Помоги проекту - поделись книгой:
— Я думала, вы уехали, доктор. Как все, к морю.
Рэнсом покачал головой.
— Я неделю плавал по озеру. — Он указал на блестящие пятна ила, протянувшиеся за устьем. — Скоро можно будет перейти вброд. Вы решили остаться?
— Может быть. — Она посмотрела, как в реку входит рыбацкая лодка. Мотор неторопливо постукивал. Двое рыбаков стояли на носу, оглядывая безлюдные причалы. Корму затенял грубый черный навес, под которым, вокруг румпеля, сидели еще трое, обернув унылые физиономии к Рэнсому и Катерине.
В лодке лежали пустые сети, а борта ее были разукрашены так, как не украшали свои лодки местные рыбаки. Рядом с уключинами, рылом вниз, в реку, были насажены рассеченные вдоль брюха карпы. Шесть серебристых рыбьих тушек стояли вдоль бортов столбиками, как часовые. Рэнсом решил, что команда добралась сюда от одного из селений на болотах. Смерть озера выгоняла его обитателей к реке, к Маунт-Роял.
Правда, смысл рыбьего орнамента оставался для него темен. Большинство рыбаков с болот жили в тесном слиянии с природой, и эти карпы, возможно, были неким примитивным тотемом, выражавшим веру рыбаков в источник жизни.
Катерина Остен с улыбкой тронула его за плечо.
— Видели их лица, доктор? Они думают, это ваша вина.
— Озеро? — Рэнсом пожал плечами и проводил взглядом скрывшуюся за мостом лодку. — Бедолаги, надеюсь, в море улов у них будет получше.
Катерина покачала головой.
— Они отсюда не уйдут, доктор. Разве вы не видите? Не знаете, что значит эта рыба на бортах? — Она прошла до конца причала, подметая пыльные доски полами халата. — Интересные времена, вы не находите? Ничто не движется, но так многое происходит.
— Даже слишком многое. Пожалуй, не время ловить воду.
— Не будьте таким прозаичным. Вода — не главная наша беда. Как я поняла, вы тоже остаетесь? — добавила она.
— Почему вы так думаете? — Рэнсом проводил взглядом проезжающий через мост грузовик с прицепом. — Собственно, я собирался завтра-послезавтра уехать.
— Право? — Катерина не отрывала взгляда от обнажившегося дна озера. — Почти высохло, — задумчиво проговорила она. — Вам не кажется, доктор, что все высохло и иссякло: и память, и затхлые сантименты?
Почему-то этот вопрос, в котором сквозила явная ирония, поразил Рэнсома. Он обернулся к девушке и встретил жесткий взгляд ее глаз.
— Это надо понимать как предостережение? Может быть, мне лучше отчалить отсюда?
— Ничуть, доктор, — откровенно ответила Катерина. — Вы нужны мне здесь.
Она подала ему ведро.
— Не поделитесь водой?
Рэнсом сунул руки в карманы брюк. За несколько месяцев бесконечные проблемы с водой выработали в нем стойкие рефлексы.
— Лишней нет. Или вы о затхлых сантиментах?
Катерина выждала, пожала плечами и отвернулась. Плотнее запахнув халат, нагнулась за ведром.
Рэнсом подошел и взял ее под руку. Указал на дорожку к берегу. Прямо под мостом остановился трейлер, семейство из четырех-пяти взрослых и полудюжины детей разбило лагерь. Двое мужчин вынесли из трейлера биотуалет. Ребятишки увязались за ними. Мужчины, по колени утопая в белой пыли, добрели до воды, вывернули туалет и тщательно вымыли.
— Ради бога!.. — Катерина возвела глаза к небу, — какие же люди пакостники!
Рэнсом взял у нее полупустое ведро и отпустил в реку. Катерина смотрела, как оно уплывает по маслянистой струе. Ее бледное лицо оставалось равнодушным. Жена профессора Остена, видный зоолог, умерла в Африке, когда Катерина была еще ребенком, и Рэнсом подозревал, что некоторая эксцентричность ее дочери — не столько от характера, сколько от одиночества и беззащитности. Наблюдая за ней, Рэнсом отмечал, что как бы оторван от всех ни был мужчина, для него всегда находится женщина, а вот одинокая женщина одинока абсолютно.
Подобрав полы халата, Катерина стала взбираться на откос.
— Постойте, — окликнул ее Рэнсом, — я одолжу вам воды. — И с натужным юмором добавил: — Вернете, когда дадут напор в трубах.
Он помог ей подняться на палубу и зашел в камбуз. В баке на крыше оставалось немногим больше двадцати пяти галлонов — он слил туда канистры, которые привез к реке на машине. Общественный водопровод, всегда летом превращавшийся в жалкую струйку, уже три недели как вовсе не работал, и с тех пор ему не представилось случая наполнить бак.
Налив канистру до половины, Рэнсом вернулся с ней в каюту. Катерина Остен расхаживала взад-вперед, разглядывая книги и безделушки.
— Хорошо подготовились, доктор, — заметила она. — Вижу, вы создали здесь личный маленький мир. Все, что снаружи, должно быть, кажется из него очень далеким. — Взяв канистру, она собралась уходить. — Я ее верну, вам наверняка понадобится.
Рэнсом поймал ее за локоть.
— Забудьте о воде. Пожалуйста. Вы не подумайте, что я сноб. Если я хорошо подготовился, так это потому, что… — он поискал слова. — …Я всегда смотрел на жизнь как на район катастрофы.
Она критически разглядывала его.
— Возможно, но, по-моему, вы меня не поняли, доктор.
Катерина медленно поднялась на берег и, не оглядываясь, скрылась в доме. Под мостом в тени быков семейство из трейлера развело из мусора большой костер. В языках пламени их лица блестели, как у шаманов Вуду. С реки, из челнока за ними наблюдал Квилтер. Он опирался на шест, вонзив его в стаю дохлых рыбин, как пастушок опирается на посох среди овечьего стада. Возвращаясь в каюту, Рэнсом заметил, как парень нагнулся, зачерпнул горстью воды, выпил и грациозно заработал шестом, выводя лодку из-под моста.
Рэнсом приготовил себе легкий перекус и следующие полчаса провел, запирая люки и окна. Он стоял на коленях у кормового окна, когда снаружи что-то мелькнуло и тишину нарушил резкий голос:
— Доктор, скорей!
Длинный деревянный скиф вел высокий, загорелый дочерна подросток в одних только линялых полотняных шортах. Его челнок ударился о борт плавучего дома, материализовавшись, словно призрак, из бликов, отброшенных черным зеркалом воды. Рэнсом, поднявшись на палубу, застал юношу — его звали Филипп Джордан — крепящим нос и корму скифа к перилам.
— Филипп, бога ради? — Рэнсом сверху заглянул в узкую лодочку. Ее, казалось, занимал тюк матрасной набивки, залитой нефтью и завернутой в мокрые газеты.
Из тюка вдруг поднялась змеиная голова, неуверенно закачалась в воздухе.
Рэнсом, отпрянув, заорал:
— Филипп, брось его в воду! Это что — угорь?
— Лебедь, доктор, — Филипп присел на корточках на корме, поглаживая взъерошенную голову и свалявшиеся перышки на шее. — Он задыхается в нефти. — Паренек поднял лицо к Рэнсому, в его диковатых глазах мелькнула тень смущения. — Я его поймал в дюнах и отнес к реке. Думал, поплывет. Вы можете его спасти, доктор?
— Попробую. — Рэнсом перешагнул через перила и встал на колени рядом с птицей, осмотрел клюв и глаза. Лебедь, уже не в силах поднять голову, уставился на него стеклянным взглядом. Маслянистая пленка склеила перья огромной птицы в толстую корку, забила клюв и дыхательные пути.
Рэнсом, разогнувшись, с сомнением покачал головой.
— Филипп, расправь ему крылья. Я принесу из каюты растворитель, попробуем отмыть.
— Сейчас, доктор!
Филипп Джордан, приемный сын реки и ее последний Ариэль, поднял птицу на руки и развернул большие обвисшие крылья, так что кончики их коснулись воды. Рэнсом несколько лет был знаком с мальчиком, тот у него на глазах вырос из двенадцатилетнего подростка в высокого долговязого парня с быстрым взглядом и нервной грацией аборигена.
Пять лет назад, когда Рэнсом впервые арендовал катер, чтобы провести неделю в одиноком плавании по озеру, отстраивая свой мирок из клочков воды, ветра и солнца, он никого не мог допустить в свое пространство, кроме Филиппа Джордана. Однажды ночью, когда он сидел под фонарем, спустив ноги в кокпит катера, причаленного в пустынной болотистой бухточке, его оторвал от книги плеск воды. Из теплой темноты выплыл тоненький смуглый мальчишка в самодельной долбленке. Осмотрительно оставив между собой и катером несколько футов воды, мальчик, не отвечая на вопросы, взирал на доктора круглыми глазами и тихонько касался воды веслом. На нем была старая рубашка хаки и брюки — выгоревшие добела остатки скаутской формы. Рэнсому гость представился не то туманным призраком, не то озерным эльфом.
Наконец, после нескольких долгих пауз, во время которых Рэнсом возвращался к чтению, а мальчик отплывал футов на двадцать, тревожа веслом жидкое серебро ночной воды, тот снова приблизился и вытащил из-под ног маленькую бурую сову. Подняв в детских ладонях, он показал птицу Рэнсому — или, скорее, подумалось тому, показал Рэнсома совенку, словно божество покровителя водяного мира — и скрылся в темных камышах.
Через ночь или две он появился снова и на этот раз принял от Рэнсома остывшую курятину. И согласился тихо и угрюмо ответить на некоторые вопросы. Только на те, которые касались совы, реки и лодки. Рэнсом заключил, что ребенок принадлежит к одной из семей, обитающих в колонии ветхих плавучих домов дальше по берегу.
За следующий год он там и здесь сталкивался с мальчиком. Тот обедал вместе со взрослым у него в кокпите и даже помогал ему вывести судно из озера в реку. На этом месте он всегда покидал Рэнсома, не желая уходить с открытой воды. У него, кажется, были друзья среди лебедей и диких гусей, и он знал каждую заводь и птичье гнездо на берегах. Он все еще стеснялся рассказывать о себе, а называл себя исключительно по фамилии — верный признак, что парень сбежал из какого-то учреждения и жил теперь сам по себе. Странные перемены в его костюме — он вдруг появлялся в мужском пальто или в старых башмаках, на три размера больше, чем ему было нужно — подтверждали эту догадку. Зимой он часто голодал и по-звериному утаскивал еду, которую предлагал ему Рэнсом, с собой, чтобы съесть в одиночестве. В такие времена Рэнсом задумывался, не сообщить ли о маленьком бродяге соответствующим властям — он боялся после морозных выходных найти в реке замерзшее тело мальчика. Но что-то всегда удерживало: отчасти влияние, которое Рэнсом приобрел на мальчика — он давал ему бумагу и цветные карандаши, помогал с чтением — а отчасти завораживающее зрелище того, как этот юный Робинзон Крузо создает собственный мир из обломков и отбросов, сброшенных в озеро двадцатым веком.
К счастью, чем старше становился Филипп Джордан, тем меньше приходилось опасаться за его жизнь. Из голодающего Робинзона, радующегося каждому гвоздю или рыболовному крючку, мальчик превращался в хитроумного озерного Одиссея. Лицо его стало длиннее и уже, острый нос и узкие скулы делали лицо живым и сильным. Паренек выполнял кое-какую работу для капитана Туллоха и для яхтсменов в заводи, так что зависел теперь не только от улова и плодов охоты. Все же его по-прежнему окружали загадки. Разрешатся ли они с неизбежной смертью реки — предстояло еще увидеть.
Рэнсом взял из шкафчика в камбузе бутылку скипидара и немного хлопковых очесов. Может быть, Филиппу сейчас придется дорого поплатиться за эгоистичное нежелание Рэнсома еще несколько лет назад сообщить о беспризорном ребенке. Несколько лет он продержался, но река для мальчика — не более естественная среда, чем горсть гальки и водоросли в аквариуме. Без нее все умения Филиппа окажутся бесполезны, как умение плавать — для выброшенной на песок рыбы. До сих пор его единственный враг был довольно податлив по природе. Люди же оставляли Филиппа в покое. Тот не был вором — хотя изредка у него появлялись загадочные «подарки» — ножик, зажигалка или старые позолоченные часы — однако приучился тянуть здесь и там по мелочи, и, если не пойдут дожди, его очень скоро пристрелят как собаку.
— Ну же, доктор! — Филипп Джордан помог ему выбраться из люка и перебраться через перила. Лебедь лежал, бессильно раскинув крылья. Пленка на оперении блестела под солнцем.
— Спокойней, Филипп. — Рэнсом встал на колени и начал отчищать клюв. Птица чуть встрепенулась — скорее, отвечая на прикосновения, чем оттого, что ей полегчало. Рэнсому лебедь представлялся полутрупом, раздавленным тяжестью нефти.
Филипп нетерпеливо воскликнул:
— Доктор, это не помогает. Я отнесу его на камбуз и вымою.
Он подхватил большую птицу на руки, крылья повисли обломанными перекладинами креста.
Рэнсом покачал головой.
— Нет, Филипп, извини. Не получится.
— Что? — Филлип вслушался, отводя от уха голову лебедя. — Почему?
— Я не могу тратить на него воду. Он все рано полумертв, — твердо сказал Рэнсом.
— Не так, доктор! — Филипп выровнялся в челноке, лебедь мешком сползал из его загорелых блестящих рук. — Я лебедей знаю — они и полумертвые могут оправиться. — Он мягко уронил птицу к своим ногам. — Послушайте, мне всего-то и надо, что ведро воды и немного мыла.
Рэнсом невольно оглянулся на дом Катерины Остен. Кроме бака на крыше, у него имелся запас в двести галлонов в понтоне плавучего дома. Из непонятной предосторожности он не рассказывал о втором баке Филиппу Джордану и теперь презирал себя.
— Филипп, извини. — Рэнсом указал на небо. — Засуха может затянуться на два, а то и на три месяца. Нам придется выбирать, что важно, а что не очень.
— Понятно, доктор! — с застывшим лицом проговорил Филипп Джордан и выдернул причальный конец, освободив челнок. — Хорошо, я найду воду. В реке ее еще полным-полно.
Рэнсом проводил взглядом мальчика, сильными гребками двигавшего скиф против течения. Тот стоял на корме, расставив ноги и сгибая спину. Распростертые крылья умирающей птицы с каждым гребком окунались в воду. Рэнсому эти двое напомнили покинутого в океане моряка и убитого им альбатроса.
Глава 2
Тушки рыб, развешенных в сушильнях, блестели на солнце и медленно вращались. Плавучие дома опустели, забытые рыбачьи лодки рядами покачивались на отмелях, сети из них расстелились в пыли. Берег за последним причалом был усеян серебристыми телами мелкой рыбешки. Отворачивая лицо от вони, Рэнсом осмотрел бухту. Из тени под кормой крайнего плавучего дома на него смотрели двое — их глаза прятались под козырьками кепок. Остальные рыбаки уехали, а эти, словно так и надо, остались сидеть, отгородившись от высыхающей реки своей лодкой.
Рэнсом, оскальзываясь, прошагал по мертвой рыбе. В пятидесяти ярдах дальше на берегу нашлась старая долбленка, избавившая его от крюка через мост. Оттолкнувшись, он, не взяв в руки весел, добрался до другого берега и повернул в сторону Ларчмонта. Образ двух рыбаков, сидевших над своей лодкой, как две вдовицы над гробом, остался в памяти. На плоскости озера переливались лужицы испаряющейся воды. Вдоль южного края, где водное зеркало, отступив перед засухой, сменилось ручейками и болотинами, привычными Филиппу Джордану, канавки еще влажной грязи серыми пальцами распластались по сухой белизне. Над дюнами торчали колонки и градирни опытной водоочистительной станции, установленной муниципальными властями. Темные дымки загоревшегося камыша отмечали покинутые селения, пачкая синеву неба иероглифами забытых дикарей.
На окраине Ларчмонта Рэнсом поднялся на берег и пошел прочь от реки через пустой сквер на набережной. Улицы, не отмытые дождями, покрывала пыль и клочки бумаги, мостовые были завалены мусором. Бассейны укрыли брезентовыми полотнищами, их продранные квадраты лежали на земле, словно поваленные палатки. Подстриженные газоны в тени ив и платанов, аллеи миниатюрных пальм и рододендронов — все пропало, превратилось в заброшенный сад. Ларчмонт уже превращался в город-призрак в песках между высохшим озером и забытой рекой. Его существование поддерживали лишь несколько скудных скважин-колодцев.
Два-три месяца назад многие жильцы выстроили у себя в садиках деревянные башни, порой в тридцать-сорок футов. С их маленьких наблюдательных площадок открывался вид на южный горизонт. Только с юга ждали облаков, порожденных влажным дыханием моря. Проходя по Колумбиа-драйв, Рэнсом оглядывал эти башни, но ни на одной не увидел человека. Соседи присоединились к общему исходу на побережье.
На полпути по улице его обогнала машина и вильнула, заставив отскочить на тротуар. Остановилась, проехав еще двадцать ярдов. Водитель, открыв дверцу, окликнул:
— Рэнсом, это вы? Подвезти?
Перейдя улицу, Рэнсом узнал коренастого седого мужчину в костюме с воротничком пастора — преподобный Говард Джонстон, священник пресвитерианской церкви.
Джонстон подвинул лежащий поперек сиденья дробовик и остро глянул на Рэнсома.
— Я вас чуть не сбил, — сказал он, знаком предложив закрыть дверь, хотя Рэнсом не успел еще усесться. — Какого черта вы обзавелись бородой? Что за ней скрываете?
— Нечего мне скрывать, Говард, — согласился Рэнсом. — Просто запустил в знак траура. Собственно, я думал, она мне к лицу.
— Позвольте вас уверить — совсем не к лицу!
Пылкий и переменчивый в настроении, преподобный Джонстон принадлежал к тем мускулистым клирикам, что устрашают прихожан не столько небесным правосудием, сколько угрозой физического воздействия здесь и сейчас. Шести с лишним футов ростом, седая голова увенчана буйной порослью седых волос. Стоя на кафедре, он возвышался над паствой, озирая скамьи молящихся взглядом сурового учителя, который, получив на свое попечение младший класс, намерен причинить ему максимум добра.
Манера выражаться многословно и обиняками делала его несколько непредсказуемым, однако за последние месяцы преподобный стал чуть ли не последней опорой приозерной общины. Рэнсом с трудом переносил его воинственную повадку — острый беспощадный взгляд пастора внушал сомнения относительно его мотивов — однако сейчас обрадовался встрече. Именно по инициативе Джонстона пробурили артезианские скважины и набрали городскую милицию — якобы для защиты церкви и имущества прихожан, а по сути — чтобы отгонять направляющихся к югу транзитных гостей. С недавних пор в характере Джонстона открылась любопытная черта. Он выражал жестокое осуждение всем, кто, сдавшись перед засухой, уезжал на побережье. Несколько воинственных проповедей были посвящены греху, который совершают уклоняющиеся от борьбы со стихией. Странная логика заставляла его видеть в войне с засухой войну с самим Злом, в которой обязаны участвовать каждая община и каждый человек, пусть даже ради этой борьбы брат должен будет пойти против брата.
Впрочем, большая часть паствы все же покинула его, но Джонстон остался в своей церкви, превращенной им в поле боя, произнося пылающие адским пламенем проповеди перед полудюжиной верующих. Попытка сохранить статус-кво провалилась, но священник твердо решил остаться в городе.
— Где вы прятались всю неделю? — обратился он к Рэнсому. — Я думал, уехали.
— Нет-нет, Говард, — заверил его Рэнсом. — Как же я мог пропустить вашу воскресную проповедь?
— Рано вы надо мной смеетесь, Чарльз. Лучше покаяться в последнюю минуту, чем вовсе не покаяться, но от вас я ожидаю большего. — Он крепко взял Рэнсома за плечо. — Я рад вас видеть. Нам нужен каждый человек.
Рэнсом оглядел пустынную улицу. Большая часть домов брошены, окна забиты досками, из плавательных бассейнов вычерпали воду до капли. Вдоль аллеи сохнущих платанов выстроились покинутые машины, по проезжей части катаются пустые жестянки и коробки, под прутьями живых изгородей кремневыми искорками блестит пыль. Костры, где сжигали мусор, без присмотра тлели на выгоревших газонах, дым плавал над крышами.
— Рад, что не попал в самую сутолоку, — отметил Рэнсом. — Все прошло спокойно?
— Да и нет. Было несколько неприятных моментов. Я и сейчас ехал разбираться, коли о том речь.
— А что полиция? Тоже уехала?
Вопрос был задан как бы невзначай, но Джонстон, обернувшись к нему, понимающе улыбнулся.
— Уезжают сегодня, Чарльз. Еще есть время попрощаться с Джудит. Но я бы на вашем месте уговорил ее остаться.
— Не сумел бы, даже если бы захотел, — Рэнсом подался вперед, к ветровому стеклу. — Что это? На вид — неприятность.
Они свернули на Амхерст-авеню и остановились у церкви на углу. Человек пять-шесть из приходской милиции Джонстона, окружив пыльный зеленый седан, крикливо спорили с водителем. Ссора разгоралась под горячим солнцем, мужчины уже раскачивали автомобиль, колотя винтовками по крыше. Замелькали кулаки, крепыш с квадратными плечами в грязной панаме бросился на кого-то, как бешеный терьер. Когда он затерялся в свалке, из машины жалобно вскрикнул женский голос.
Схватив с сиденья дробовик, Джонстон бросился к дерущимся. Рэнсом шел за ним. Хозяин седана отбивался от троих, поваливших его на колени. На чей-то крик: «А вот и преподобный!», он вскинул голову, словно гордый еретик, которого принуждают к молитве. С переднего сиденья на происходящее с ужасом смотрела маленькая круглолицая женщина. Сзади виднелись бледные личики троих детей. Один — мальчик лет восьми, втиснутый между тюками и чемоданами, смотрел в боковое окно.
Джонстон растащил драчунов и взмахнул дробовиком.
Поделиться книгой: