову рукой, поднёс горлышко к губам. Она глотала воду жадно, с закрытыми глазами, – за считаные секунды ёмкость наполовину опустела.
Беременная закашлялась, слегка сжав его ладонь.
– Спасибо, господин офицер, – сказала она. – Мне немного легче. Как дела на фронте?
– Отлично, – произнёс Сергей, скрипнув зубами. – Разве вы не видите, что мы побеждаем?
– Я не понимаю, почему не расстреливают «остарбайтеров». – Немка, вероятно, даже не слышала его ответа. – У меня работает девка с Украины, только вчера видела, как она улыбается. Причины абсолютно ясны. Позвонила в гестапо, там записали, но ещё никто не приехал. Герр шарфюрер, может, хоть вы сходите ко мне? Я назову вам мой адрес.
Комаровский механически начал завинчивать пробку фляги. Пространство перед глазами снова заволокло мутью, в самом центре тьмы вырисовывался череп с распущенными волосами. Он равнодушно подумал, что ему даже не хочется ударить немку. Плюнул бы просто в лицо, повернулся и ушёл. В феврале сорок четвёртого – через полгода, когда фрицев вышибли из Брянска, – ему пришло письмо от соседа… Жену Елену, оставшуюся под оккупацией с пятилетним сыном Володей, арестовали как члена семьи красноармейца и коммуниста. А в марте сорок второго, после подрыва партизанами бронемашины на окраине города, расстреляли в числе трёх сотен других заложников. Тела Лены с Володькой так и не нашли, их зарыли в огромных ямах в местечке Лесные Сараи у самого центра города. Уставшая от бесконечных убийств, пропитанная шнапсом и табаком зондеркоманда сбрасывала трупы в глубокие рвы – тысячи и тысячи безымянных людей. Через два года попробуй разбери, где там сейчас кто. Комаровский перечитал это письмо сто раз, а то и больше. Слёзы не шли, руки тряслись. Он отказывался верить: такого не может быть, Лена и Вовка живы. Запросил коменданта Брянска, получил ответ: «С глубоким прискорбием извещаем Вас, что Елена Николаевна Комаровская и Владимир Сергеевич Комаровский зверски убиты немецко-фашистскими захватчиками…» В эту ночь он понял, что не вернётся в Брянск. Никогда больше. Не сможет пройти по улицам, вспоминая – там он целовался с Еленой, тут пел песни с гостями после их свадьбы в столовой, а здесь по выходным гулял с маленьким Вовкой на руках. Пить не стал – знал, что водка от горя не помогает. На следующий день, как обычно, пошли за «языками», и Комаровский задушил обер-лейтенанта вермахта. Заметив бойцов, тот полез за пистолетом. Старлей сломал ему запястье (вылезла сахарно-белая кость), затем ударил головой в лицо и сомкнул руки на горле. Немец уже хрипел, страшно выкатив глаза, из ноздрей пошла кровь – а Сергей был не в силах оторваться, словно давний курильщик от папиросы. Никто из разведроты не помешал завершить дело (все знали, что случилось в Брянске). Хотя, конечно, офицер куда ценнее для допроса, чем попавший в засаду вместе с ним унтер из обозников, которого в итоге, заткнув рот кляпом, и притащили в расположение части. Вечером Комаровский с удивлением заметил: его «отпустило», жена и ребёнок больше не снились, он не просыпался посреди ночи, не сворачивал дрожащими пальцами «козью ножку» из самосада. Через три дня опять стало хуже – мёртвый сын во сне смеялся, тянул маленькие ручки. Вовку держала у груди оскаленная Лена – с чёрным, полусгнившим лицом. В ту же ночь, никого не предупреждая, он уполз на немецкие позиции и заколол в траншее ефрейтора, вышедшего из блиндажа по нужде. Такое стало нормой: он уже не мог без убийств. Когда части РККА вошли на территорию Германии, Сергей опасался, что не удержит себя в руках – будет стрелять во всех подряд, включая женщин и детей, как безымянный фриц (он часто виделся Комаровскому во сне – белозубый, довольный, обязательно с расстёгнутым воротником мундира), отправивший на тот свет его семью. Случилось иначе – Комаровский не реагировал, если подчинённые устраивали короткую расправу над взятыми в плен эсэсовцами, но гражданские его не волновали – кровь бросалась в голову лишь при виде людей в форме. Немцы, не успевшие сбежать из оставленных вермахтом городов, выглядели угодливо, вывешивали из окон белые тряпки, заискивающе улыбались, кто-то всегда указывал на дома партийных функционеров НСДАП, ожидая награды или другого поощрения.
Комаровский понимал последствия своего нынешнего выбора.
В части, скорее всего, полагали (особенно после обнаружения тела Курочкина): труп Сергея либо сбросили, как Настю, в тот же Тельтов-канал, либо взяли в плен и уволокли с собой. В последний месяц немцы, погрузившись в бешенство и истерику, пленных почти не брали… Хотя для офицера могли сделать исключение. Он отдавал себе отчёт, что сделал, решив преследовать убийцу Насти. Если уцелеет, события будут развиваться в двух направлениях. Ни одно не сулит ничего хорошего. Обвинят в дезертирстве – поставят к стенке по законам военного времени. Посчитают попавшим в плен – отправка в тыл, в фильтрационный лагерь: через неделю чёрных снов о жене и сыне он полезет в петлю. Выбравшись в форме шарфюрера из люка на немецкой стороне Берлина, Сергей обнаружил – местность вокруг пустынна: ни единого человека, лишь остовы сгоревших зданий… Он растерялся – что ему делать, куда идти? Патруль остановит для выяснения личности, а документов-то и нет. На каждом углу посты полевой жандармерии и одержимого шпиономанией фольксштурма, повсюду гитлерюгендовцы, готовые отбежать за угол и позвонить куда следует. «Алло, гестапо? Спешу доложить, тут чересчур подозрительный унтер-офицер». А ведь ублюдок где-то здесь, совсем рядом. Комаровский потратил несколько часов, бесцельно шатаясь по городу. Ему виделось трясущееся лицо убийцы, он слышал чмоканье пуль ППШ, ударивших в тело, и сердце терзалось злостью. Сам бы сейчас оторвал этой сволочи голову – посмотрим, как он тогда оживёт. Однако Настиного убийцы в поле зрения нет, зато его собственная жизнь может оборваться в любой момент. Шарфюрер без оружия и аусвайса рано или поздно привлечёт внимание немцев. А этого бы не хотелось. Он обязан поквитаться за Курочкина и Настю. Иначе нельзя.
Избегая смотреть на беременную, Сергей с трудом растянул губы в улыбке.
– Разумеется, уважаемая фрау. Но сначала мы с господином полицейским проверим один подвал – похоже, там прячется русский корректировщик. Надеюсь, вы не против?
У девушки судорожно дёрнулась щека.
– Хорошо, – устало произнесла она. – Но не думайте, что я забуду.
Комаровский поднялся, небрежно махнул рукой сотруднику полиции, как старший по званию, и сразу пошёл, обозначая, что проблема не терпит отлагательств. Придерживая тяжёлую винтовку, шутце засеменил следом. Он постоянно спотыкался в темноте о расколотые камни, взывая тихим, робким голосом:
– Господин шарфюрер, я на посту…
– Унтер-вахмистр, нам нужно заглянуть вон в тот подвал. Вы обязаны оказать мне помощь… я уже вызвал подкрепление. Возможно, это ошибка, но надо проверить.
– Так точно, слушаюсь.
«Они даже не вникают, в чём суть приказа, – мысленно усмехнулся Комаровский. – Привыкли не рассуждать. Убивать я его не стану, зачем? Небось учитель какой-нибудь или вроде того, форма болтается, как на вешалке, им в городе давно жрать нечего, винтарь еле тащит». Полицейский и верно с трудом передвигал ноги, не успевая за Сергеем… То и дело, вздыхая, поправлял оружие на плече – ремень, очевидно, сильно натёр ему кожу. Он подсвечивал дорогу карманным фонариком, но после утихшего дождя Берлин и так окрасился обширным розовым заревом пожаров.
– Прошу прощения, – бубнил шутце. – Не ел уже сутки… вчера нам выдали только сто граммов конской колбасы, и всё… Она солёная, хочется пить, а воды нет… Обещали консервов, португальских сардин, но в повозку попал русский снаряд. Господи, сухарь бы сейчас сжевал с радостью. Вообще, эта фрау права. Зачем мы содержим «остарбайтеров», военнопленных, мерзких евреев в лагерях? Они же каждый день требуют еду, жрут, как свиньи. Для чего кормить подобную шваль? Отправить всех на виселицу, чтобы не тратить патроны, а продукты отдать горожанам рейха. Я же прав?
– Несомненно, унтер-вахмистр, – сообщил Сергей замороженным голосом.
Под раскаты пушечного грома они завернули за угол. У входа в подвал скорчился, подогнув колени, мёртвый эсэсовец с залитым кровью лицом. В руке зажата «эрзац-граната»: кусок цемента с небольшим брикетом взрывчатки. Их раздавали всем защитникам города, хотя подобное устройство скорее убивало солдата, чем врагов. Лестница была частично разрушена и осыпалась – каблук полицейского подвернулся. Он свалился бы на спину, однако Комаровский участливо поддержал шутце под локоть.
– А где же русский? – удивился унтервахмистр, осматривая подвал.
– О, да прямо здесь… – ответил Сергей и ударил немца финкой в шею.
Он резко наклонил дёргающееся тело, чтобы на мундир не попала кровь. Чёрная форма, конечно, в этом смысле была идеальна, однако в последнее время в плен брали эсэсовцев, одетых в серо-зелёные или светло-серые кители. Подождав, пока шутце не умер, старший лейтенант поднял винтовку и посмотрел магазин. Пять патронов, всё замечательно. Проверив карманы покойного, он нашёл ещё одну обойму – и испытал восторг. На всякий случай забрал удостоверение сотрудника полиции. «Вот дурак, – подумал старлей беззлобно. – Держал бы язык свой поганый за зубами – жив бы остался». Лицо Елены с червями в глазницах исчезло, дымчатая муть рассеялась – ему стало легче дышать. На выходе из подвала Комаровский перетряс ещё и труп эсэсовца, но там ждало разочарование – оружия не было, в подсумках – ни единого патрона. «Эрзац-гранату» Сергей забирать не стал. Закинув винтовку за плечо, он направился назад. Площадь перед зданием с колоннами уже была переполнена ранеными солдатами вермахта, они лежали как на окровавленных скамейках, так и просто на мостовой. Перекрывая грохот взрывов, воздух наполняли вопли и стоны. Медсёстры, разрывая бинты зубами, накладывали жгуты. Сергей остановился, откровенно любуясь открывшимся зрелищем. Он не пытался заверить себя, что такие вещи ему якобы не нравятся.
– Герр шарфюрер! Это вы? А где же унтер-вахмистр? Почему у вас его оружие?
Блядь. Отвлёкся, забыл об осторожности. А эта дура набитая и рада орать на всю площадь. Сергей круто развернулся, двинувшись в другом направлении. Однако беременная не думала оставить его в покое, продолжая голосить:
– Вы куда? Что с полицейским? Господа! Обратите внимание! Фольксштурм, сюда!
Сергей убыстрил шаг, перешёл почти на бег. Оглянувшись, он краем глаза увидел, как лежащая на ступеньках дамочка указывала в его сторону мальчишке в форме гитлерюгенда. Тот вложил в рот свисток, послышалась истерическая трель. к парню тут же подскочил ровесник – маленького роста, вихрастый и болезненно худой.
«С этими я справлюсь. Но они позовут остальных».
Комаровский бежал, придерживая винтовку. Он и сам не помнил, как оказался среди деревьев – в небе, выглядывая из-за туч, тускло светила луна. Крики и свистки за спиной давно утихли. Под ногами скрипел гравий… Дорожки? Неподалёку блеснул пруд с остатками воды. Сапоги увязали в грязи после дождя. Так. Похоже на парк, но здоровущий – столько толстых стволов, и ёлки, и сосны, и даже дубы… Как их на дрова-то не срубили. Он остановился, стараясь отдышаться, протёр руки, шёпотом выругался. Отлично. Что дальше? Ладно. Он сейчас сядет здесь, отдохнёт и немного подумает.
Внезапно, не так уж далеко от него, раздался пронзительный вопль.
Так кричат женщины перед насильственной смертью – в жуткой истерике, в ужасе, уже не ожидая помощи. Особенно в тех случаях, когда страшно боятся убийцы.
«Уважаемый господин комиссар! В первую очередь разрешите попросить у вас прощения – за то, что я решился ещё раз обрисовать ситуацию с кровавой расправой на ферме Хинтеркайфек отдельным письмом на ваше имя. Как известно, 4 апреля сего года в здании фермы были найдены шесть трупов зверски убитых людей. Позволю напомнить их имена. Фермер Андреас Грубер, 63 лет от роду, его супруга Цецилия Грубер, 72 лет, их дочь Виктория Габриэль, 35 лет, её дети – Цецилия-младшая, 7 лет, и бедный малыш Йозеф, 2 лет, а также горничная Мария Баумгартнер, 44 лет. Должен подчеркнуть, эта семья не оставляла о себе лучших впечатлений. Общеизвестно, что фермер Грубер пользовался в округе (если не во всей Баварии) дурной славой по причине долгой кровосмесительной связи с собственной дочерью, он отбыл за столь мерзкие действия целый год на каторге, а его жена получила месяц тюрьмы за сокрытие разврата супруга. Виктория Габриэль после гибели на фронте её мужа (предположительного отца Цецилии-младшей) прослыла весьма ветреной особой – как свидетельствуют окрестные крестьяне, она часто меняла мужчин. В общем, к покойным с неприязнью относились многие жители соседних деревень. Четыре тела были обнаружены в сарае, ещё двое (прислуга и маленький мальчик) – в доме. Все погибшие лишены жизни острым громоздким предметом – это мог быть и небольшой топорик, и старинный меч… По крайней мере, выводы господ специалистов по конкретному поводу серьёзно разошлись. Отмечается, что семейство подверглось нападению неизвестного убийцы, когда готовилось ко сну, – покойные обнаружены в кальсонах и ночных рубашках, а бедняжка Йозеф был зарублен прямо в своей кроватке.
Господин сыщик Генрих Фогель составил определённое мнение.
Он считает – каждая жертва поодиночке вызывалась в сарай, где ей и наносился удар острым орудием по голове: погибших не притащили в роковое помещение, они пришли сами. Преступник обут в тяжёлые ботинки, оставившие чёткие отпечатки на земле, включая кровавые следы, – было видно, как он посещал сарай, детскую комнату и кухню. По предположению господина Фогеля, убийца тайно пробрался на чердак фермы неделю назад. Всё это время он жил там, оставаясь незамеченным и наблюдая за жизнью семьи, – мы нашли на верхней пристройке под крышей объедки и другой мусор, а также топчан для сна. У господина Фогеля отсутствуют версии, почему загадочный маньяк с неожиданной яростью расправился с Груберами и их служанкой, а уж особенно – с невинными детьми. Цецилии-младшей проломили череп несколькими ударами, разрезали шею, ребёнок истёк кровью. Двухлетнего Йозефа били с такой силой, что осколки костей разлетелись по всей комнате – словно видели в нём взрослого соперника. Удивительно, но монстр позаботился о животных – он лишь ударил собаку, но не стал убивать. Перед уходом засыпал вдоволь корма в хлев, дабы коровы и свиньи не голодали: такое не вяжется с жестокостью убийцы… Ненавидя людей, он обожает братьев наших меньших!
В то же время хочу известить вас о некоем несоответствии.
Наши коллеги из управления полиции города Ингольштадт настаивают на версии ограбления. По их мнению, опустившийся бродяга (каких достаточно скитается по дорогам Германии после неудачной войны) совершил расправу над несчастным семейством именно с целью завладения их денежными средствами. Смею вас заверить – эта точка зрения ошибочна. Все сбережения Андреаса Грубера, включая 1880 (одна тысяча восемьсот восемьдесят) золотых марок и облигации государственного займа, лежали на видном месте в комоде, а раскрытый кошелёк – на кровати: герр Грубер не доверял банкам и предпочитал хранить деньги дома. Золотые украшения жены и дочери также остались нетронутыми. Если довериться выводам полиции Ингольштадта, что убийца семейства Грубер являлся бездомным, не имеющим ни гроша за душой, было бы удивительным с его стороны отказаться от столь несметных сокровищ. Нет, более чем очевидно – ему не были нужны деньги. Душой палача Хинтеркайфека владела жажда убийства. Я не могу пока выяснить, знал ли монстр владельцев хозяйства раньше. Просто факт – он с неделю тайно наблюдал за их жизнью, оставаясь незамеченным, пока однажды ночью не прикончил всех. А дальше-то, уважаемый господин комиссар, ещё хуже. Ведь сей мясник после побоища прожил на ферме не менее двух дней. Следы крови и грязи показывают: он неоднократно приходил посмотреть на своих жертв, снова и снова. Даже обедал рядом с трупами – мы нашли засохшие объедки. Вы знаете, я сам родился в деревне и хорошо знаком с сельскими условиями. Однажды зимой к нам пробрался волк – молодой, голодный, отбившийся от стаи. Как выяснили потом по цепочкам следов на снегу бывалые охотники, он двое суток выжидал – кружил возле жилья, подходил совсем близко, высматривал. И вот, запомнив, во сколько крестьяне ложатся спать, лесной бандит проник в овчарню посреди ночи (когда сон людской особенно крепок), перерезав там двенадцать овец. Хищник наелся – и даже не убежал. Просто лёг спать среди растерзанных агнцев: находясь в сытой дрёме до полудня… пока мой отец не обнаружил «гостя» и не сходил за ружьём. Убийца на ферме – такой же волк. Он приговорил жертв к смерти и наслаждался мыслью – вот они ходят, улыбаются, ругаются, пьют свой утренний кофе, не ведая, что вскорости умрут. Приятно ощущать себя вершителем судеб… Захотел – убил, захотел – помиловал. Далее. Полиция Ингольштадта не отметила в отчёте – у каждого из погибших отсутствует во рту по переднему зубу. Подобные повреждения наводят меня на мысль: монстр на ферме намеренно взял части тел забитых им людей для своей мерзкой коллекции… и вполне возможно, он сделал это не в первый раз. Я распорядился поднять закрытые дела по всей Баварии, и волосы встали дыбом на голове. Архив бесстрастно свидетельствует: в крупных городах (Нюрнберг и Мюнхен) за последние три года зафиксированы случаи загадочной гибели в общей сложности восьми женщин различного возраста, от восемнадцати до сорока пяти лет. Лишены жизни ножом или топором, некоторые задушены их же чулками: кстати, у двух жертв на ферме тоже сохраняются следы асфиксии. Все преступления не раскрыты, и у полиции нет ни малейших предположений, кем мог быть покушавшийся. Убийства на ферме и в Мюнхене с Нюрнбергом тесно связывают три особенности: 1) мотивов для ограбления не было; 2) ценности и деньги остались на месте; 3) у мёртвых женщин удалён передний зуб. Исходя из всех приведённых выводов, я уверен – кровавое нападение на ферме Хинтеркайфек совершено серийным убийцей, давно терроризирующим Баварию.
Ну, и самое последнее предположение.
Я уже упомянул – Виктория Габриэль была замужем, и её первый супруг, отец Цецилии-младшей, Карл Габриэль, погиб во Франции 12 декабря 1914 года, через четыре дня после прибытия на фронт. Послав запрос на французское кладбище в Сен-Лоран-Бланжи, я получил ответ – ни на одном из надгробий имя покойного мужа Виктории не значится. Более того – согласно официальным данным, после боя у Арраса не найдено и тела этого немецкого солдата. Свидетельства о смерти Карла являются лишь устными, основаны на показаниях очевидцев, видевших его умирающим. Я распорядился сделать копии со свадебной фотографии Карла и Виктории и разослать по всем без исключения деревням Баварии. Хотя за сведения об убийце назначена государственная награда в 100 тысяч марок, я вынужден с горечью констатировать – расследование зашло в тупик. Прошло целых три месяца, а мы даже на сантиметр не продвинулись в отношении следа убийцы. Господин комиссар! Прошу вас продлить мою командировку в Хинтеркайфек ещё хотя бы на две недели. Мне кажется, я близок к тому, чтобы назвать личность убийцы. Остаюсь преданным службе, следователь по особым поручениям Максимилиан Шлиппенбах, управление города Мюнхена».
Резолюция сверху, с росчерком: «Поездку не продлять ввиду ограниченности финансовых возможностей для продолжения расследования. Отозвать»[32].
Глава 9
Белое
(
Оберштурмфюрер Альберт Рауфф не вошёл в подъезд первым – послал вперёд себя ефрейтора СС, рослого рыжего парня с густо усыпанным веснушками лицом. Русские находились совсем рядом: крупнокалиберные орудия били по импровизированным крепостям прямой наводкой, заставляя целые дома оседать и заваливаться набок. Вскинув шмайссер, ефрейтор скрылся внутри, через секунду донёсся крик: «Всё в порядке!» Второй подчинённый шагнул вслед за ним, Рауфф последовал третьим, осторожно укрываясь за их спинами: правильная тактика, офицер позади солдат – только у глупых большевиков командиры поднимают отряд в атаку. На четвёртом этаже рыжий роттенфюрер грубо и сильно забарабанил кулаком в дверь:
– Гестапо! Откройте немедленно!
Из недр квартиры донеслись звон посуды и хорошо слышимый шорох. Рауфф кивнул ефрейтору и вместе с другим «подшефным» отошёл в сторону. Рыжий дал короткую очередь из автомата – на месте замка образовалась дыра, взрывом разлетелись древесные щепки. Удар сапогом – все трое ворвались внутрь. Сжавшись на диване, на них в ужасе смотрели побледневшие, перепуганные насмерть люди – мужчина с женщиной лет шестидесяти и молодая блондинка в неуместном розовом платье. Сердце Рауффа захлестнули прекрасные чувства удава, на которого взирает кролик.
– Встать! – приказал Альберт.
Троица поспешно поднялась. Женщины, как по команде, заплакали.
– Как вы посмели… – прошипел Рауфф срывающимся голосом.
Не став продолжать, он кивнул ефрейтору. Тот прошёл через комнату с убогой, обшарпанной мебелью. Стуча в трухлявый пол подковами сапог, перегнулся в проём окна и вытянул, словно рыбацкую сеть, белую материю. Приблизившись к роттенфюреру, Рауфф вырвал у него застиранную простыню и с презрением швырнул под ноги.
– Что это такое?! Что это, я спрашиваю вас, такое?
Женщины продолжали громко рыдать. Мужчина, понурившись, молчал.
– Вешать? – скучным голосом спросил второй гестаповец – в чёрной форме. Через его левое плечо был перекинут толстый моток просмоленной морской верёвки.
С улицы громыхнуло, задребезжала посуда в шкафах.
– Не успеем, – мотнул головой Рауфф. – Разберёмся быстрее.
Он вновь обратил взор на затихшее семейство.
– Вы выкинули из окна белый флаг, – заявил Альберт. – Согласно приказу командующего обороной Берлина доктора Геббельса, совершившие акт предательства подлежат казни на месте, без суда. Сдаётесь на милость русских? Пообщаетесь с ними на том свете, господа.
– Да вы с ума сошли?! – побагровев лицом, обрёл наконец дар речи седовласый мужчина. – Мой сын в сорок третьем погиб на Восточном фронте за фюрера и тысячелетний рейх! А час назад мне пришлось сжечь его фотографии вот этими самыми руками! – Он затряс узловатыми пальцами перед лицом оберштурмфюрера. – Вы хоть понимаете, что сделают большевики, если узнают – здесь живут родители и сестра героя вермахта? Вы сами напали на Россию, вы говорили – это необходимо, нам нужно жизненное пространство для немецкой нации. И что происходит сейчас? Видите?!
Не отвечая, Рауфф скользнул взглядом по стене, где на обоях ярко выделялся светлый квадрат. «Вот же сволочи!» Размахнувшись, он неумело, но сильно ударил старика по лицу. Из носа хозяина квартиры заструилась кровь, капая на паркет. Стрельба с улицы усиливалась: оба гестаповца тревожно поглядывали на начальника.
– Да я вижу, вы даже портрет фюрера сняли, – прошипел Рауфф и расстегнул кобуру. – Тоже наверняка сожгли, вместе с фотографиями сына? Впрочем, можете не отвечать. Это куда хуже, чем белый флаг, – государственная измена, покушение на фигуру вождя империи. Боже, как я хочу вздёрнуть вас на балконе в назидание предателям… Но вам повезло, у меня физически нет времени. Да здравствует Великая Германия! Хайль Гитлер!
Вытащив парабеллум, он приставил ко лбу старика ствол и нажал на спусковой крючок. Кровь расплескалась по всей комнате мелкими брызгами – словно раздавили черешню. Женщины, обняв друг друга, уже не кричали – хрипели от ужаса. Тело убитого мягко сползло на пол. Оберштурмфюрер, не сдерживаясь, ударил мертвеца сапогом в лицо.
– А вы чего стоите? – прикрикнул он на ефрейтора. – Выполняйте приказ!
Тот послушно вскинул автомат и дал слева направо короткую очередь.
Перешагнув через трупы, все трое выбежали из подъезда и остолбенели – в двух сотнях метров разворачивался русский танк, «тридцатьчетвёрка» с красным знаменем на броне. Из-за пламени пожарищ на улице посветлело почти как днём – танкисты заметили троицу в чёрных мундирах. Не сговариваясь, Рауфф с подручными бросились к служебному «опель-капитану». Едва они завели мотор и рванули вперёд, танк повернул тупое пушечное рыло в их сторону. Взрыв ахнул на месте, где минутой раньше стоял автомобиль: заднее стекло пошло трещинами. Пулемётчик в танке открыл огонь – Альберт слышал ноющий свист пуль… Возьми русский чуть левее, тогда… Живот скрутило противным ощущением – страх и адреналин одновременно. Не так уж и быстро, объезжая воронки от бомб и снарядов, «опель-капитан» оторвался от преследования. «Мой бог, в отдельных местах фронт уже не существует, – холодея, подумал оберштурмфюрер. – Русские просто так идут по Берлину. Где именно их остановят? Жаль, не успели прикончить других паникёров в проклятом доме. Доктор Геббельс ведь ясно приказал: при наличии белого флага следует расстреливать всех жителей подъезда подряд – тех, которые вешали
– Куда прикажете ехать? – спросил рыжий за рулём – веснушки пятнами выделялись на побледневшем лице. – Обратно на Принц-Альбрехт-штрассе, в гестапо?
– Вы узнали, куда исчез Вольф Лютвиц? – опомнился Рауфф.
– Конечно, герр оберштурмфюрер. Секретарь сообщил: комиссар забрал подчинённого Хофштерна, и оба самовольно отправились в Тиргартен, прочёсывать парк на случай очередного нападения. Господин Лютвиц просил сопровождающих, хотя бы пару сотрудников «крипо». Но секретарь отказался звонить директору, всё равно кадров нет – неделю назад сняли с работы всех людей старше пятидесяти, дали винтовки, отправили сражаться с русскими.
– Останови машину… – внезапно потребовал Рауфф. – Сейчас же!
«Опель-капитан» буквально упёрся в баррикаду, на верхушке которой развевалось знамя со свастикой. Эсэсовец в запылённой форме, придерживая левой рукой обсыпанный кирпичной крошкой фаустпатрон, высунулся из укрытия и отсалютовал:
– Вам надо ехать дальше, герр оберштурмфюрер, – сказал он с явственным французским акцентом[34]. – По нашим расчётам, скоро начнётся артподготовка, а потом русские пойдут в наступление. Не знаю, надолго ли их сдержим, у меня тут пятьдесят человек.
…Альберт Рауфф не слышал его. В 1938 году, когда состоялся «аншлюс»[35] и родная Австрия упала в объятия Третьего рейха, он официально стал членом СС. Затем перешёл на работу в «Мёртвую голову» и довольно быстро сделал карьеру в охране концлагерей – они росли повсюду как грибы после дождя. Сначала туда слали коммунистов, потом свидетелей Иеговы и гомосексуалистов. Вскоре волной хлынули евреи, цыгане, после – советские военнопленные. Работы прибавилось, хотя и несложной – следи за электричеством, чтобы по проволоке шёл ток, командуй казнями раз в неделю и обеспечивай поиск с собаками сбежавших гефтлингов[36]. Орденов не получишь, зато служба вдали от фронта, сытный паёк, да и капиталец легко скопить, исправляя отчётность и подворовывая золотые зубы мёртвых заключённых. Этим не брезговали многие, включая офицеров выше Альберта по должности. За хищения могли посадить на гауптвахту, как коменданта концлагеря в польском Плашове Амона Гёта, а там и отдать под трибунал. Гёт сумел выпутаться, и Рауфф тоже верил в свою счастливую звезду. Однако он элементарно томился от тоски. Мечталось сделать карьеру, дослужиться как минимум до оберфюрера[37], а там… Было сладко и страшно подумать, что ТАМ, – сердце перехватывало. Сын обычного деревенского лавочника, и такой головокружительный взлёт. Едва выпал шанс, Рауфф лично возглавил поиски русских военнопленных, сбежавших в феврале сорок пятого, круглые сутки рыскал по снегам, своей рукой расстреливал беглецов и фотографировал для отчёта смёрзшиеся тела. Он поймал почти всех, и в рейхе это рвение оценили – Альфред получил назначение в штаб-квартиру гестапо, в Берлин. Господь наш, да неужели ты принёс рабу своему праздничный торт?! Рауфф приезжал на Принц-Альбрехт-штрассе раньше всех, спал по два часа в сутки, копался в бумагах, отыскивая врагов рейха, тщательно читал все доносы подряд: старушек, подростков и полусумасшедших дедов, помнивших ещё кайзера Вильгельма Первого. Напрасно. В гестапо сидели окаменевшие в креслах «свои люди» – да, шефу «конторы» Генриху Мюллеру были необходимы активные сотрудники, но… строго на определённых должностях. Возможности для быстрой карьеры отсутствовали, а ведь он уже не мальчик. Впрочем, Рауффу неоднократно передавали из расположенной в том же здании криминальной полиции: эх, им бы такого хваткого парня! Альберт представлял себя перед зеркалом с новенькими погонами гауптштурмфюрера, однако в «крипо» предупреждали: не раньше чем уволится Вольф Лютвиц. Комиссар бюро «вэбэ» после гибели жены и детей так и не пришёл в себя, часто являлся на работу в стельку пьяный – держали лишь из уважения к прошлым заслугам. Смертельный для семьи Лютвица авианалёт американцев состоялся 3 февраля – тогда же, когда и побег русских военнопленных из Маутхаузена. Рауфф, от природы суеверный, видел здесь звенья одной цепи, свою счастливую звезду. Он начал «копать» под Лютвица сразу, своевременно обращал внимание руководства на перегар, которым несло от комиссара, его вечно дрожащие руки, небрежность с документами и прозрачно намекал – есть вот тут человек, готовый подхватить упавший штандарт, возглавить расследование по поводу Диснея и положить голову убийцы (в фигуральном смысле) на стол рейхскриминальдиректора. Увы – бесполезно. Панцингер верил Лютвицу – тот обязательно раскроет дело, и слушать ничего про моральные качества следователя не желал. Рауфф не пал духом – он был искушён в интригах, понимал: надо просто зайти с другой стороны. Очень кстати поступил донос от комиссарского шофёра: тот краем уха слышал, будто гауптштурмфюрер выражал сомнения в скорой победе Германии. А это уже не ерунда. Согласно новым приказам, подобные слова являются распространением панических слухов, государственной изменой и приравниваются к шпионажу в пользу противника. Одного свидетеля по закону, к сожалению, недостаточно (тем более если донос поступил на начальство), однако и Альберт не первый день работает в СС. Он не пожалел времени, подъехал к соседям Лютвица, и скоро добился нужных показаний. Безумный старик из того же многоквартирного домишки, куда комиссар перебрался после гибели семьи (да-да, старый мерин из породы современников Вильгельма Первого), подписал акт, который заранее составил предусмотрительный Рауфф. Дескать, комиссар Лютвиц, приходя со службы в пьяном виде, неоднократно заявлял: Берлин не продержится и двух недель, советуя дедуле уехать к родственникам в Баварию. 15-летняя школьница из «Союза немецких девушек» этажом выше после пары комплиментов охотно показала: Вольф спрашивал, есть ли у неё белая простыня, а на вопрос «зачем?» загадочно ответил: «Скоро пригодится». Таким образом, у него имелось целых три (вместе с шофёром) свидетеля «предательской деятельности» Лютвица. Оберштурмфюрер и сам понимал – дело при рассмотрении развалится, даже покойный судья Роланд Флейслер[38], отправивший на гильотину и виселицу тысячи врагов нации, рассмеялся бы ему в лицо, прочитав эти бледные «доказательства». Но! По нынешним временам для ареста (а в случае сопротивления – и расстрела на месте) достаточно. Пока будут разбираться, Лютвиц сядет в камеру, а дело Диснея передадут Альберту… и он разобьётся в лепёшку, но проявит свою гениальность.
Пора, Альберт, давно пора. Сегодня твоя ночь, парень.
Он не испытывал сомнений, что русские скоро увязнут в Берлине и будут уничтожены, как Шестая армия Паулюса на улицах проклятого Сталинграда. Красные совершили ту же ошибку, им навязали бой за каждый дом… Всё упорнее слухи, что американцы после смерти Рузвельта, а за ними и англичане повернут оружие против вчерашних союзников и сами войдут в Берлин. Но ему-то беспокоиться нечего. Хорошие специалисты, умеющие добиваться признания от врагов нации, способные мучить так, чтобы не оставалось следов, и убивать на допросах, дабы врач констатировал инфаркт, нужны при всех властях. А пока он просто делает свою работу. Отец ему так и говорил, пусть весь мир горит вокруг тебя: получи что хочешь.
Альберт перевёл взгляд на вспотевшее от страха лицо рыжего.
– Сколько у нас бензина?
– Ещё километров на десять, господин оберштурмфюрер. Не больше.
– Великолепно. Срочно едем в Тиргартен. Нам нужно арестовать Лютвица.
…«Опель-капитан» добрался до парка нескоро – пришлось объезжать баррикады, воронки от снарядов, проходить проверки документов на любительских КПП, состоящих из натянутой верёвки и пары полумёртвых от бессонницы фольксштурмовцев. Рауфф кричал, размахивал перед изображавшими бдительность олухами удостоверением гестапо, однако ничего не помогало – они прибыли к Тиргартену в самую глухую ночь. Оставив машину на обочине, проверили оружие и побрели в чащу. Сопровождающие Рауффа заметно нервничали – у рыжего зуб на зуб не попадал, второй гестаповец ежеминутно оглядывался по сторонам. Да и Рауффу было не по себе – он не из храбрецов, а ночной лес – не милая детская сказочка. Они прошли так с четверть часа, пока оберштурмфюрер возле беседки у ручья не запнулся об нечто вроде большого пня и не упал, больно ударившись. Странно, отчего так мягко… поднимаясь, Альберт машинально вытер мокрую руку о мундир. Рыжий включил фонарик и зашептал молитву.
Рауфф застыл, как лягушка в анабиозе.
Женщина была в пятнистом, оранжевого цвета трико, и казалось, присела в книксене. Черты лица в темноте казались неразличимыми, и сперва Альберту почудилось – перед ним существо из зловещих легенд, плотоядно улыбающееся огромным красным ртом. Голову создания украшали
У рогатой дамы было перерезано горло. До позвонков, от уха до уха.
Часть вторая
Jagdgründe[39]
Когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех.
Глава 1
Бег
Нет, ну ничего себе. Ищейки «крипо» взяли и решили, что они здесь самые умные. Это, признаться, и моя персональная ошибка. Я недооценил германский характер. Мне казалось, для очередного охотничьего сезона выбрано дивное время – когда рушится гигантская империя (а я такое уже наблюдал), всегда царит полный хаос. Но вот не следовало забывать о существовании статистической погрешности. На весь рейх, как выяснилось, обязательно отыщется пара (или даже больше) сумасшедших полицейских. Вместо того чтобы геройски погибнуть за фюрера или спасать свою шкуру, убежав в баварские Альпы (как вот-вот поступят главные чиновники Германии), они вздумали ловить охотника. Напрасно. Я, может быть (стыдно признаваться), в этом вопросе перехвалил себя, предался самонадеянности, но и «крипо» потрясает стилем своей мысли. Вот пришли они сюда, организовали засаду и так запросто взяли меня голыми руками. Или вообще, пользуясь обстановкой, застрелили втихую без суда и следствия, ага.
Ну да, конечно. Помечтайте, уроды.
Правда, одна вещь им удалась – настроение мне они испортили. И сейчас, поверьте, я очень злой. Я готовился к охоте на Бэмби давно. Мультфильм весьма популярен, «золотые фазаны» и крупные бизнесмены достают плёнки для своих детей по знакомству, за крупные взятки: лента про трогательного оленёнка появилась на экранах США 13 августа 1942 года, когда рейх уже находился в состоянии войны с Америкой, и чиновники объявили продукцию Диснея образчиком «отвратительного еврейского искусства». Имеется кругленькая сумма – прикупите ещё кинопроектор и наслаждайтесь. В рейхе можно всё достать – были бы деньги, и пусть мне кто-то расскажет легенду про честных работников фюрера. Так вот, я готовился конкретно к Бэмби целый месяц. Присмотрел замечательную породистую дичь – двадцать лет, худенькая (хотя сейчас все немцы недоедают, если исключить Геринга с его объёмами), светленькая, ножками своими идёт – как копытцами переступает… настоящий оленёнок, пугливая лань. Я ночами представлял, как она с криками помчится от меня через лес. Заранее привёз французское трико великолепного качества, бережливо хранил в подвале… Иногда доставал, с улыбкой поглаживал материю. Рога купить особого труда не составило, но тем не менее. И вот представьте, я всё чудеснейшим образом распланировал. Особь намечена, костюм для неё сшит, украшения приготовлены. Берлин пылает. Я являюсь в Тиргартен на превосходную (как мне казалось) охоту, предвкушая экстаз и гонку по ночной чаще. Вот даже взял с собой загонщика, в лучших традициях прусских курфюрстов, – пусть тупое животное хоть физически помогает, если не способен думать головой. Дебил.
И за какой-то час все планы полетели к чёрту.
Мы усыпили дичь. Продержали её несколько часов в подвале, пока не пришла в себя (мне не нужно, чтобы особь тащилась, как сонная муха по стеклу). Отвезли по нужному адресу – на мой пропуск патруль едва посмотрел, кажется, они уже выполняют работу чисто формально, там один жандарм стоял с контузией, а другой дремал на ходу. Выпустили особь. Припугнули ножами, чтобы бежала быстрее. Затем я двинулся к центру Тиргартена, а помощник заранее зашёл с севера – кстати, оттуда хорошо слышны звуки наступления русских. Всё по плану. Я ищу в проблесках луны силуэт с оленьими рогами, сжимая охотничий нож. Бегу, легко перемещая тело: в такие моменты я сам хищник, жаждущий вцепиться зубами в глотку, в душе не остаётся ничего человеческого. Особь весьма ожидаемо и отчаянно визжит, но с небес льётся обожаемый мной дождь – в шуме листвы и воды, низвергающейся сверху, её шансы ничтожны. Я в чёрном эсэсовском плаще, славная маскировка. Помощник кричит: «Иди сюда, сучка, я здесь!» – и она вот-вот свернёт ко мне. А я уж её жду… мою миленькую. Зачастую особи непредсказуемы. Вот и сейчас – дичь, жутко визжа, ломится не ко мне напрямую, а куда-то вбок. Я спокоен, всё нормально… И тут – неприятный сюрприз. Буквально в десятке шагов от меня проходят два человека – один седой, другой помоложе, оба в чёрной форме, с автоматами на изготовку. Крутят головами, переговариваются. Особь верещит, они поворачиваются – и бегом на голос.
Ого. А дичь-то у нас сегодня, кажется, я.
Поделиться книгой: