Помоги проекту - поделись книгой:
— Плывет что-то, товарищ лейтенант.
— Не видите — трясина! Если каждую кочку освещать станем, нас так осветят, что света не взвидим.
«Спасибо, лейтенант, — искренне поблагодарил Плотников. — Насчет света ты прав, но солдаты твои сегодня бдительнее тебя оказались...»
Саперы продолжали смотреть на проплывающий островок, они могли бы, пожалуй, достать его шестом, но, видимо, то был не первый на их памяти островок и мало-примечательный. Лодка стала удаляться, солдаты в ней снова наклонились к бортам, занявшись работой, уже едва различимые у края светового пятна — машину продолжало разворачивать. Плотников перегнулся к боковому перископу и следил за ними, пока они не растворились во тьме. Облегченно вздохнув, он глянул на экран прибора и увидел близко высокие заросли камыша у низкого берега.
Вот теперь уж точно пронесло...
Гул двигателей на берегу, там, откуда тянулась трасса, заставил Алексея встрепенуться.
До сих пор Алексей опасался, как бы их не прибило к берегу или не затащило на мель — пришлось бы запускать двигатель. Теперь такая остановка была бы подарком судьбы, но рассчитывать на него не приходилось. Делая поворот, река снова ускоряла бег; островок стало уносить от прибрежных зарослей, а у противоположного берега его подхватит отбойное течение.
И вдруг — гул машин!.. Судьба всегда щедра, надо только уметь пользоваться ее щедростью.
— Оганесов! Заводи!..
Солдат вздрогнул от невероятной команды, однако, привыкший к мгновенному повиновению, тотчас нажал стартер. Корпус машины мелко задрожал.
— К камышам! Малым ходом... .
Плотников весь обратился в слух. Тягачи на берегу натужно выли моторами, видимо взбираясь на прибрежный увал, гул их далеко разносился по реке, и легкого шума разведмашины нельзя было различить... Гул тягачей уже замирал, когда почувствовался толчок. Оганесов выключил зажигание, и стало слышно, как журчит вода, обтекая броневой корпус и шевеля края плетеных «ковров». До камышей оставалось полтора десятка метров, вода около них слегка бугрилась, шла мелкими, медленными воронками, — значит, тут перепад глубин, и колеса машины случайно нашли мель.
Плотников подозвал сержанта.
— Как, по-вашему, Дегтярев, в заросли заберемся или здесь останемся? — Он поймал себя на мысли, что и теперь испытывает потребность обсудить с кем-нибудь решение, которое надо принять. Сильна привычка комсомольского работника, да и замполитская «стажировка», видно, укрепила ее. Плотников не знал: поможет она ему сегодня или повредит?
— Лучше здесь, товарищ старший лейтенант, — зашептал Дегтярев. — В камыши полезем — шума наделаем, да там и скорее засекут. А тут вроде плывун за корягу зацепился. То, что у всех на виду, меньше подозрений вызывает.
— Спасибо, — поблагодарил Алексей. — Готовьте-ка ужин, работка ждет тяжелая...
Приоткрыв люк, он осторожно высунулся из машины.
Снаружи было светлее, чем под броней, и Плотников с удовольствием отметил: маскировка не повреждена, лишь край одного из «ковров» завернуло течением и его надо поправить... Сыроватый воздух отдавал свежестью, пахло тиной, сырой рыбой и привядшей травой. Захотелось курить. Возле камышей булькнуло; Плотников тревожно скосил глаза на звук и, заметив след водяных «усов» от головы плывущего зверька, успокоился. Потом долго искал взглядом лодку с саперами, пока не различил ее затушеванный тьмою силуэт возле противоположного берега. Провешивание трассы заканчивалось.
Разведывательная машина стояла в самой вершине излучины, и, насколько хватал глаз, река просматривалась в обе стороны. «Пожалуй, это та самая позиция, которая важнее храбрости», — не без удовольствия подумал Алексей. Он опустился вниз, плотно задраив люк, приказал зашторить перископы, кроме одного, к которому посадил наблюдателем Оганесова, зажег синий свет. Разведчики кое-как устроились в десантном отделении вокруг сложенных пирамидкой вещмешков, поверх которых была постелена газета, а на ней — две вспоротых банки с тушенкой, ложки, ломти черного хлеба, покрытые щедрыми пластами розоватого сала.
— Калорийный ужин, — улыбнулся Плотников. — Начинайте, я чуть позже.
Он извлек из планшета карту, нашел на ней излучину, пометил значком место дозорной машины. Подняв голову, удивленно спросил:
— Вы чего на еду любуетесь? Начинайте же.
Однако никто из разведчиков не шевельнулся.
— Ну, хорошо, я сейчас...
Рассчитал и быстро нанес на карту место вероятной переправы танков, застегнул планшет.
— А теперь делай, как я! — И первым взял хлеб.
Чехов налил из термоса кружку дымящегося, черного чая, Дегтярев пододвинул ближе к старшему лейтенанту банку с тушенкой. Другую он поставил перед молчаливым, сонным на вид солдатом Молодцовым. Разведчики заулыбались, только Молодцов остался сонно-серьезным. Отхватив крепкими зубами изрядный кус хлеба с салом, он деловито забрал в широкую ладонь увесистую банку тушенки и погрузил в нее ложку на всю глубину «рабочей части». На чай, которым разведчики запивали жирный ужин, Молодцов кинул сонно-пренебрежительный взгляд: стоит ли, мол, добро разбавлять водой?
Был Молодцов высок, жилист и рыж. С длинного веснушчатого лица его редко сходило выражение флегматичного добродушия, маленькие, неопределенного цвета глаза казались всегда сонными. Слыл он великим молчуном и работягой. Избирая Молодцова неизменной мишенью для шуток, а то и злоупотребляя его безотказностью, разведчики любили его и яростно защищали, если кто-то чужой пытался подтрунивать над ним. Да и было за что любить этого парня. Он в минуту вымахивал двухметровой глубины окоп в каменистой земле и, невзирая на то, просили его или нет, брался помогать соседу, делая его работу с тем же отрешенным старанием, что и свою. В тяжелейших марш-бросках, когда молодые солдаты выбивались из сил, а прийти к финишу надо было всем взводом сразу, он на ходу отнимал у отставших вещмешки, скатки, подсумки и, весь обвешанный грузом, тащил под руки впереди строя пару запаленных салажат.
Получал Молодцов полуторную норму котлового довольствия, однако ему обычно перепадала и двойная, и тройная, он не отказывался, съедал все, что перед ним ставили. Разведчики часто вспоминали, как, возвращаясь однажды с полевого занятия, помогли колхозникам сметать сено и те пригласили их на ближнюю бахчу. Дед-сторож прикатил от щедроты три ведерных арбуза. Двух хватило на весь взвод, а третьим завладел Молодцов и управился с ним еще до того, как исчезли два других. Дед беспокойно заерзал — не обкормил ли солдатика, — но сержант украдкой шепнул ему, указывая на загрустившего Молодцова: «Мало, дедушка...» У деда кепчонка слезла на затылок, однако вновь пошел на бахчу. Арбуз, видно, принести побоялся, нашел дыню-скороспелку с ПТУРС величиной, боязливо положил перед солдатом. И лишь когда от дыни остались одни корки, повеселевший Молодцов со вздохом произнес: «Вот и закусили мало-мало, теперь пожевать бы как следует, а?..»
Считалась за Молодцовым одна странность. Не любил гимнастику и, как ни бились с ним, больше «удочки» не получал, хотя длинные руки его таили страшную силу. На занятиях по самбо никто не желал иметь Молодцова своим противником, а однажды на спор за десять банок сгущенки он переломил через колено черенок саперной лопаты, за что получил от старшины первый и единственный за всю службу выговор. А еще — любил угощать. Часто получая из дому посылки, набитые лакомствами, он раздавал их без остатка и смертельно обижался, если кто-то отказывался брать последнее, зная, как самому Молодцову хочется отведать тех лакомств. Зато, когда хвалили угощение, весь светился, счастливым бывал, как ребенок от праздничного подарка, и, пожалуй, даже красивым...
Разведчики еще жевали бутерброды, а ложка Молодцова уже звякнула о дно банки, он заглянул в нее и, вздохнув, с сожалением отставил. Разведчики переглянулись, сержант незаметно положил перед Молодцовым лишний кусок хлеба со шпигом, но тот вроде и не заметил, старательно вытирая ложку.
— У меня в рюкзаке есть колбаса, так что запасы у нас изрядные, — сказал Плотников. — Хотите еще, Молодцов?
— Не,— впервые подал голос солдат, покачав головой.— С меня будет, спасибо. Я лучше Оганесова подменю, а то спать тянет, когда плотно наешься.
Чехов прыснул, Дегтярев тоже засмеялся, а Плотников подумал про себя: в сон Молодцова сегодня вряд ли потянет даже после двух таких банок...
После ужина рядовой Молодцов отправлялся к своим.
До появления танков на переправе разведчикам не следовало выходить в эфир по основной радиостанции — их сразу засекли бы, — а командир должен получить заранее координаты подводной трассы, чтобы подготовить внезапный удар по ней в нужную минуту. Правда, разведчики прихватили с собой и портативную радиостанцию УКВ, засечь которую почти невозможно, однако надежды на нее мало. Она могла не достать до переднего края, если даже подняться с нею на самый высокий из прибрежных холмов. Прибегнуть к ней Плотников рассчитывал лишь в крайнем случае.
Автомат, трехцветная ракета, скатанный пластиковый мешок для переправы через реку да металлическая плотно закрытая кассета с донесением — вот все, что Молодцов брал с собой.
— Идите левым берегом, — напутствовал Алексей солдата. — Он безопаснее. Реку переплывете там, где она поворачивает на север. Запомните: на север! Тогда на другом берегу сразу попадете к нашим. Воспользуйтесь мешком, он маленький, а держит хорошо... Берегите кассету — это главное. Если задержат — выбросьте, утопите, но так, чтобы в чужие руки она не попала ни при каких обстоятельствах. И сигнальте ракетой. Если вы не пройдете, нам должно быть известно. — Тронув солдата за локоть, Плотников с улыбкой добавил: — Передайте там комсоргу нашему: пусть напишет в боевом листке, что на первом этапе разведки особенно отличились рядовые Оганесов и Молодцов. Только непременно слово в слово передайте — это приказ.
— Есть, — в голосе солдата отозвалась затаенная благодарность за такую вот веру в рядового Молодцова, когда заранее знают, что не отличиться он просто не может.
Солдат неслышно вылез из люка, скользнул за борт, исчез в прибрежной тени. Плотников прислушался, но не уловил ни всплеска, ни шороха камышей, ни звука шагов на берегу. «Лихо пошел Молодцов, весь путь бы так...»
Плотников тогда еще не заметил своего промаха: забыл потребовать от Молодцова повторить приказ. А ведь и самый добросовестный солдат может не уловить чего-то в распоряжении командира...
Еще через четверть часа Плотников остался в машине вдвоем с Оганесовым. Он считал: нужно провести разведку на ближнем берегу — могло ведь случиться и так, что им придется просидеть в своем «укрытии» не только ночь, но и день, а потому не хотел оставаться в неведении. Посылая сержанта, предложил ему взять с собой Чехова, и молодой солдат с такой поспешностью вскочил с сиденья, что стукнулся головой о верхнюю броню. Наверное, ему было очень больно, однако он не издал ни звука — как же тут сержанту было не утешить его согласием?
— Бери автомат, — буркнул Дегтярев. — Да поаккуратней с ним — он не так прочен, как твоя голова.
Любил поворчать сержант Дегтярев. Как и многие ворчуны, был он добрейшим парнем и старательно скрывал истинную свою натуру. В положении командира это часто необходимо — а то ведь иные злоупотреблять твоей добротой начнут, — вот почему Плотников извинял Дегтяреву его грубоватый тон...
По-прежнему пустынна река, и вряд ли переправа начнется глубокой ночью, но нельзя спускать глаз с воды. Чего не бывает! Оганесов тоже у перископа сидит, следя, не вспыхнет ли в небе ракета — тревожный сигнал Молодцова. Не хочется думать об этом, а следить надо...
Тьма в перископе то словно редеет, то сгущается: набегают с легким звоном черные волны, топят контуры прибрежных увалов и слабый блеск реки. Это в глазах темнеет от напряжения, надо тряхнуть головой — сразу схлынет черный туман и пропадет звон усталой крови в ушах.
Становится знобко не то от бессонницы, не то от сырости — двигатель успел остыть. А все же сон подкрадывается, как опытный диверсант. Прогоняешь, а он подкрался с другой стороны: вспоминается, как чудо, как недосягаемая мечта, жестковатая холостяцкая постель...
Где только не спал Плотников! В кузове грузовой машины на полном ходу. На днище грохочущего по бездорожью танка. Сладко дремлется на широкой танковой трансмиссии, если едешь десантником. Особенно в холод и слякоть. Упрешься спиной в башню, положишь мокрые, оледенелые ноги на горячее жалюзи, из-под которого обдувает тебя жарким ветром, и так уютно, словно вернулся в детство, на деревенскую теплую печку, прижался к теплой трубе и слушаешь материнские сказки. Качает танк на ухабах, а тебе чудится: это злая буря качает ковер-самолет, на котором летишь навстречу красивым и страшным чудесам... Но слаще всего спится в жаркий день в поле или в лесу. Разбросишь руки во всю ширь, и трава растет меж пальцев, щекочет лицо и шею, бегают по горячему телу муравьи, а ты спишь, все слышишь и чувствуешь, как земля высасывает из тебя усталость. По первой команде вскакиваешь упругий и свежий, налитый силой.
Став офицером, Плотников уж не спал на маршах. И на привалах в последнее время спать тоже не приходится. Когда солдаты отдыхают, у политработника больше всего хлопот...
Со звоном отхлынула черная волна, и в стекле перископа, совсем близко, возникло мягкое русалочье лицо. Серые глаза призывно и дразняще смеются, и жаркие губы приоткрыты, словно для поцелуя...
«И здесь нашла, под водой и броней, — никакая маскировка от тебя не спрячет. Неужто все гораздо серьезнее у нас с тобою, чем думалось?.. Однако ты зря явилась: Алексей Плотников существует только в одном лице и жизнь у него только одна, в которой тебе не может быть места. И ничего у Алексея Плотникова с тобою не было».
Она не уходила, словно не соглашалась, словно хотела убедить его: что-то все-таки было...
— Оганесов, не спишь?
— Зачем спрашивать, товарищ старший лейтенант? — обиженно отозвался водитель. — Как можно спать, когда нельзя спать!
— Прости, Оганесов. Меня вот разморило, решил голос подать.
— Меня тоже маленько качает, товарищ старший лейтенант. Да вы не бойтесь, Оганесов привычный. Вы бы поспали.
— Нельзя, Оганесов. Нельзя нам спать...
Часовая стрелка подкралась к цифре «2», глухая тишина стоит над рекой, слышно лишь, как тихо бормочет вода, за броней, и кажется, бесконечно плывешь куда-то посреди спящего китового стада — черных прибрежных холмов.
— Оганесов, у тебя есть девушка?
— Как же, товарищ старший лейтенант! Скоро два года ждет, письма хорошие пишет. Отслужу — жениться буду. Приезжайте на свадьбу — телеграмму пошлю.
— Значит, любишь... А скажи, Оганесов, можно, по-твоему, любить девушку, считать ее невестой и встречаться с другой, потому что она тоже тебе нравится и встречи с ней никаких особенных обязательств на тебя не накладывают? Можно при этом оставаться честным, искренним, в общем, порядочным человеком? И не терять ни самоуважения, ни сна, ни уверенности в себе? Можно или нет?
Солдат тихонько закашлял в кулак, то ли не зная, что отвечать, то ли затрудняясь говорить искренне.
— Вы, наверное, про ту девчонку, товарищ старший лейтенант, с которой видели меня на танцах?
— И про ту, Оганесов, и вообще... Я в принципе спрашиваю.
— Но у меня это так... баловство. Иногда скучно одному в увольнении... В общем, я мало об этом думал.
— Значит, баловство от скуки? Твоей невесте, Оганесов, наверное, тоже иногда скучно бывает. Знаешь, Оганесов, в таком деле мы все грамотные. Задумываемся редко или поздно — это верно... Я вот на реку смотрю.
Знаешь какая она в верховьях, когда с гор сбегает? Слеза! Пересекла болото, другой стала — помутнела. Здесь, правда, очистилась, но все равно уж не та вода в ней... И вот что еще: не бывает, чтобы у одного берега реки текла чистая вода, у другого — грязная... Знаешь, недавно
Солдат смущенно посапывал, видимо растревоженный неожиданным и странным этим разговором.
«Нет, Алексей Плотников, тебе не простится то, что может извинить себе Оганесов. Профессия у тебя особенная, она требует чистой совести, и даже крошечное пятно на совести способно вызвать затмение в собственной твоей душе, и политработника из тебя не выйдет.
Но что же такое случилось, если совесть твоя бьет тревогу, едва пригрезилось сероглазое русалочье лицо?..
За минуту человек способен вспомнить целую жизнь. Плотникову надо было вспомнить один вечер. Увидеть его сквозь призму трехдневной давности с этой тревожной позиции — ведь в часы, когда человек занят главным своим делом, личное, заслоняющее в другое время целый горизонт, обретает в глазах его истинную величину и значение.
...В тот вечер он привел солдат в городской концертный зал и, усадив их, передал команду старшине. Спешил на свидание. Застигнутый у выхода началом первого номера, веселого и захватывающего, он остановился в толпе припоздавших.
Зал смеялся и аплодировал артистам. Плотников тоже смеялся, как вдруг теплое, нечаянное прикосновение стоящей рядом женщины подняло в нем волну внезапного чувства, и на этой волне отхлынул зал со зрителями, сцена с актерами, остались только он и она. Видно, женщина, заглядывая через плечо Алексея, слишком увлеклась и не замечала, какую мучительно-сладостную неловкость доставляет соседу, потому что отстраниться ему было некуда: впереди и по бокам стояли люди. Он не видел ее, слышал только смех и дыхание, ощущал ее тепло, и показалось, что лучше, привлекательнее ее нет женщины...
У Алексея была невеста, он любил невесту, именно к ней собирался уйти из концертного зала. Но тогда он забыл, что до назначенного им же свидания остается четверть часа, и вообще забыл обо всем...
Кажется, только после третьего выступления актеров он обернулся к соседке... Мягкое, свежее лицо, длинные русалочьи волосы, серые чистые глаза, крупные, чуть приоткрытые в улыбке губы... Она сказала: «Здравствуйте». Он тоже ответил: «Здравствуйте», силясь вспомнить: где видел ее? Впрочем, в маленьком городе через месяц- другой все лица кажутся знакомыми...
Не было ничего удивительного, что путь их из театра совпал. Он не напрашивался в провожатые, просто пошел рядом с нею, осторожно взяв под руку, и она приняла это как должное.
Дорогой он вспомнил вдруг о сорвавшемся свидании, чувство неловкости овладело им. Следовало позвонить, извиниться — его невеста Люба, конечно, теперь вернулась домой. У него хватило мужества позвонить, хотя он до сих пор не может ответить, зачем позвонил именно тогда. Уж не потому ли, что подвернулась свободная телефонная будка?
— Это я, Люба,— виновато произнес Алексей, заслыша в трубке настороженный голосок.
— Слышу, что ты.
«Значит, сердится...»
— Ты извини, я... не сумел...
— Зачем же извиняться, если ты не сумел? Я понимаю.
«Она понимает, что меня задержала служба. Милая Люба, какой же я...»
— Ты долго ждала?
«Боже, что я несу! Она ведь других слов ждет. Она ждет: вот сейчас вызову ее на улицу и через пять минут примчусь».
— Разве так важно, сколько я ждала?
«Еще бы не важно! У нее каждая минута на счету перед экзаменами, а она небось потеряла из-за меня целый час... О, черт, что за дикие мысли!»
— Люба!..
«Что ей сказать?..»
— У тебя неприятности, Алеша?
— Почему ты так думаешь? '
— Просто мне кажется.
— Люба... Я не смогу увидеть тебя ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра...
Тут он был искренен. Смотреть ей в глаза просто не смог бы.
— Я понимаю, — отозвалась она с ноткой грусти. — Но как только сумеешь, позвони сразу. Ладно?
— Я позвоню, — ответил Алексей и первым повесил трубку.
В тот момент он испытал облегчение, не зная еще, что на следующий день сто раз восстановит в памяти этот разговор и сто раз стыд будет захлестывать его. Ему будет казаться, что вчерашняя ложь даже голос его делает фальшивым, и он уже не имеет права произносить те святые слова, которые заместителю командира по политчасти приходится говорить людям каждый день. Он не раз ловил на себе вопросительные взгляды солдат и офицеров роты и не знал: сумеет ли прожить еще один такой день?.. Его выручила тревога. Она властно отодвинула душевные терзания, и они не возвращались, пока не наступили эти томительные минуты ожидания...
...А в тот вечер Алексей готов был посчитать себя счастливым. -
Они сидели в шумном вечернем кафе вдвоем за столиком, в уютном уголке. Электронные луны, озарявшие зал, дробились в рубиновых столбиках вина, разлитого в бокалы, и все вокруг казалось охваченным красным, веселым огнем. Только для виду касаясь вина губами и улыбаясь Алексею, женщина сказала вдруг:
— А зовут меня, между прочим, Зиной, дорогой Алексей Плотников.
Поделиться книгой: