Тиргартен

Он клял себя последними словами. Ведь чувствовал, как есть чувствовал – что-то не в порядке. Зачем вернулся? Легко бы переждал дня три-четыре, район останется глубоко в тылу, а этот больной утомится сидеть в засаде. Язык он разбирает, можно выдать себя за контуженого. Но нет – захотелось срочно забрать трофеи, подержать в руках… Допрыгался. Глупо. Неужели прямо сейчас разом всё и закончится?

Взялся за карман. Плавно вытянул книжку красноармейца. Раскрыл.

– Панюшкин Николай Сергеевич, – прочитал незнакомец. – Гвардии старшина, одиннадцатый противотанковый батальон… А ксива-то у тебя фальшивая, невооружённым глазом видать. Второпях делали. Давай заканчивать этот спектакль. Du verstehst alles, richtig?[19] С какой целью заброшен в наш тыл? В чём состоит твоё задание?

– Ich werde alles erzahlen…[20] – ответил человек очень тихим, печальным голосом.

Комаровский ещё не успел удивиться чуду, что немой вдруг заговорил, как обмякший пришелец отклонился и ударил его головой в лицо. Дёрнувшись, Сергей выронил фонарь – противник с неожиданной силой схватился обеими руками за ствол автомата, выкручивая его в сторону. Старший лейтенант нажал на спусковой крючок, ППШ коротко, дважды вспыхнул огнём – нападающего отшвырнуло… Свалившись на пол, он ударился лицом о ступеньку и затих. Даже во тьме кромешной было ясно – обе пули попали в область сердца. Запах пороха смешался с «ароматами» спирта, затхлости и особенно тошнотворным – гниющего мяса. Части тел парень стаскивал сюда, в потайной подвал. Настеньку, видимо, не успел – ограничился головой. Жалко, Курочкин не увидит, как рассчитались за него и Настю. Правда, неясно, кто этот хмырь с советскими документами, знающий русский язык, но говорящий по-немецки? Старлей пошарил по полу, отыскал фонарь (стекло треснуло), включил – свет выхватил из темноты мясистое лицо. Залысины по бокам лба, волосы каштановые, нос картошкой, крупные веснушки: да, легко за русского сойдёт. На полу блеснуло – струилась кровь, натекла небольшая лужица. Армейский ранец валялся рядом. Комаровский поднял его, заглянул внутрь. На ощупь – материя. Свёрнутый немецкий мундир – в чёрных петлицах на сером фоне блеснули молнии. СС. Розовая окантовка погона, четырёхконечная звезда – шарфюрер. Младший фельдфебель, если перевести на язык вермахта. Что ж, хорошая форма, без дырок от пуль и крови, всегда на вес золота в разведке, подойдёт. Комаровский закинул ранец за спину, слегка повозившись, застегнул ремни. Отлично. Теперь можно возвращаться.

Мертвец сел на полу – резко, как ванька-встанька.

Комаровский попятился. Что-то задел локтем – на пол упала и со звоном разбилась банка. Наружу выкатилась голова с белыми, слипшимися волосами, на старлея уставились невидящие зрачки. Человек в простреленной гимнастёрке не выглядел мёртвым – он смотрел вполне осмысленно, только из разбитого о ступеньку носа текла кровь. Сергей почувствовал странный холод в ногах. «Старшина» сунул руку в карман, и Комаровский, руководствуясь скорее фронтовым инстинктом самосохранения, чем осмысленной реакцией, вскинул ППШ. Три выстрела разорвали полутьму подвала – один из автомата, и два из пистолета ТТ. Пуля попала в фонарик, брызнули осколки стекла. Старшего лейтенанта спасла случайность: в момент выстрела он поскользнулся на разлитом спирте и рухнул – головой в лицо мёртвой женщины. Послышались грохот и стук сапог – «мертвец» бросился вверх по лестнице из подвала. Комаровскому хватило нескольких секунд вскочить на ноги и последовать за ним: ППШ, в чьём диске теперь не было ни единого патрона, остался рядом с мёртвой головой. Когда старлей оказался снаружи, «старшина» уже изрядно оторвался от него: он бежал изо всех сил, пружинисто, тренированно – неожиданно для человека его телосложения. Дома по обе стороны улицы горели, в небо поднимались клубы дыма и языки пламени. Остановившись, беглец снова выстрелил: пуля свистнула в метре от Комаровского, и это вселило оптимизм – ему противостоял неважный стрелок, способный попасть только с близкого расстояния. Зажав в потной ладони финку, старший лейтенант понёсся за убийцей вскачь, сокращая расстояние большими прыжками. В ушах стучала кровь, и он пытался понять одно: как этому выблядку удалось выжить?

Сергей стрелял в упор. Он видел, куда попали пули.

Но немец поднимался – и бежал. Комаровскому приходилось наблюдать такое: однажды ефрейтор его роты, с восемью ранениями (полоснули очередью) сумел голыми руками сломать шею немецкому патрульному. Состояние шока и злость иногда поддерживают жизнь в смертельно раненом человеке на одну или даже две-три минуты. Однако с ранением в сердце никто не выживает. А этот удирает, словно заяц. Комаровский всё видит своими глазами, хотя… Он не спал сутки. Может, показалось? Может, он уже сходит с ума? Блядь, зачем он миндальничал с этой тварью? Следовало прикончить скота, едва тот вошёл в подвал. Без разговоров. Воткнуть финку в шею и смотреть, как тот подыхает. За время войны старший лейтенант получил множество доказательств: как правило, люди с перерезанным до позвонков горлом впоследствии не воскресают. Впрочем, думать некогда. Расстояние понемногу сокращается. К тому же «старшина» внезапно замедлил бег. Остановился. Опустившись на карачки, убийца сдвинул что-то на мостовой рядом с объятым огнём зданием и… исчез.

Достигнув пылающей церкви, Комаровский понял, в чём дело.

Канализация. Он оттуда и пришёл. Может, прямо там и переодевался перед тем, как зайти в дом. Разведка докладывала – зловонные туннели под Берлином очень разветвлены, настоящие катакомбы XIX века, неподготовленный человек заблудится. Сапёры РККА где-то смогли заминировать ходы в коммуникациях, но не везде – боевые группы эсэсовцев вылезали из люков и наносили удары в тылу. «Подземка», как и берлинское метро (хотя оно уже прекратило работу), – тёмный лес: придётся действовать наугад. Комаровский спрыгнул в люк, приземлился мягко, ничего не ушиб. Неподалёку слышался топот. В нос ударил запах застарелых нечистот – канализация не функционировала ещё с февраля, следствие американских авиаударов: никаких потоков и даже луж. На стене – надпись с потёками краски: «Берлин останется немецким!»

«Хуй вам», – мысленно пообещал Комаровский.

Он ринулся за убийцей – и с первых же шагов понял, что проиграет. Тот знал лабиринт «на пять», умел в нём лавировать – Сергей же оказался в незнакомом месте. Случись пришельцу быть опытным фронтовиком, он подкараулил бы старшего лейтенанта в туннеле… Но эсэсовец, скорее всего, «паркетный», с такими они сталкивались на Зееловских высотах – когда тысячи офицеров СС, гестапо, СД и СА, никогда не видевших фронта, перебросили на передовую, как пушечное мясо: чтобы хоть на пару дней задержать наступление РККА. Щёлкнул выстрел, и Комаровский поспешил на звук – под ногами чавкала вонючая чёрная грязь. Завернув за угол, Сергей увидел скорчившегося у осклизлой стены мальчишку лет шестнадцати, в потёртой курточке и армейских брюках не по размеру, с повязкой фольксштурма на рукаве. Из пулевого отверстия во лбу струилась кровь. «Застрелил своего… блядь, я ничего не понимаю». Старлей быстро обыскал карманы убитого. Оружия нет. Либо паренёк прятался здесь от обстрела, либо «старшина» подобрал его винтовку. Сергей сунулся в соседний «переулок» и через двадцать минут обнаружил – путь ведёт в тупик. Старлей проплутал по туннелям ещё час, пока не заблудился окончательно. «Ушёл, сволочь. Ушёл всё-таки». Комаровский добрался до ближайшего люка и осторожно, приподняв железную крышку, выглянул наружу. Краем уха уловил немецкую речь. Сергей аккуратно спустился. Постоял, прислонившись к стене. Подумал. Внезапно в глазах потемнело. Он глотал воздух, но дышать какое-то время не мог. Голову стиснула боль. Закашлялся. Слишком долго не лечился, целый день, начинается приступ. Выхода нет. Нужно лекарство, и срочно. Вытащив из ранца светло-серую форму, Сергей, закусив губу, начал переодеваться…

Бездна № 2

ДЖАЗ ДРОВОСЕКА

(Нью-Орлеан, штат Луизиана, США, 1920 год)

– Проходите, пожалуйста, сэр.

– Благодарю вас. Я не слишком рано? Предпочитаю приезжать на интервью заблаговременно, профессиональная привычка. Где можно повесить пальто?

– Прямо вот здесь.

– Спасибо.

– Что будете пить?

– Бурбон, если не возражаете.

– Сразу видно опытного журналиста. Располагайтесь. Блокнот при вас?

– Конечно.

– Вот ваш виски. Я пью безо льда, он только портит вкус.

– (Торопливо.) О, безусловно, сэр. Я тоже.

– (Присаживаясь напротив, взяв стакан.) Итак, что вы хотите знать?

– Капитан Дюбуа, месяц назад вы без каких-либо объяснений покинули департамент полиции Нью-Орлеана. Общеизвестно: именно вы занимались розысками по делу Дровосека, совершившего с мая восемнадцатого до октября девятнадцатого года семь убийств в нашем городе. Маньяк не пойман. Сэр, связана ли ваша отставка с провалом следствия? Ведь оно так и не вычислило убийцу.

(Короткая пауза.)

– Я покривил бы душой, мистер Фрейзер, начни я возражать. Да, мне пришлось покинуть свой пост, наверное, через месяц поеду на ранчо, займусь разведением скота: продолжу бизнес, который когда-то кормил моих отца и деда. Мне отравляет жизнь тот факт, что Дровосек до сих пор наслаждается свободой. Мы привлекли лучшие умы города, перебрали сотню версий и в итоге расписались в своём полном бессилии.

– Действительно ли Дровосек копировал своим поведением Джека-потрошителя?

– По сути, да. Та же система. Серия отвратительных убийств, каковая внезапно прекращается – так же резко, как и началась. Но есть и отличие – в безжалостности и хладнокровии. Он нападал на всех подряд. Вам известно – в числе жертв топора Дровосека есть беременная женщина и двухлетняя девочка. А ведь потрошитель не убивал детей. Конечно, наш убийца знал о Джеке, этим и обусловлены письма в газеты. Ваше издание их получало?

– Да. Он писал о себе: «Я демон, явившийся из глубин ада за вашими душами. Вы ничего не сможете сделать. Подчиняйтесь мне – и тогда останетесь в живых».

– (С лёгкой брезгливостью.) А вы-то и рады это публиковать.

– Простите, капитан. В бумажном деле главное – побыстрее продать тираж, иначе мы пойдём по миру… Ведь газета, как бабочка, живёт всего один день. Кстати! Верна ли наша версия, что Дровосек на самом деле убивает давно, с двенадцатого года?

(Внушительный глоток виски.)

– Такое мнение не лишено оснований. По крайней мере, несколько убийств мужчин и женщин в Нью-Орлеане были совершены при помощи топора, и характер ран заставляет говорить, что… они похожи, словно это делал один и тот же преступник. Однако прямых подтверждений мы всё же не отыскали.

– Стало быть, имена первых жертв Дровосека официально не изменились?

– Да, бакалейщик-итальянец Джозеф Маджо и его супруга Катрин. Они спали, когда поздней ночью двадцать второго мая тысяча девятьсот восемнадцатого года убийца проник в их дом и нанёс мужчине четыре удара топором по голове. Катрин получила три удара лезвием, для верности Дровосек перерезал ей горло… Бедняжка истекла кровью и скончалась на месте, а её супруг умер позже, на руках у своих братьев. Следующей погибла Харриет Лоу, возлюбленная владельца другого магазина – Луи Безумера: её аналогично зарубили в постели. Миссис Шнайдер, на восьмом месяце беременности, подверглась нападению в собственном особняке. Дровосек виртуозно проник в помещение – мы не нашли каких-либо следов взлома.

– Правда ли, что миссис Шнайдер могла видеть лицо убийцы?

– Да. Но, к сожалению, она хоть и выжила после покушения, абсолютно ничего не помнит. По нашим предположениям, её ударили сзади по голове настольной лампой, женщина лишилась сознания и не чувствовала, как тело кромсают лезвием. И если ранее мы рассматривали вариант неудачного ограбления или даже мести кредитора из итальянской мафии (не секрет, что мистер Маджо задолжал всем вокруг, включая дворника на своей улице), то здесь из дома ничего не взяли. Подумать только, убийца не заглянул в бумажник жертвы, а ведь внутри лежали семь полновесных долларов! Десятого августа был зарублен Джозеф Романо, при этом Дровосек не тронул двух его племянниц, а лишь молча постоял у их постели с топором. Страшнейшая из расправ Дровосека – резня в семье Чарльза и Рози Кортимилья. Убийца обухом проломил супругам черепа и умертвил их двухлетнюю дочь Мэри. Я опустошён. Почему Господь допускает такое? Самое чудовищное – Дровосек убил невинное дитя, пока оно спало на руках у своей матери, воткнул ей лезвие в шейку сбоку… К счастью, девочка ничего не успела почувствовать.

– (С содроганием.) Какой же кошмар. На всё Божья воля, сэр.

– Безумно жаль, что и на подобные вещи в том числе. Бедного ребёнка не удалось спасти, а муж и жена выжили, но горе так подкосило их, что они впоследствии развелись. Девятнадцатилетняя Сара Ломэнн, следующий объект атаки Дровосека, находилась дома одна. Он снова проник в жилище без препятствий, открыв окно. Сара спала в кровати, маньяк нанёс ей удары по черепу, лишил бедняжку четырёх зубов – окровавленный топор констебль потом обнаружил на газоне. Невероятно, но и она не видела лица нападающего… В этом вообще загвоздка. Семь человек погибли, семеро выжили… И НИКТО не рассказал о Дровосеке. Он словно привидение, понимаете? Появляется, убивает и снова уходит в ночь. Существо без лица. Мы не имеем описания, не знаем внешности, даже цвета волос.

– (Допивая виски.) Моя жена и сейчас молится, ложась спать. Нет, это не стандартная молитва – если я умру во сне, пусть Господь возьмёт мою душу, – а о спасении от Дровосека. Как вы полагаете, мистер капитан, он ещё вернётся?

– Последнее убийство совершено двадцать седьмого октября тысяча девятьсот девятнадцатого года. Маньяк зарубил Майка Пепитоуна, но не тронул жену покойного, хотя спокойно вышел из спальни прямо перед ней, в крови с ног до головы. Расправлялся парень с Пепитоуном основательно – все стены и даже потолок оказались в красных потёках. И, чёрт возьми, снова – жена Майка, мать шестерых детей, не дала нам информации о лице Дровосека. Честное слово, в самом-то деле подумаешь: он настоящий демон, пришедший к нам из преисподней. Его видели с полдюжины людей, но все они не способны дать описание внешности этого ублюдка. Да, я думаю, он ещё вернётся. Но не знаю, когда именно.

– Как следователь, что вы можете рассказать о характере Дровосека?

– Он просто любит убивать и откровенно наслаждается вниманием прессы. Может, парень вообще затеял всё ради статей в газетах. Я знаю из прошлого опыта – серийные убийцы тщеславны. Они не пропустят ни одной публикации, им интересны рассуждения, мнения и даже оскорбления в их адрес. У меня в голове давно сложился образ Дровосека. Возможно, он профессиональный взломщик или бывший полицейский, поскольку без проблем проникает в запертые здания – ранее работал с замками и в курсе, как правильно их вскрывать. Внешность Дровосека настолько типична, что вы встретите за день сотню подобных людей и не обратите на них внимания, – ведь имей он на физиономии шрам или другую отличительную особенность, она бы врезалась в память. Такие люди комфортно чувствуют себя в тени. Им приятно видеть своё имя в газетах, однако они не обладают лицом дамского любимчика. Редко случается, чтобы серийный убийца был смазливым красавцем. Кстати, вам принести ещё виски? Сложно беседовать без выпивки.

– (В смущении.) Мне стыдно попросить, я всего лишь гость.

– Мистер Фрейзер, не надо скромничать. (Звук льющейся жидкости.) Пожалуйста.

– Спасибо. Так вот, и в нашем, и в другом издании было напечатано более сотни версий, кем на самом деле является Дровосек, свои мнения высказывали психологи, специалисты по криминалу и, прошу прощения, отставные полицейские вроде вас. Некоторые даже пытались набросать карандашом портрет убийцы, но шли на поводу клише, рисуя здоровенного двухметрового громилу с бородой и огромными бицепсами… Таким, вероятно, и должен выглядеть дровосек в лесах на границе с Канадой. Каким представляете маньяка лично вы, сэр?

– (Глоток.) Хм. Вопрос не из простых. Наверное, имей я перед глазами точное описание, Дровосек уже сидел бы за решёткой или дымился на электрическом стуле. Я не зря упомянул о копировании преступлений Джека-потрошителя. Этот знаменитый серийный убийца явно получил высшее образование – скорее всего, медицинское, о чём свидетельствует техничная разделка тел уличных проституток в Лондоне. Тем не менее он старался запутать полицию, посылая в Скотланд-Ярд письма с грубыми грамматическими ошибками, написанные очень красивым, изящным почерком аристократа. Тут то же самое. Дровосек – образованный человек, с хорошим вкусом, знающий толк в хорошей музыке. Он не будет слушать простое бренчанье на гитаре или дурной саксофон.

– Вы намекаете на тот самый «джазовый вечер», сэр?

– Именно, мистер Фрейзер. Тринадцатого марта девятнадцатого года Дровосек разослал одно и то же письмо во все газеты Нью-Орлеана, обещая, что следующую жертву он убьёт девятнадцатого числа, через четверть часа после полуночи. «Я тот, кого новоорлеанцы и ваша глупая полиция называют Дровосеком. Я не человек, а дух из самых горячих глубин преисподней. Пусть они никогда не узнают, кто я такой, иначе лучше бы им не родиться на свет ввиду гнева Дровосека. Несомненно, новоорлеанцы считают меня ужасным убийцей, им я и являюсь, однако могу быть и куда хуже, если захочу. Я буду приходить к вам каждую ночь и унесу с собой жизни тысяч ваших лучших граждан, благо я в близких отношениях с Ангелом Смерти. Я обожаю джаз, и клянусь всеми дьяволами: тот из вас, кто будет слушать дома или в баре эту музыку, останется в живых, а те, кто не захочет: к ним я точно явлюсь с топором. Я худшее, что может представить ваша фантазия»[21]. Помните это?

– (Содрогнувшись.) Ещё бы. В ту проклятую ночь я заплатил взятку в десять долларов, чтобы попасть в скромный бар, где средних способностей музыканты дрожащими руками играли джаз. Помещения были набиты битком, люди сидели прямо на полу. Каждое убогое кафе с тремя столиками трещало от наплыва посетителей, из каждого угла звучал джаз. Многие, кому не хватило места, играли музыку на улице, на тротуарах, – и профессионалы, и любители. Весь Нью-Орлеан был насыщен джазом, его звуки витали в воздухе. Я заливал страх бурбоном и трясся: боже, боже мой, что же будет. Это был вечер по-настоящему убийственного джаза, хотя Дровосек так и не вышел на охоту.

– Цинично, мистер Фрейзер, однако я тоже ценитель джаза. И если бы не кровавые убийства, тот вечер был бы лучшим в моей жизни. Звуки музыки неслись отовсюду.

– (Прикрывая мечтательно глаза.) О-о-о…

– Пожалуй, ещё порция виски не повредит. Вы как?

– С удовольствием, сэр.

– Достану ещё бутылочку, спрятана на нижней полке шкафа – супруга бдит, знаете ли. (Кроткая усмешка.) Но я ещё старого поколения, мой завтрак начинался с глотка бурбона.

– Искренне благодарю. Вам помочь?

– Нет, спасибо, я справлюсь сам.

(Через пару секунд слышится сильный удар. Падение тела. Хряск, бульканье. Подушки дивана сминаются под тяжестью человека, присевшего с полным стаканом виски в руке – отметить грамотно завершённое дело.)

– Капитан Дюбуа, спасибо вам за компанию, интересную беседу и угощение. Виски прекрасен – не зря доносились слухи, будто вы большой знаток и ценитель бурбона. Я знаю, сейчас вы не можете мне ответить. Да и позже вряд ли удастся. У вас даже рта нет – перестарался с ударом, от лица, в сущности, ничего не осталось. Сэр, вы совершенно правы. Я и в самом деле обожаю джаз – когда слышу чарующие звуки саксофона, таю, как масло на горячем пироге. Извините, не смог не заглянуть к вам для заключительного аккорда. Ваше тело, как и труп журналиста Фрейзера, чьё удостоверение я временно позаимствовал, завтра наверняка найдут. Полицейские всё же до изумления глупы – вы мельком взглянули на фото пресс-аккредитации, а я совершенно не похож на Фрейзера. Ничуть не удивлён, что вы меня не поймали.

(Подходит к старому поцарапанному граммофону, ставит пластинку и долго наслаждается джазом, положив окровавленный топор, разминая пальцы в такт… Глаза прикрыты, губы что-то шепчут… Костюм и ботинки в крови… Это продолжается минут двадцать, после чего убийца останавливает запись.)

– Ухожу. Поспите в обществе моего топора, господин полицейский. Выглядите вы неважно, но ничего – похоронят в закрытом гробу. И возможно, даже под джаз.

(Слышны размеренные шаги, затем – звук захлопнувшейся двери.)

Глава 6

Голем

(Два километра от Унтер-ден-Линден, 26 апреля 1945 года)

Я откровенно разочарован. Господи, почему мир так устроен? Люди тупы, как пробковый дуб. Банальных, совершенно элементарных заданий, с которыми справится даже шимпанзе (вроде чистки банана), и то поручить некому. Заново убеждаюсь: я должен рассчитывать исключительно на себя. От этого откровенно грустно. У меня давняя традиция – брать помощников для охоты. Ну, знаете, так раньше со знатным дворянином в лес выезжал целый отряд: егеря, слуги, загонщики, иногда и повара. В нынешних условиях я не могу себе позволить полный штат свиты. И дело тут совершенно не в деньгах – в наше нелёгкое время сложно на кого-то положиться. Безусловно, я не одинок. В мире полно личностей разных профессий, обожающих охоту, но не умеющих правильно, с настоящим искусством ею заниматься. Я аристократ, они простолюдины – так уж рассудил Господь, поставив нас на разные социальные ступени. Изредка я привлекаю единомышленников. Поначалу, разумеется, долго присматриваюсь. Нелюдимость, скромное поведение, отсутствие родственников, спокойная жизнь… Про таких голубчиков, когда потом у них в подвале находят штабеля трупов, соседки говорят: «Ничего не понимаю. Любезный человек, вежливый, всегда здоровался, спрашивал: «Как вы сегодня, фрау Диркшнайдер?» Да, это мой образцовый слуга. Я беру обычно одного, в самом крайнем случае двух. Пол значения не имеет – в Кливленде мне помогала женщина… И надо сказать, со всей души – дамы, если проникнутся моим хобби, могут быть хорошими загонщиками. Увы, помощница тронулась умом от ревности, сдав мою дивную коллекцию полицейским, и сама стала объектом лесной гонки (о, какие под Кливлендом уникальные чащи и болота!). Ладно, не будем о грустном. Иногда задача егеря – совершать похожие акты охоты и таким образом запутать полицию в догадках. Подручному милостиво предоставлено право мелких наслаждений: захватить нужную добычу, усыпить, переодеть, привезти в определённое место… дальше всем занимаюсь уже я. Нет-нет, далеко не всегда: для меня удовольствие охоты открывается с самых первых шагов – идёшь по улице и вдруг поворачиваешься на запах духов незнакомой тебе взрослой особи. И прямо сейчас понимаешь – это и есть твоя добыча, ей осталось жить семь-восемь дней, далее её голова окажется на моей полке… А сама дичь этого в душе хрупкой не знает. Стоит себе и, как положено животному, что-то жуёт – купленную с лотка вафлю или мороженое. В такой момент сердце обдаёт теплом, я непроизвольно улыбаюсь. Не выйди ты сейчас прогуляться, дура, – осталась бы живой.

О чём я? А, о помощнике.

В нынешних условиях он необходим. Идёт разрушительный штурм Берлина. В городе жизнь не стоит и пфеннига, зато дрова на вес золота. Ещё в начале апреля сотни жителей умирали от переохлаждения, да и сейчас не сказать чтобы тепло – весна выдалась на удивление холодная и мокрая. По карточкам выдают горелую муку, очереди огромные. Вот и теперь – я сижу дома, наслаждаюсь тихими звуками джаза (пластинки запрещённого негра Армстронга можно купить только на «чёрном рынке», и меняют не на хлеб, а на самое дорогое – мясные консервы и сало[22]), улицу заливает как из ведра… М-да, пропускаю удобное для охоты время. Ливни тушат пожары в пылающей столице рейха, но пламя разгорается с новой силой. Город окружён, русские бьют из орудий и танков по центру, им даже не надо целиться. Здания превращены в крепости (по крайней мере, так уверяет по радио доктор Геббельс), улицы перегорожены баррикадами из старых кроватей, телеграфных столбов и бетона, за каждой засели фольксштурм и СС. Поразительно, но власти и сейчас строго обязывают жителей Берлина убирать завалы, хоронить убитых солдат… Боже, фантастическая страна. Зато пивные на Курфюрстендамм под обстрелом работают до позднего вечера, переполнены людьми, тратящими рейхсмарки… Ну да, адский страх можно перебороть только с помощью хорошей выпивки. И конечно, атмосфера свободной любви. Завтра мы все умрём, обратимся в пепел среди пламени Берлина, или нас уведут на арканах в Сибирь бородатые казаки-большевики… так зачем же ограничивать себя? Я получил на неделе два предложения секса от сотрудниц, казавшихся мне жеманными недотрогами, – они пьяны и испуганы. Человечество обожает пить и спариваться, посему перед угрозой смерти начнёт не ходить по музеям, а пить и спариваться ещё быстрее[23].

Но вот забавно – работу-то по-прежнему не прогуляешь.

Если не появишься в своём кабинете, за тобой вышлют патруль СС – проверить, не сбежал ли ты в тихое местечко в горах. 16 апреля арестовали личного врача Гитлера – группенфюрера Карла Брандта… Он под шумок отправил семью в Баварию, дабы те без помех дождались американцев[24]. У нас в конторе мелкие клерки громогласно заявляют, закатывая глаза, – вот мерзавец, какая гнуснейшая государственная измена. Можно подумать, они поступили бы иначе. Немцы словно плавают в благоухающем цветочном пространстве, думая: всё образуется само собой, случится чудо. Моего соседа (не герра Вайсмюллера с неблагонадёжной женой, а из дома напротив, герра Браунштайнера) оштрафовали за неуборку мусора возле дома – десять рейхсмарок. Выписали квитанцию, предупредили: оплатить в течение месяца. Да что тут будет через месяц, а? Русские в бинокли рассматривают рейхсканцелярию, но законы работают до последней минуты падения империи. Порядок есть порядок: и в день апокалипсиса немец не перейдёт улицу на красный свет.

Ох, как же я зол, кто бы знал.

Поражу вас новостью – мой помощник сегодня здорово меня подвёл. Чего уж там – поступил, как последняя скотина. Да, слуга и не должен достигать уровня развития господина – он обязан быть слегка туповат, но от него требуется быстрая реакция в опасной обстановке. Нынешний принят на службу для отвлечения внимания полицейских. Низменно подражая мне, он проводил собственную охоту на самок «остарбайтерин», и это даже не охота – избиение. Боже мой, кто хватится русской, польки или сербки? Первое подозрение – сбежала, а если и найдут обезглавленной, дело не откроют: мало ли, умертвили сообщники или расправился бдительный гражданин рейха. Резать головы «остарбайтерам» – всё равно что связать дрожащих кроликов, отойти на пять метров и стрелять по ним в упор из автомата… За убийство «остарбайтера» нет наказания, любой хозяин в Германии может забить раба насмерть без особых последствий. Ну ладно, этот придурок копирует великого охотника (я про себя) – пускай развлекается, больше трупов только на руку. Однако ничтожество вообразило себя вершителем судеб. Взял и убил особь из числа большевиков… Клянётся – дескать, не нарочно. Он только что в доме собственных предков рядом с Тельтов-каналом обезглавил давно выслеженную грудастую «остарбайтерин»… Гениально, человек выбрал дичь неподалёку от линии фронта… и конечно, тут прорвались русские. Слуга спрятался от обстрела в подвале, где с недавних пор хранит охотничьи трофеи. Выйдя наружу, заметил набирающую воду ведром русскую медсестру – очень красивую, с рыжими волосами, а они всегда приводили прислужника в состояние животного возбуждения. Этот щенок клялся мне – якобы русская его увидела, могла закричать… не верю. Вот была бы брюнетка – поверил бы, а тут не буду. Он её убил – ударил два раза ножом в спину, мол, девка и взвизгнуть не успела. Отрезал голову, тоже логично, – куда без трофея, если уж связался. Но вот что дальше делает придурок? Боится забрать добычу, вдруг по дороге обыщут патрули… Запихивает лицо особи в банку в подвале дома. По туннелям канализации пробирается обратно. После чего переодевается в русскую форму (ту, что предоставил ему я, – об этом чуть позже), ждёт до ночи и является за коллекцией на территорию, УЖЕ ЗАНЯТУЮ русскими. Господи, какой же кретин! И главное, он не потрудился меня известить. Напротив, позволил себе подлый обман. Когда я нежно намыливал «Шварцкопфом» головку Золушки, слуга настойчиво постучал в мою дверь. Попросил одолжить русский мундир и удостоверение красноармейца – якобы распсиховался, что большевики прорвутся к его дому. Я (теперь мне урок) снаивничал – парень превосходно играл свою роль, объяснял очень убедительно, линия фронта меняется каждую минуту… сглупил, выдал всю экипировку с медалями и документами. Вот знаете, никогда не считал себя богом. Безусловно, я существо тщеславное (обожаю читать о результатах своей охоты в газетах – к сожалению, прессе Третьего рейха сейчас не до Тиргартена), но в то же время весьма осторожное. Я понимаю, что уязвим, по моему следу идёт «крипо», меня (ввиду моей должности) не помилуют большевики… В конце концов, я могу погибнуть от осколка шального снаряда – взрывы на улицах не утихают. Зато тот дебил, вероятно, возомнил себя бессмертным ниндзя из японских легенд. Русские ударили вермахту в тыл в Нойкёльне, захватили десятки жилых кварталов Берлина, контролируют пригороды Шмагендорф и Рейгау, убили тысячи эсэсовцев, вермахт не прорвался им на помощь. А слуга, страдающий (иного вывода у меня нет) размягчённостью мозга, еле зная язык, переодевается в советскую форму и возвращается в Тельтов. Зачем? Забрать свои трофеи и, цитирую, «привести дом в порядок, сделать уборку, на кухне туша лежит». ИДИОТ.

Сами вот посудите – с кем приходится работать. Жалости не прошу, просто факт.

Естественно, кретина ждала засада. Совершенно не жаль, если бы тупого осла пристрелили на месте, но… да, для меня так хуже. Давайте я не буду пока рассказывать детали, весь трясусь от злости. Пришлось бы в одиночку решать опасную проблему, а это крайне утомительно: я же не американский герой из комиксов вроде Бэтмена или Супермена[25], чтобы оптом уничтожать толпы врагов. Отныне больше никакой самостоятельности и выдачи экипировки для егерей. Чудом оторвавшись от преследования, слуга явился к моему порогу, словно шелудивая собака. Честное слово – сейчас бы я сам с величайшим удовольствием всадил пулю в затылок этого животного: он по уровню интеллекта не слишком-то отличается от дичи. Да и я хорош – взял и отдал драгоценную форму. Мудак сбросил её сразу перед выходом из люка, далее передвигался в трусах и майке: благо его жилище в полусотне метров от ближайшего входа в канализацию. Уфф, хватит себя казнить. Придётся взять слугу на последнюю охоту значительно раньше, чем я планировал.

Шум дождя перекрывает грохот взрывов. Вода с небес хлещет не переставая. Ситуация на фронте ухудшается с каждым часом – без помощника с оружием мне не обойтись, да и тяжести сам таскать не стану. Яростно жестикулируя, отругал тупое промокшее существо, смотревшее на меня глазами побитого пса, но для вида простил. Пусть отрабатывает, что должен. В конце концов, я в понятии Германии «юберменш», то есть сверхчеловек, а слуга – нечто вроде начальной, не полностью развитой модели – мой личный голем, машина для убийств. Моё счастливое число – восемь. Я поклялся увезти из Берлина именно такое число голов – и ни одной меньше.

Нам скоро идти за новой особью. Я это предвкушаю.

Глава 7

Ловушка

(Парк Тиргартен, поздний вечер 26 апреля 1945 года)

Унтерштурмфюрер «крипо» Вилли Хофштерн матерился буквально через слово. Делать это он умел чрезвычайно хорошо и сыпал выражениями, способными свернуть в трубочку уши матёрого фронтового фельдфебеля. Вольф Лютвиц прекрасно понимал коллегу и в глубине души даже немного ему сочувствовал. Согласно слухам, ползущим по отделам полиции, русские находились в трёх-четырёх километрах от рейхстага, взяв район Тиргартена в клещи. В штаб-квартире РСХА целый день жгли секретные бумаги. Над районом часами плотным облаком висел жирный пепел, сыпавшийся вниз хлопьями, словно после извержения вулкана, – серой массой покрылись все уцелевшие после бомбёжек американцев кровли окрестных домов. Лица офицеров, командовавших разбором руин, были причудливо измазаны, словно у представителей африканских племён: красно-белые маски в известковой и кирпичной пыли – умываться некогда, да и воды нет. Коллеги доехали до Тиргартена на машине (без водителя, оставшегося давать показания оберштурмфюреру Рауффу) – последние литры бензина, квота РСХА, хватит туда-обратно, но не более. Зарядил ливень, оба изрядно продрогли, сидя в беседке в центре парка и еле слыша друг друга из-за канонады русской артиллерии. Брезентовая палатка хоть и помогала не промокнуть до нитки, от сырости не спасала.

– Какого хера мы тут вообще делаем? – бесился Хофштерн, и Лютвиц скорее догадывался по губам о причине злости давнего сослуживца. – Панцингер с пеной у рта требует срочного раскрытия убийств Диснея, и ты ему клятвенно обещал? Я уверяю тебя – всё кончено, оберфюреру больше не до нас: он пребывает в раздумьях, как лучше ускользнуть из Берлина и спасти собственную шкуру. Мы проиграли войну, Вольф. И если тебя завтра не убьёт русская пуля, то послезавтра вздёрнут на суку свои же. Рауфф накопал на твою душу целое досье, ищет свидетелей. Парень больной на всю голову, он своим крысиным мозгом не в состоянии понять, что происходит. Русские уже у нас на кухне, а он думает – ему за разоблачение «предателя» светит повышение, как после «охоты на зайцев» в Маутхаузене, мол, прилепят новые погоны да нарисуют в награду рыцарский крест с дубовыми листьями. Бежим, а? Сядем в машину, и поехали хоть к дьяволу на рога.

Лютвиц прислушался к барабанящему дождю.

– Мне без разницы, – коротко ответил он. – Знаешь, бывают такие моменты, когда на всё плевать со шпиля самой высокой кирхи в Берлине. Уходи, если успеешь. Я слова против не скажу. Русские окружили столицу, но лазейки наверняка остались, это ж не как генерал Венк, с бронетанковой группой напролом прорываться[26]. Оставь меня, Вилли. Я просто буду делать что хочу.

– Интересно, как ты поймаешь Диснея? – скептически спросил Хофштерн. – Тут такой грохот, что в двадцати метрах ничего не слышно, всё вокруг мертво, вроде кладбища, – люди прячутся в бомбоубежищах, подвалах и метро. Ты вооружился, словно вышел на медведя или персонально на Сталина, – взял гранаты, два автомата, дай бы тебе волю, и станковый пулемёт бы с этажа забрал. Хорошо, я побуду в лесу до утра – если думаешь, что Дисней обязательно заявится сюда. Но очень может быть – он уже разнесён в клочья и погребён под грудой щебня, напоследок обнявшись с милыми отрубленными головами. Русские пушки исключений не делают.

Вольф криво улыбнулся.

– А потом, извини, уйду на юг, – продолжил Вилли. – Если уцелеешь, ищи меня в Испании или соседней Португалии. Некий сеньор Гонсалес, скучающий под яблоней в обнимку с полуголой девушкой. Я бы сбежал и раньше, мешала глупая уверенность, что всё обойдётся. Фюреру раньше везло, вдруг ухватит фортуну за хвост.

– Жаль, его не грохнули в Вольфсшанце двадцатого июля[27], – мечтательно сказал Лютвиц. – Но вышло забавно. Именно руководители СС, подавившие заговор, пытавшие и повесившие на мясных крюках мятежных генералов вермахта, сейчас побежали, как крысы. Гиммлера нет в Берлине, он наверняка уже планирует сдаться американцам. Нашего с тобой главного начальника, шефа РСХА обергруппенфюрера Эрнста Кальтенбруннера, в последний раз видели шесть дней назад – двадцатого апреля, на дне рождения вождя нации. Говорят, он смотался на австрийские озёра и спешно прячет на дне ящики с золотом СС. Берлин защищают «паркетные» эсэсовцы из штабов, старики из фольксштурма, потрёпанные части вермахта и мальчишки гитлерюгенда. Те, кто клялись умереть за фюрера, – первыми и смылись.

На этот раз улыбнулся уже Хофштерн.

Дождь начал утихать. Холода затянулись, а отапливать квартиры было нечем – мазут, керосин и древесина шли на нужды фронта. В полицию ежедневно звонили – соседи находили трупы одиноких стариков: дети погибли на фронте, смотреть за ними некому, врачи привычно констатировали смерть от переохлаждения. Вольф ярко помнил времена, когда из покорённых Дании, Франции, Норвегии на главный вокзал прибывали поезда, набитые загоревшими, белозубыми молодыми парнями, с закатанными до локтя рукавами мундиров. Толпа скандировала «Хайль Гитлер!», к поезду тянулся лес протянутых в приветствии рук. Магазины на Курфюрстендамм выставляли в витринах головы голландских сыров, глыбы датского масла с выступающей от холода испариной, коробки золотистых французских сардин. Лютвиц тоже вернулся тогда из Дании – в звании штурмшарфюрера[28]. С войны, оказавшейся воскресной прогулкой – она длилась ровно один день, в перестрелках погибли два немецких солдата, десять были ранены. Европа стояла на коленях. Прошло меньше пяти лет, и миллионы сгинули в русских снегах, их кости давно склевало вороньё, Берлин в огне, а к рейхстагу рвутся дивизии большевиков. Гестаповец Рауфф с неизменным смехом: хихикал он мелко, как кокетка, обязательно при этом потея, – на посиделках после работы в пивной (отмечали день рождения доктора-биолога Вернера из отдела «вэдэ-два») рассказывал о сути человеческой природы. Один раз в Маутхаузене он наблюдал за казнью – к расстрелу приговорили пятерых еврейских «саботажников», они не выполнили норму производства в лагере. Истощённым людям приказали лечь ничком на землю, а лагерный охранник из латышских фольксдойче, подходя к каждому смертнику по очереди, застрелил четверых в затылок. На пятом выстреле винтовку заело – эсэсовец долго с прибалтийской медлительностью искал по карманам запасную обойму, скучно заряжал винтовку, дважды прицеливался. Рауфф говорил: ну надо же, казнимый не встал, не вцепился палачу зубами в ногу, не попытался вырвать оружие (ведь терять-то ему абсолютно нечего)… Наверняка надеялся – а вдруг расстрел прекратится, его помилуют, убийство остальных было лишь устрашением. Так и немцы. Не арестуют Гитлера, не сдадутся, не скажут: почему мы должны умирать за это упившееся кровью чудовище, раз война проиграна? Они тупо идут на убой, наматываясь кишками на гусеницы русских танков, слушая речи клоуна Геббельса, обещающего – Сталин вырыл себе в Берлине могилу, в которую сам и упадёт. Ведь русские уничтожили армию Паулюса в Сталинграде, превратив каждый дом в крепость, то же самое ожидает и большевистские орды в столице великого рейха. Каждая домохозяйка в горячечной радости пересказывает подругам миф о тайном «чудо-оружии», каковое фюрер вот-вот расчехлит, превратив в пепел Лондон, Москву и Нью-Йорк. «Оно ещё мощнее, ещё разрушительнее ракет “Фау-2”». Боже, как смешно. Обстрелы Лондона «Фау-2» прекратились ещё 27 марта. У Германии не осталось никаких сил и никаких шансов.

Он достал фляжку, с предвкушением отвинтил пробку.

Оба молча изрядным глотком вкусили шнапса. Вольф выглянул из палатки, дождь значительно ослабел. В ночном небе не наблюдалось лучей прожекторов – ПВО Берлина полностью уничтожена большевистской авиацией ещё в середине апреля.

– Ты проверил адреса? – буднично спросил Хофштерн.

– Да, не сходя с места, – мне принесли справки из адресного бюро уже через два часа. Иоганн Бауэр, хоть и имеет шеврон «старого бойца»[29], является им в буквальном смысле – деду под семьдесят лет, примкнул к фюреру в Мюнхене ещё в двадцать втором году… И конечно, это не тот возраст, чтобы похищать девиц, наряжать их и затем гонять по лесам. Советник имперского министерства вооружений и военного производства, в личном деле есть фотографии вместе с рейхсминистром Шпеером. Боюсь, Бауэр весит столько, что сам Геринг позавидует, на снимке даже не весь подбородок поместился. Отметаем, хотя живёт неподалёку от отеля «Адлон», отсюда рукой подать. Второй вариант – Ганс Лауфер. Тридцать девять лет, регирунгсдиректор «орпо», полиции порядка[30] – звание соответствует штандартенфюреру СС. Очень пухлое досье. Чиновник высокого ранга, но не женат и нет детей – ты же понимаешь, какое сразу возникает подозрение, с нашим-то культом семьи и деторождения.

– Детей я не очень люблю, – цинично хмыкнул Вилли. – Вот процесс их созидания…

– Появляются подозрения в гомосексуализме, – продолжал Лютвиц, намеренно пропустив мимо ушей сальность Хофштерна. – Но это бы ему с рук не сошло – нашьют розовый треугольник и отправят в Дахау… Развлекаться с мальчиками у нас позволено людям с должностями повыше. Нет, тут другой аспект. Герр Лауфер очень любил костюмированные приключения. Отдельно лежит донос осведомительницы гестапо по кличке Сюзи, жрицы любви из салона в Потсдаме, о разговорах с ним в постели. Ничего криминального, просто указаны вкусы регирунгсдиректора. Он обожал, когда проститутка переодевалась в платья с кринолином, разыгрывал настоящие сцены – Наполеона с Жозефиной, короля Баварии и Лолу Монтес, Людовика Шестнадцатого и Марию-Антуанетту. Временами игры велись до крайности жестоко. Он глубоко резал себе руку и заставлял Сюзи слизывать кровь с лезвия ножа. Однако делу не дали ход.

– Почему? – оторвался от фляги Хофштерн.

– Проститутка исчезла, – зевнув во весь рот, ответил Вольф. – Вышла из дома и пропала. Её не нашли. Показания подтвердить оказалось некому, обвинять Лауфера в безнравственности не стали – а ведь иначе неизвестно, как бы оно всё повернулось…

Вилли кивнул. Оба прекрасно помнили: в 1938 году министр обороны рейха фельдмаршал фон Бломберг женился на Еве Грюн, особе на 35 лет моложе себя. Уже через три недели обнаружилось, что Грюн – проститутка, и даже дочь проститутки (то есть шлюха во втором поколении). Но это ещё полбеды. Всплыли донесения – в возрасте 19 лет Ева сожительствовала с евреем, тот снимал её для порнографических открыток. Фон Бломберга немедленно сняли с поста министра и вынудили уйти в отставку. Некоторые генералы откровенно намекали фельдмаршалу на самоубийство, упрямый старик отказался стреляться. С тех пор при любом намёке на секс-скандал с высокопоставленными лицами девушки исчезали невесть куда. Ибо так надёжнее.

Хофштерн взвесил флягу в руке, оценивая оставшееся содержимое.

– Я не понимаю, чего мы здесь мокнем? Надо ехать за Лауфером.