Помоги проекту - поделись книгой:
— Сержант… я не знал, что он патрулирует тут. Скажите Риггсу, что я сожалею… — Он беспомощно махнул рукой и бросил последний взгляд на лагуну.
Черная вода поднималась между зданиями, затопляя их окна. Пароход, разбитый, с оторванными колесами, медленно плыл к дальнему берегу, его корпус выдавался из воды, как живот умирающего кита. Струи пара и пены вырывались из щелей, которые образовались на борту от ударов о подводные карнизы. Керанс следил за ним с выражением спокойного удовлетворения, наслаждаясь резким запахом, который вода принесла с собой в лагуну. Ни Стренгмена, ни членов его экипажа не было видно, несколько обломков борта и пароходной трубы, державшиеся снаружи, исчезли, увлеченные подводным течением.
— Роберт, торопитесь! — Беатрис схватила его за руку, глядя через плечо на темные фигуры Риггса и пилота всего лишь в пятидесяти ярдах. — Дорогой, куда вы пойдете? Мне жаль, но я не могу уйти с вами.
— На юг, — мягко ответил Керанс, слушая рев прибывавшей воды. — К солнцу. Вы будете со мной, Беа.
Он обнял ее, потом вырвался из ее объятий и побежал к тылу террасы, отводя тяжелые листья папоротников. Когда он ступил на отмель, в густую растительность, из-за угла выбежали Риггс и Дейли и принялись стрелять в листву, но Керанс наклонился и побежал дальше, прячась за стволами и погружаясь по колено в мягкий ил.
Край болота все более отступал по мере того, как прибывала вода. Керанс с трудом тащил громоздкий катамаран, изготовленный им из пятидесятигаллоновых бочек, связанных попарно, через месиво ила и водорослей.
Появились Риггс и Дейли, когда он отталкивался от берега.
Керанс лег на дно, над его головой звучали выстрелы Риггса. Промежуток воды медленно расширялся. Вот он достиг ста, потом двухсот ярдов. Катамаран приблизился к первому островку, который вырастал из болота на крыше отдельного изолированного здания. Укрывшись за островком Керанс сел, поставив парус, потом в последний раз оглянулся на периметр лагуны.
Риггса и пилота не было видно, но высоко на крыше он заметил одинокую фигуру Беатрис, которая непрерывно махала в направлении болот, время от времени меняя руку. Хотя различить его среди островов она, конечно, не могла. Справа от нее, возвышаясь над окружающими отмелями, возвышались остальные здания, которые он так хорошо знал. Видна была даже зеленая крыша отеля «Риц», исчезавшая в дымке. Постепенно все это таяло, и наконец он мог различить только отдельные буквы гигантской надписи, сделанной людьми Стренгмена. Теперь она возвышалась над спокойной водой, как заключительная эпитафия:
Встречное течение воды замедляло его продвижение, через пятьдесят минут, когда над головой прошумел вертолет, он все еще не достиг края болот. Лежа на верхнем этаже одного из зданий, он поглядывал и спокойно ждал, пока вертолет летал взад и вперед, поливая остров пулеметным огнем.
Когда вертолет улетел, Керанс продолжал путь и через час, пройдя зону болот, вступил во внутреннее море, которое должно было привести его на юг. Большие острова, в несколько сот ярдов длиной, покрывали его поверхность, их растительность сползала в воду, их очертания совершенно изменились с тех пор, как он последний раз был тут в поисках Хардмана. Керанс поставил маленький парус и, подгоняемый легким бризом, делал постоянно две-три мили в час.
Нога ниже колена начала неметь; он открыл небольшую медицинскую сумку, промыл рану пенициллиновым раствором и крепко перевязал. Перед рассветом, когда боль стала нестерпимой, он принял таблетку морфия и впал в тяжелый сон, в котором огромное солнце, расширяясь, поглотило всю вселенную, звезды тряслись от каждого удара этого солнца.
Проснувшись на следующее утро в семь часов, он обнаружил, что лежит навзничь под мачтой с раскрытой медицинской сумкой на коленях. Нос катамарана прочно засел в ветвях большого дерева, растущего на краю маленького острова. В миле от него, в пятидесяти футах над водой, летел вертолет, пулемет из кабины расстреливал острова внизу. Керанс спустил мачту и прижался под деревом, выжидая, пока вертолет улетит. Массируя ногу и опасаясь принимать морфий, он съел плитку шоколада — первую из десяти плиток, которые он сумел припрятать. К счастью, младший офицер, ведавший складами на борту торпедного катера Риггса, получил распоряжение беспрепятственно выдавать доктору Керансу любые медицинские принадлежности и лекарства.
Воздушная атака продолжалась с получасовыми интервалами, один раз вертолет пролетел точно над его головой. Из своего укрытия на острове Керанс ясно видел Риггса, выглядывавшего из открытого люка и что-то кричавшего пилоту. Однако пулеметная стрельба становилась все более и более спорадической, и вскоре после полудня полеты прекратились.
Тем не менее к пяти часам Керанс был совершенно истощен. Полуденная температура в сто пятьдесят градусов высосала из него всю жизнь, он лежал, укрывшись смоченным парусом, горячая вода капала ему на грудь и лицо. Он с нетерпением ждал вечерней прохлады. Поверхность воды превратилась в огонь, и катамаран казался погруженным в облако движущегося пламени. Преследуемый странными видениями, Керанс слабо греб одной рукой.
Глава 15
К счастью, на следующий день дождевые тучи заслонили от него солнце, воздух стал значительно прохладней, температура в полдень упала до девяноста пяти градусов. Массивные горы темных облаков, висевшие всего в 400–500 футах, затмили день, как при солнечном затмении. Керанс ожил и сумел довести скорость своего продвижения до десяти миль в час. Огибая остров, он двигался на юг, следуя за солнцем, бившимся в его мозгу. Позже к вечеру, когда начал хлестать дождь, Керанс почувствовал себя настолько хорошо, что встал на одну ногу у мачты, позволил проливному дождю литься по груди и сорвал обрывки своего мундира. Когда первый дождевой пояс прошел и видимость прояснилась, он увидел южный берег моря — линию громадных илистых банок в сотню ярдов высотой. В перемежающемся солнечном свете они сверкали на горизонте, как золотые поля, над ними возвышались пышные джунгли.
В полумиле от берега кончилось горючее. Керанс отвинтил мотор и бросил его в воду, следя, как он исчезает под коричневой поверхностью в облаке пузырей. Он опустил парус и медленно начал грести против ветра. Когда он достиг берега, были сумерки, большие тени протянулись по серым склонам. Пробравшись через полосу мелкой воды, он вытащил на берег катамаран и сел спиной к одной из бочек. Глядя на одинокий мертвый берег, он вскоре впал в лихорадочный сон.
На следующее утро он разобрал катамаран и одну за другой потащил его секции по огромным, покрытым грязью склонам, надеясь, что южнее он продолжит путь по воде. Вокруг него на мили потянулись волнистые банки, дугообразные дюны были усеяны каракатицами и моллюсками. Море больше не было видно, и он был один с этими безжизненными предметами; одна дюна сменялась другой, а он тащил тяжелые 50-галлоновые бочки с одной дюны на другую. Небо над головой было тусклым, безоблачным, больше похожим на потолок какого-то фантасмагорического помещения, чем на звездную сферу, которую он видел в предыдущие дни.
В конце концов он отказался от своего груза и пошел вперед с небольшим узелком припасов, оглядываясь назад, на бочки, пока они не исчезли за горизонтом. Избегая зыбучих песков между дюнами, он двигался к видневшимся на расстоянии джунглям, где верхушки хвощей и папоротников на сотни футов вздымались в воздух.
Он отдохнул под деревом на краю леса, тщательно вычистив свой пистолет. Над головой он слышал крики летучих мышей, нырявших среди темных стволов в этом бесконечном сумеречном мире леса. Кричали игуаны. Лодыжка опухла и болела. Срубив ветку с одного из деревьев, он побрел вперед в тенях леса.
Вечером дождь застучал по огромным зонтикам в ста футах над его головой, темнота разрывалась фосфоресцирующей рекой, лившейся на него с небес. В поисках ночлега он пошел быстрее, отгоняя игуан, заглядывая на массивные стволы. Вскоре он обнаружил пробел в сплошной пелене растительности и увидел небольшое пространство: сквозь листву неясно вырисовывался верхний этаж разрушенного и ушедшего под ил здания. Но призраки построенных людьми сооружений встречались все реже: города юга были полностью поглощены илом и растительностью.
Три дня шел он через лес, питаясь огромными плодами, похожими на гроздья яблок, и используя крепкую ветку как костыль. Периодически слева от себя он видел серебряную поверхность реки, но густые мангры, образовавшие ее берега, не давали возможности приблизиться к ней.
Его спуск в фантасмагорический лес продолжался, дождь безостановочно струился по его лицу и плечам. Иногда дождь внезапно прерывался, и тогда клубы пара заполняли промежутки между деревьями, вися над затопленным лесом, как прозрачные облака. Как только начинался дождь, они исчезали.
В один из таких промежутков он взобрался на крутой подъем в центре широкой поляны, надеясь избежать влажного тумана, и оказался в узкой долине между лесистыми склонами. Закрытые растительностью холмы окружали долину, как дюны, которые он недавно преодолел. Случайно, когда туман рассеялся, он увидел среди холмов в полумиле от себя реку. Небо освещалось садящимся солнцем, бледный красноватый туман скрывал отдаленные вершины холмов. Пробираясь по влажной вязкой глине, Керанс наткнулся на развалины, показавшиеся ему остатками церкви. Выложенные кафелем ворота вели к полукруглым ступеням. Там пять полуразрушенных колонн образовывали вход. Крыша обвалилась, и стены возвышались лишь на несколько футов. В глубине нефа разрушенный алтарь смотрел на нетронутую долину, где медленно исчезало солнце, гигантский оранжевый диск которого был задернут вуалью тумана.
Надеясь укрыться на ночь, Керанс прошел в неф и безмолвно остановился; вновь полил дождь. Достигнув алтаря, Керанс оперся руками на мраморный столик, достигавший его груди, и стал смотреть на солнечный диск, который подергивался темным, как расплавленный металл, шлаком.
— Ааа-ах! — Слабый, почти нечеловеческий крик прозвучал во влажном воздухе, похожий на стон раненого животного. Керанс быстро огляделся, думая, что за ним в руины пробралась игуана. Но и джунгли, и долина были молчаливы и неподвижны, сквозь щели в разрушенных стенах струился дождь.
— Ааа-ах! — На этот раз звук донесся спереди, оттуда, где угасало солнце. Как бы в ответ солнечный диск вновь начал пульсировать.
Утирая влагу с лица, Керанс осторожно прошел за алтарь и отступил назад, когда чуть не споткнулся об оборванного человека, сидящего спиной к алтарю и устремившего глаза к солнцу. Голова человека упиралась в камень. Звуки, несомненно, исходили от этой истощенной фигуры, но она была так неподвижна и черна, что Керанс решил, что человек умер.
Длинные ноги человека, как два обугленных бревна, бесполезно лежали перед ним, укутанные в груду тряпок и кусков коры. Руки и впалая грудь были одеты так же и привязаны короткими кусками вьющихся растений. Когда-то пышная, но теперь ставшая тонкой черная борода покрывала большую часть лица, дождь стекал по выдающимся челюстям. Время от времени солнце освещало кожу его лица и рук. Одна рука, похожая на костлявую челюсть, вдруг поднялась, как поднимается рука из могилы, и указала на солнце, потом вновь безжизненно упала на землю. Когда диск солнца начал пульсировать, на лице появилась слабая реакция. Глубокие морщины вокруг рта и носа, щеки, которые впали так глубоко, что, казалось, никакой ротовой полости нет, наполнились на мгновение дыханием жизни, дрожь пробежала по всему телу.
Неспособный подойти, Керанс смотрел на страшную истощенную фигуру, лежавшую на земле перед ним. Человек был похож на оживший труп, выползший из могилы в ожидании судного дня.
Вдруг Керанс понял, почему человек не заметил его. Грязная кожа вокруг глубоких глазниц превратилась в черные воронки, в гноящейся глубине которых тускло отражался солнечный свет. Оба глаза почти полностью закрыты роговыми наростами, образовавшимися на месте бесчисленных волдырей, и Керанс подумал, что этот человек вряд ли может видеть что-нибудь, кроме умирающего солнца. Когда диск опустился за джунгли, и на серый дождь, как занавес, опустились сумерки, голова человека приподнялась, как будто он хотел восстановить исчезающее изображение солнца на своей сетчатке, потом вновь упала на каменную подушку. Множество мух загудело над его лицом.
Керанс наклонился, собираясь заговорить. Человек, казалось, уловил его дыхание. Его впавшие глаза искали смутную фигуру рядом.
— Эй, парень. — Его голос напомнил слабое дребезжание. — Ты, здесь, солдат, иди сюда! Откуда ты пришел? — Его левая рука скользнула по влажной глине. Он вновь повернулся к уходящему солнцу, не обращая внимания на мух, облепивших его лицо и бороду. — Оно опять заходит. Аа-аах! Оно уходит от меня! Помоги мне, солдат, мы пойдем за ним. Пойдем сейчас же, пока оно не ушло.
Он протянул руку к Керансу, как умирающий нищий. Затем голова его вновь упала, и дождь заструился по почерневшему черепу.
Керанс нагнулся. Несмотря на влияние солнца и дождя, остатки одежды человека позволяли увидеть, что это был офицер. Его правая рука, до сих пор сжатая в кулак, внезапно разжалась. На ладони лежал маленький цилиндр с круглым циферблатом — карманный компас, входящий в спасательную сумку летчика.
— Эй, солдат! — человек вновь заговорил, его безглазая голова повернулась к Керансу. — Я приказываю тебе: не оставляй меня! Ты можешь пока отдохнуть, я посторожу. Завтра утром мы двинемся.
Керанс сел рядом с ним, развязал свой маленький узелок и начал стирать дождь и мертвых мух с лица человека. Поглаживая его по щекам, как ребенка, он осторожно сказал:
— Хардман, я Керанс, доктор Керанс. Я буду с вами, но сейчас отдыхайте. — Хардман никак не отозвался.
Пока Хардман лежал у алтаря, Керанс начал своим карманным ножом вынимать плиты и строить грубое каменное убежище вокруг лежащей навзничь фигуры, закрывая щели пучками вьющихся растений, сорванных со стен. Защищенный от дождя, Хардман забеспокоился в убежище, но вскоре уснул, дыхание его было тяжелым и затрудненным. Керанс отправился в джунгли и набрал охапку съедобных ягод, потом вернулся и сидел рядом с Хардманом, пока вершины окружающих холмов не озарил рассвет.
В течение следующих трех дней он оставался с Хардманом, кормя его ягодами и промывая глаза остатками пенициллина. Он увеличил убежище и соорудил грубый тюфяк из листьев, на котором они спали. После полудня и по вечерам Хардман сидел в открытой двери, глядя сквозь туман на отдаленное солнце. В промежутках между ливнями солнце озаряло кожу странным интенсивным сиянием. Он не узнавал Керанса и называл его по-прежнему «солдат», иногда пробуждаясь от апатии и разражаясь серией несвязных приказаний на завтра. Керанс все сильнее чувствовал, что истинная личность Хардмана погребена глубоко в его мозгу, его поведение и реплики являются лишь бледным отражением этой личности. Керанс решил, что он потерял зрение с месяц назад и, инстинктивно взбираясь на возвышенные места, добрел до этих руин. Отсюда он лучше видел солнце — единственное, что воспринимала сетчатка его глаз.
На второй день Хардман начал прожорливо есть, как бы готовясь к длительному путешествию через джунгли, к концу третьего дня он уничтожил несколько огромных гроздьев ягод. Силы, казалось, стремительно возвращались в его огромное угловатое тело, и к концу третьего дня он уже мог встать на ноги. Керанс не был уверен, что Хардман узнал его, но монологи с приказами и инструкциями прекратились.
Керанс не удивился, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что Хардман ушел. Он прошел по долине до края леса, где в реку вливался небольшой ручей, рассматривая темные сучья папоротников, свисавших в молчании. Несколько раз он звал Хардмана, слушая, как эхо возвращает его голос. Он принял решение Хардмана уйти без комментариев, думая, что он может встретить его, а может и не встретить в их общей одиссее на юг. Пока глаза его смогут различать сигналы солнца, пока ему удастся избежать нападений игуан, Хардман будет идти на юг, подняв голову к солнцу, пробивающемуся сквозь ветви.
Следующие два дня Керанс провел в убежище на случай, если Хардман решит вернуться, потом выступил сам. Медицинские запасы его истощались, и теперь он нес с собой лишь узелок ягод и кольт с оставшимися двумя патронами. Часы его все еще шли, и он использовал их как компас, продолжая считать дни и делая каждое утро зарубки на своем поясе.
Пройдя долину, он пересек мелкий ручей, собираясь достичь берегов реки. По-прежнему проливные дожди обрушивались на землю, но теперь они происходили лишь в течение нескольких часов после полудня и вечером.
Когда река сменила направление на западное, он оставил ее и двинулся на юг, уйдя из густых джунглей холмов и углубившись в более редкий лес, который, в свою очередь уступил место большим полосам болот.
Идя по краю болот, он неожиданно оказался на берегах большой лагуны, с милю в диаметре, окруженной песчаными пляжами, сквозь которые проступали верхушки нескольких разрушенных зданий, как береговые шале, видимые на расстоянии. В одном из них он отдыхал день, стараясь подлечить лодыжку, которая почернела и распухла. Глядя в окно на диск воды, он ждал, пока вечерний дождь с яростью набросится на него; когда дождь прекращался и вода успокаивалась, в ней, казалось, отражалось все, что он видел в своих бесчисленных снах.
Судя по изменению температуры, он прошел уже около ста пятидесяти миль на юг. Вновь все поглотила невыносимая жара, поднявшаяся до ста сорока градусов, и он чувствовал нежелание покидать лагуну с ее пустыми пляжами и спокойным кольцом джунглей. Почему-то он знал, что Хардман скоро умрет и что его собственная жизнь тоже может вскоре оборваться в этих нетронутых джунглях юга.
Полудремля, лежал он на спине и думал о событиях последних лет, завершившихся их прибытием в центральную лагуну и отправивших его в эту невротическую одиссею, думал о Стренгмене и его сумасшедших аллигаторах и с глубоким чувством сожаления и печали удерживал в своей памяти лицо и спокойную улыбку Беатрис.
Наконец, он вновь привязал к своей ноге костыль и рукоятью пустого кольта вновь нацарапал на стене под окном надпись, которую, он был уверен в этом, никто не прочтет.
«27-й день. Отдохнул и двинулся на юг. Все в порядке.
Керанс».
Он оставил лагуну и вновь двинулся в джунгли. Через несколько дней он растворился в них, следуя на юг среди множества лагун, в усиливающихся дождях и жаре, атакуемый аллигаторами и гигантскими летучими мышами, второй Адам, ищущий забытый рай возрожденного солнца.
Выжженный мир
Часть I
Глава 1
В полдень доктор Чарльз Рэнсом причалил свой плавучий дом на выходе в реку. Квилтер, полоумный сын старухи, жившей на старой барже в яхтенной заводи, стоял на скальном мыске дальнего берега, улыбаясь мертвым птицам, проплывавшим у его ног. Вокруг мокрых перьев нимбом колыхалось отражение его большой головы. В запекшийся ил на берегу влипли бумажки и обломки дерева, и Рэнсому подумалось, что фигура Квилтера напоминает безумного фавна, осыпающего себя листьями в трауре по усопшему духу реки.
Закрепляя кормовой и носовой концы на причальной утке, он решил, что сравнение более чем натянутое. Квилтер следил за рекой так же внимательно, как Рэнсом и прочие, но мотивы у него были совершенно безумные. Он радовался непрерывному спаду воды, продолжавшемуся от весны к лету, хотя они с матерью первыми пострадали от засухи. Их ветхая баржа — щедрый дар опекуна, жившего по соседству архитектора Ричарда Фостера Ломакса — уже накренилась под углом тридцать градусов, а если вода спадет еще на фут, корпус у нее лопнет, как тыква.
Рэнсом, прикрыв глаза от солнца, оглядел русло, вившееся на запад, к стоявшему в пяти милях городу Маунт-Роял. Он, пока шла эвакуация города, неделю провел в одиночестве на озере Констант, лавируя между оставшимися от него ручейками и илистыми отмелями. Когда больница в Маунт-Роял закрылась, Рэнсом собрался переехать на побережье, но в последний момент решил, что позволит себе еще пять деньков на озере, пока оно совсем не пропало. Временами он поглядывал на далекие пролеты автомобильного моста, где блестели окна тысяч машин, легковых и грузовиков, проносящихся к югу по прибрежному шоссе, словно разноцветные дротики.
Рэнсом тянул с отъездом, пока движение по мосту совсем не иссякло. К тому времени озеро, не так давно плескавшее чистые воды на тридцать миль в длину, съежилось до цепочки прудиков и проливов, разделенных подсыхающими мелями. По ним растерянно виляли запоздавшие рыбацкие суденышки, команда каждого молчаливо теснилась на носу.
Рэнсома это медлительное преображение скорее восторгало. Широкая гладь воды стекала сперва в мелкие лагуны, потом в лабиринт узких ручьев, и влажное ущелье речного ложа словно проступало из иного измерения. Прошлым утром, проснувшись, он обнаружил, что его лодка-дом уткнулась носом в берег маленькой бухты. Кругом, как равнина из кошмара, протянулась липкая грязь, усеянная телами мертвых птиц и рыб.
Когда он довел лодку до реки, когда пробрался между стоящими на берегу яхтами и рыбацкими лодками, прибрежный Ларчмонт оказался пуст. Опустели и рыбацкие сараи и плавучие дома, только болтались под навесами цепочки вялящихся в тени рыб. В сквериках на набережной еще не потухли костры, в которых сжигали отбросы, их дым проплывал мимо распахнутых окон, створки рам качались в теплом воздухе. На улицах — никакого движения. Рэнсом полагал, что кое-кто наверняка еще остался здесь, пережидая общий исход к побережью, но присутствие Квилтера с его загадочной ухмылкой почему-то представлялось дурной приметой — много их развелось за месяцы засухи.
Ста ярдами правее, за бетонными опорами моста, располагался заправочный причал, его деревянные сваи четко вырисовывались на фоне растрескавшейся грязи. Плавучий мол лег на дно, и рыбацкая флотилия перебралась от него к середине канала. Обычно под конец лета река разливалась в ширину футов на триста, а сейчас съежилась вдвое, если не больше, и виляла между плоскими мелями зловонным ручьем. Ил спекся накрепко, выдерживал человеческий вес, и от прибрежных вилл к воде протянулись мостки.
За заправкой начиналась яхтенная заводь, в устье которой стояла баржа Квилтеров. Переписав на них баржу, Ломакс, в качестве последнего щедрого жеста, оставил ровно галлон топлива — едва хватило, чтобы отвести судно на пятьдесят футов от причала до заводи. Внутрь ее не пустили, и баржа осталась стоять у входа. Миссис Квилтер проводила здесь целые дни, свесив рыжие космы поверх черной шали и ворча на народ, спускающийся к воде с ведрами. Рэнсом и сейчас ее видел — она крутила крючковатым носом, как сердитый попугай, обмахивала потемневшее лицо старым китайским веером и словно не замечала ни зноя, ни вони. На том же месте она сидела, когда он отчаливал несколько дней назад. Ее азартные вопли спугнули тогда компанию дачников, которые обкладывали вход в заводь мешками с цементом. В округлой гавани и в высокую воду волна не захлестывала узких пристаней, а сейчас щегольские яхточки просто завязли в иле. Покинутые хозяевами суденышки остались под бдительным присмотром старухи Квилтер.
Рэнсом любил и уважал эту женщину, вопреки ее уродливой внешности и недоумку-сыну. Зимой он нередко проходил по подгнившим сходням на баржу, спускался в темные внутренности, где на огромной перине, привязанной к штурманскому столу, поскуливая про себя, лежала хозяйка. Единственная каюта, заставленная пыльными медными фонарями, превратилась в лабиринт грязных закутков, разделенных старыми кружевными платками. Угостив женщину джином из припасенной фляжки, Рэнсом погружался в многословное обсуждение всех зол этого мира, а когда отплывал обратно в протекающем челноке ее сына, большие глаза Квилтера подо лбом гидроцефала пялились на него сквозь дождевую завесу подобно бешеным лунам.
Дождь! Рэнсом, припоминая, что значило когда-то это слово, поднял голову к сверкающему небу. Ни облачка, ни дымки, солнце висело над головой, как дыра в ад. Его вездесущий свет заливал растрескавшиеся поля и дороги вдоль реки. Небо застыло раскаленным эмалевым сводом.
Рэнсом перед отплытием повтыкал в воду у причала ряд крашеных жердей, но быстрый спад был очевиден и без них. По оценке Рэнсома, осталось меньше четверти прежнего объема воды. Отступая, вода словно оттягивала все за собой, а берега вырастали над ней двумя утесами. Усиливали впечатление вывернутые тенты над трубами многочисленных плавучих домов. Они задумывались как ловушки для дождя — хотя ни капли дождя в них так и не попало — а теперь превратились в ряды набитых воздухом мусорных мешков, словно люди надеялись умилостивить солнце, принося ему в жертву пыль и отбросы.
Рэнсом перешел по палубе к рулевой шахте. Помахал Квилтеру, таращившемуся на него с блуждающей улыбочкой. За его спиной медленно поворачивались тела развешанных на крючья под навесами рыбин.
— Скажи матери, чтоб отвела баржу, — крикнул через мелкий пролив Рэнсом. — Река все уходит.
Квилтер, словно не расслышав, иронически усмехнулся и указал на расплывчатые белые пятна, медленно проплывающие под поверхностью воды.
— Облака.
— Что?
— Облака, — повторил Квилтер. — Воды полно, доктор.
Рэнсом спустился в каюту плавучего дома, покачал головой, размышляя об оригинальном чувстве юмора Квилтера. Да, череп деформирован, наружность Калибана, но парня нельзя было назвать ни идиотом, ни простаком. Задумчиво-ироничная улыбка, любовный медлительный взгляд, словно проницающий самые потаенные мысли, рыжие кудри на уродливом черепе и искореженное лицо фавна со впалыми скулами и выпученными глазами — все это придавало Квилтеру устрашающий вид. Люди большей частью предпочитали держаться от него подальше, тем более что сумасшедший безошибочно попадал в слабые места и болевые точки и по-инквизиторски ковырялся в них. Пожалуй, подумалось Рэнсому под взглядом Квилтера, возвышающегося над кладбищем птиц, именно это чутье на человеческие слабости и связало их с полоумным юнцом. Квилтер наверняка учуял, что частые визиты Рэнсома на плавучий дом, одинокие дни среди болот у южного берега озера отвлекают того от необходимости взглянуть в лицо пустоте своей жизни. А может, парень угадал и то родственное чувство, которое Рэнсом питал к реке, отчего скрытые узы между обитателями ее берегов становились для него важнее дома и работы в больнице.
Все лето Рэнсом следил, как высыхает река, как ее невидимые связи съеживаются до тонких ниточек воды. Он лучше других понимал, что в нынешние времена роль реки не та, что прежде. Когда-то она была огромным часовым механизмом, и погруженные в нее предметы занимали свои места, как планеты на орбитах. Непрерывное поступательное движение реки, с каждым визитом на плавучий дом все острее ощущавшееся Рэнсомом: подъемы и спады, переменчивое давление на корпус лодки — было для него подобно гигантской эволюционирующей системе. Поступательное движение воды так же бессмысленно и бесцельно, как непрерывное и линейное течение самого времени. Истинное движение — в этих случайных и нестойких связях между объектами внутри — между ним и остальными речными жителями: миссис Квилтер с сыном, мертвыми птицами и рыбами.
Со смертью реки исчезнет все, что было общего между теми, кто заблудился на ее берегах. Пока еще они, занятые простым выживанием, не слишком спешили искать для себя новую меру общности. Тем не менее Рэнсом был уверен, что с исчезновением реки — великого универсального посредника, служившего мостом между всем живым и неживым, положение станет критическим. Каждый из них окажется в буквальном смысле на острове в иссякающем времени.
Сняв полотняный пиджак, Рэнсом присел на лавку у кормового окна каюты. Он собирался сойти на берег, но после недели одиночества на борту не мог еще настроиться на общение, каким бы простым оно ни стало по нынешним временам. У него отросла бородка, но поскольку из Ларчмонта почти все выехали, брить ее не было особого смысла. Правда, черная полоска, обводившая щеки, придавала доктору голодный и неуместно романтический вид, но он смирился с новым своим образом, решив, что соответствует новому облику реки и одиночеству своего плавучего дома.
Он увидел объявление о продаже суденышка прошлой зимой, когда навещал пациента в яхтенной заводи. Пастельно-голубой корпус и окна с частым переплетом придавали ему совершенно немореходный вид, но этот недостаток искупался функциональной строгостью интерьера, не сохранившего отпечатка личности прежнего владельца.
Рэнсом, на удивление яхтсменам, отвел судно на буксире и причалил к открытому берегу ниже автомобильного моста. За плохонький причал взимали символическую арендную плату, по воде сюда долетал запах вяленой рыбы, зато он был один и по дорожке вверх мог быстро добраться до Ларчмонта и до больницы. Огорчали только окурки, летевшие с моста от пробегающих машин. Ночами Рэнсом сидел у штурвала, глядя, как гаснут в воде крошечные бумажные кометы.
Плавучий дом он обставлял куда тщательней, чем обычный, который делил с Джудит. Каюта превратилась в хранилище собранных за жизнь талисманов. На книжных полках стояли учебники анатомии, которыми он пользовался студентом, работая в морге — на страницах остались пятна от формалина, стекавшего, словно жидко разведенная кровь с рассеченных трупов, среди которых мог быть и не узнанный Рэнсомом отец-хирург. Стол украшало пресс-папье, вырезанное им в детстве из куска мелового известняка — окаменелые ракушки, заметные на поверхности, через миллионы лет донесли до него частицу Юрского периода. За пресс-папье его личным ковчегом завета красовались фотографии в складной рамке из черного дерева. На левой он сам в четыре года, еще до развода родителей, сидел с ними на лужайке. На правой, воскрешая давние ужасы, была репродукция маленького полотна Танги «Jours de Lenteur». Гладкие, как галька, предметы, не вызывающие никаких ассоциаций и разбросанные на отмытом волнами фоне помогали отгородиться от утомительной рутины будничной жизни.
Все эти памятки Рэнсом под носом у Джудит месяцами выносил из дому, обставляя для себя собственную зону внутренней реальности. Оглядывая сейчас каюту, он понимал, что речной домик стал капсулой, защищавшей его от давления и вакуума времени, как стальная скорлупа защищает астронавта от враждебного космоса. Здесь спрятались бессознательные воспоминания детства, окаменевшие, как образцы минералов в стеклянных витринах геологического музея.
Предостерегающе взвыл гудок. Старый речной пароходик с белым навесом над рядами сидений подходил к центральному пролету моста. Капитан Туллох, тощий старый задира с носом пьяницы, сидел на крыше рубки над рулевым и близоруко вглядывался в сузившийся фарватер. Малая осадка пароходика позволяла проскользить над отмелями, отстоявшими не более двух футов от поверхности. Рэнсом подозревал, что Туллох почти ослеп, но будет водить свое судно — единственное, еще катавшее пассажиров по озеру, — пока раз и навсегда не засядет с ним в илистой банке.
Когда пароход поравнялся с Квилтером, тот вошел в воду и, ловко подпрыгнув, ухватился за перила, упершись ногой в шпигат.
— Эй, там! Полный вперед!
Пароход чуть качнуло, и капитан Туллох с криком соскочил со своего насеста. Подхватив багор, он захромал по палубе к Квилтеру, который корчил ему рожи, повиснув на кормовых перилах, как шимпанзе на решетке. Взревев, капитан застучал багром по столбикам перил. Они уже прошли под мостом и подплывали к барже Квилтеров. Миссис Квилтер, продолжая обмахиваться веером, выпрямилась и швырнула в капитана горстью ярких эпитетов. Не слушая ее, Туллох гнал Квилтера вдоль перил, размахивая багром, как тяжелым копьем. Рулевой резко развернул пароход, нарочно раскачав баржу. Миссис Квилтер нагнулась и за причальный конец отдернула с дороги свой челнок. Он отскочил от носа парохода и бешено завертелся у борта. Квилтер легко спрыгнул и растянулся плашмя на палубе баржи, а багор капитана просвистел у него над головой и сбил в воду веер миссис Квилтер.
Жаркое солнце играло в кильватерной струе судна, провожаемого хохотом миссис Квилтер. Разгладившись, река выровняла медленное течение, лишь кое-где разбитое маслянистой рябью. Белые берега уже пошли трещинами, как пересохший цемент, а тени погибших деревьев лежали на обрыве резными иероглифами.
Наверху по пустынному мосту прошумела машина — в сторону побережья. Рэнсом, выйдя из каюты, заглянул в свой дождемер. В установленный несколько месяцев назад цилиндр пока не попало ничего, кроме пыли и клочков палой листвы.
Он вытряхивал цилиндр, когда к берегу футах в пятидесяти от него вышла женщина в белом купальном халате. Она двигалась медленной неспешной походкой человека, оправившегося от долгой болезни. Такому кажется, что все время мира теперь принадлежит ему. Растрескавшийся береговой откос пылил облачками костной муки. Женщина озабоченно оглядела узкий поток. Когда она подняла голову к небу, Рэнсом на миг увидел в ней олицетворенный дух непобедимой пыли.
Она обернула волевое лицо к Рэнсому и как будто совсем не удивилась, увидев его на ложе уходящей реки. Рэнсом, хоть и не видел ее несколько недель, не сомневался, что она будет среди тех, кто последним покинет городок. Со смерти отца, отставного директора зоопарка в Маунт-Роял, Катерина Остен одна жила в домике у реки. Рэнсом часто видел, как она вечерами гуляет по берегу, и ее длинные рыжие волосы окрашиваются текучими отблесками закатной воды. Случалось, он махал ей, проплывая мимо, но она ни разу не удостоила его ответом.
Она опустилась на колени у воды, поморщилась на проплывающие мимо трупы птиц и рыб. Поднялась и прошла к причалу Рэнсома, указала на старое ведро, подвешенное к будке дождемера.
— Не одолжите?
Рэнсом протянул ей ведро и посмотрел, как она пытается дотянуться до воды прямо с мостков.
— У вас не осталось воды?
— Только немного питьевой. Такая жара, я хотела искупаться.
Она вытащила наверх ведро и осторожно слила темную жидкость обратно в реку. Ведро изнутри покрылось черной маслянистой пленкой. Женщина, не оборачиваясь, сказала:
Поделиться книгой: