Помоги проекту - поделись книгой:
Узнав о наступлении русских войск, Наполеон стремительно пошел им навстречу и занял Варшаву. Последовал ряд сражений, иногда «на равных», иногда — с некоторым успехом русских.
Стремясь к победе, Наполеон пошел с главными силами на Кенигсберг, полагая, что Беннигсен попытается его защитить. И здесь русские войска потерпели поражение, потеряв от 15 до 25 тысяч человек, они сумели уйти за Неман.
19 июня Наполеон подошел к Неману и встал у Тильзита на границе Русской империи. Надо признать, что русские войска были деморализованы.
Вот как описал это Ермолов: «При селении Таплакен по удобству расположения дождались мы неприятеля, и довольно горячая сшибка с передовыми его войсками была совершенно в пользу наших.
В двадцати верстах не доходя Тильзита, мы нашли дожидающиеся полки кавалерии и приказание главнокомандующего удерживать неприятеля, дабы армия имела время перейти за Неман. Широкая река сия протекает у самого Тильзита, и на ней один только мост. Нельзя было бы по обширности города превратить его в мостовое укрепление (tete du pont), и потому каждый из нас видел, сколь трудное поручение возложено на князя Багратиона и какой опасности подвергается отступление арриергарда, имея один мост и такое множество кавалерии. Арриергард расположился в боевой порядок, дано повеление во что бы то ни стало удерживаться до полуночи. Князь Багратион, оставив при арриергарде прежнюю его конницу и казаков, к общему всех удовольствию отпустил всю прочую кавалерию, дабы она не сделала препятствия при переправе. Мы готовились к последнему сражению на земле союзников! Передовые наши посты, отстреливаясь, привели неприятеля довольно на близкое расстояние. Решительность, с которою мы его ожидали, надобно думать, внушила к нам уважение, и конечно неприятель одного был с нами мнения, что неравными силами преодолеть нас было невозможно, а потому весь остаток дня провел в бездействии. Он ожидал прибытия своей армии, мы нетерпеливо ждали приближения ночи.
Арриергард пришел поутру в Тильзит и тотчас вся конница. Казаки и артиллерия отправлены за Неман, за ними перешла линейная пехота. В городе остались одни егерские полки, мост приготовлен к скорейшему сожжению. Около девяти часов утра неприятель в больших весьма силах подошел к городу и начал обозрение. Мы оставили его, и едва успели егерские полки перейти мост, как на оном явился с кавалериею маршал принц Мюрат, и мост загорелся почти под самой его лошадью.
Неприятель занял город. По берегу, несравненно возвышенному над нашим, стала многочисленная артиллерия; в продолжение дня собралась вся армия и охватила всю окрестность, и мы, не угадывая последствий, не без страха ожидали происшествий.
Армия наша была малочисленна и в беспорядке. Ее крайне ослабили отлучившиеся от полков люди при отступлении от Фридлянда и по пути до Немана. Собираясь большими толпами, они проходили разными дорогами, снискивая грабежом себе пропитание, и в числе нескольких тысяч перешли Неман в Юрбурге, Олите, Мерече и некоторые даже в Гродне. В доказательство беспорядка приведу следующие примеры. Изюмский гусарский полк забыт в Пруссии на квартирах, где находился для поправления лошадей; узнавши от жителей о Фридляндском сражении, пошел он к армии, но встречающиеся повсюду наши и французские мародеры истолковали ему, что армия отступает и полк отправился за Неман и перешел его благополучно. Также был забыт полковник Сысоев с донскими казаками, но гораздо далее. Он встречался с полками неприятеля, дрался с ними, проходил их квартирами, брал пленных и за Неманом присоединился к армии. Не исключая и самой артиллерии, часть оной, не получившая во время приказания, сама избрала направление и, отдельно следуя от армии, перешла в Юрбурге через Неман, отыскавши брод, который до того был неизвестен».
22 июня Александр I послал к Наполеону Д. И. Лобановского с предложением заключить перемирие. Ко всеобщему удивлению… Наполеон утвердил акт перемирия, подчеркнув, что желает не только мира, но и союза с Россией!
И 25 июня состоялась знаменитая встреча Наполеона и Александра I на плоту, стоявшем посреди Немана. И в последующие дни императоры почти не расставались, все более проникаясь симпатией друг к другу. Уже 7 июля договор был подписан, а 9-го — ратифицирован. Его суть:
1. Россия признавала все завоевания Наполеона, а его самого — Императором и вступала в союз с Францией.
2. Россия обязывалась порвать с Англией и присоединиться к континентальной блокаде.
Следует отметить, что подобные признания российского императора «несколько диссонировали» с имевшими место ранее высказываниями и тенденциями. Но так или иначе, мир, который, как говорят, даже самый худший, все же лучше войны, был достигнут!
Из Тильзита Наполеон вернулся в Париж через побежденную и униженную им Германию, а Франция встретила его с небывалыми почестями!
Россия же встретила своего императора, мягко говоря, сдержанно. Александр же, хоть и предвидел, что заключенный им союз раздосадует дворянство и духовенство, не ожидал такого взрыва недовольства всех кругов населения. Дошло до того, что будущий декабрист князь С. Г. Волконский с друзьями-офицерами выбил окна французского посольства, где красовался портрет Наполеона. Другой же будущий декабрист — М. С. Лунин — завел пса, который бросался на прохожих, если крикнуть: «Бонапарт!» Что касается графа Ф. В. Растопчина, который при Павле I был рьяным сторонником союза с Наполеоном, то он за большие деньги купил бюст Наполеона и… использовал его в качестве «ночной вазы»! Роптало и российское купечество, ибо запрет на торговлю с Англией бил по их интересам, сужая возможности торговли. Начались толки заговорщиков. Некоторые стали напоминать о прошлом: так, прозвучало высказывание Н. Н. Новосельцева: «Государь, я должен напомнить вам о судьбе вашего отца!» Несколько позже один из соучастников убийства Павла I сказал ему: «Берегитесь, государь! Вы кончите как ваш отец!»
Уже осенью 1807 года многие иностранные дипломаты сообщали, что «верхи» русского дворянства встревожены, доведены до крайности и как бы не свергли императора Александра I. Даже мать императора — вдовствовавшая императрица Мария Федоровна перешла в оппозицию, направив как бы от имени оппозиции Александру I письмо, напоминающее обвинительный акт против его союза с Наполеоном!
Необходимо отметить, что участие России в континентальной блокаде Англии пагубно отражалось на экономике России: торговля в застое, привыкшие к роскоши вельможи терпели лишения, русские бумаги пали на 5 % и т. д. и т. п. Россия задыхалась словно в приступе астмы. Александр I вынужден был экономно расходовать национальные средства. А в 1809 году счел дворянско-купеческое недовольство столь угрожающим, что вынужден был изменить политический курс.
Во внешней политике он стал менее уступчив, а внутри занялся реформами: практически возродил Тайную экспедицию (орган политического сыска, созданный Екатериной II), передав ее функции Комитету охранения государственной безопасности.
Тильзит стал апогеем могущества Наполеона… Мир не знал другого примера столь головокружительной карьеры. Поразительна работоспособность Наполеона. По его мнению: «Мужчина должен спать четыре часа, женщина — шесть. Больше шести часов спят лишь дети и дурни!» Стендаль подсчитал, что за 15 лет своего правления Наполеон подписывал в среднем в день по 31–32 декрета, по большей части им же сочиненных, и 20–30 докладов! Его поклонники полагали, что к этому его побуждала любовь к Франции!
Союз между Наполеоном и Александром I был недолговечен. Пытаясь локализовать наступающий кризис, Наполеон прибег к аварийным мерам и в феврале 1808 года предложил Александру I свидание на полпути между Парижем и Петербургом. Александр выбрал Эрфурт. Встреча состоялась 27 сентября 1808 года.
Следует заметить, что в этот раз Александр I был несговорчив. Это бесило Наполеона. Как-то вспылив, он схватил с камина шляпу, швырнул ее на пол, поддал ногой. Александр I с улыбкой заметил: «Вы резки, а я упрям. Будем рассуждать или я уеду!» Лишь 12 октября Наполеону удалось склонить Александра к подписанию проекта конвенции, которая обязывала Россию выступать против Австрии вместе с Францией, если Австрия начнет войну с Францией. Наполеон же признал Финляндию, Молдавию и Валахию присоединенными к России. Таким образом, каждое из трех желаний Наполеона, с которыми он ехал в Эрфурт: привязать к себе Россию, склонить к миру Англию и обуздать Австрию, исполнилось лишь частично. Наполеон был разочарован. Александр же вернулся в Россию удовлетворенным.
В конце 1810 года русско-французский союз затрещал по швам. Дело в том, что Наполеон присоединил к Франции несколько карликовых княжеств, чтобы закрыть дыру в континентальной блокаде Англии, чем нарушил статью 12 Тильзитского договора. Александр же для нормализации внешнеторгового оборота ввел новый тариф на «товары, ввозимые по суше», ущемив тем самым интересы Франции. В 1811 году началась пикировка сторон.
К тому же Наполеону стало известно о намерении Александра I присоединить Польшу к России, для этого он решил склонить на сторону России националистические верхи Польши. Наполеон 7 мая 1811 года прямо заявил русскому послу в Париже, что он знает об этом намерении Александра I. Короче говоря, обе стороны, формально придерживаясь действующих договоренностей, взапуски готовились к войне.
Надо сказать, что Наполеон опасался похода на Россию, ибо в его тылу в этом случае оставался Европейский континент, роптавший против его деспотизма. Он учитывал и необъятность пространства России (равного почти 50 Испаниям)! Перед своим отъездом в армию он признался Р. Савари: «Тот, кто освободил бы меня от этой войны, оказал бы мне большую услугу!» Но столкновение интересов французской буржуазии и российских феодалов побуждало его к энергичным действиям.
В этом подготовительном периоде резко возросла активность разведслужб России и Франции.
Александр I «высочайше повелел» командующим пятью корпусами на западной границе готовиться к походу. Со дня на день Россия была готова начать войну!
Фридрих Вильгельм не ратифицировал русско-прусскую конвенцию и вступил в союз с Наполеоном, что помешало Александру I начать военные действия.
Наполеон опередил его!
ПОХОД НАПОЛЕОНА НА МОСКВУ
«Если император Наполеон начнет войну со мной, возможно, даже вероятно, он разобьет нас, но это не даст ему мира. Испанцы были часто биты, но они ни побеждены, ни покорены. Между тем, они не так далеки от Парижа, да и климат их, и средства не наши (…) Я скорее отступлю на Камчатку, но не подпишу в моей завоеванной столице мира!*
«Если бы я не был Наполеоном,
то хотел бы быть Александром!»
«Французы в нем (под Бородино. — Ю. Р.) показали себя достойными одержать победу, а русские право быть непобедимыми!»
Вот что сообщает об этой поре А. П. Ермолов: «Настал 1812 год, памятный каждому русскому тяжкими потерями, знаменитый блистательною славою в роды родов!
В начале марта месяца гвардия выступила из С.-Петербурга. Через несколько дней получил я повеление быть командующим гвардейскою пехотною дивизиею*.
* Примечание: Дивизию составляли полки:
1- я бригада: Преображенский, Семеновский.
2- я бригада: Измайловский и Литовский.
3- я бригада: Егерский и Финляндский.
Назначение, которому могли завидовать и люди самого знатного происхождения и несравненно старшие в чине. Долго не решаюсь я верить чудесному обороту положения моего. К чему, однако же, не приучает счастие? Я начинал даже верить, что я того достоин, хотя, впрочем, весьма многим позволяю я с тем не согласоваться. Скорое возвышение малоизвестного человека непременно порождает зависть, но самолюбие умеет истолковать ее выгодным для себя образом, и то же почти сделал я, но без оскорбления, однако же, справедливости.
Дивизионным начальником прихожу я на маневры в Вильну. Все находят гвардию превосходною по ее устройству, и часть похвалы, принадлежащей ей по справедливости, уделяется мне, без малейшего на то права с моей стороны.
После краткого пребывания в Вильне гвардия возвратилась на свои квартиры в город Свенцяны.
Французы в больших силах находились близ наших границ. Слухи о войне не были положительны; к нападению, по-видимому, никаких не принималось мер, равно и с нашей стороны не было особенных распоряжений к возбранению перехода границ. Ближайшие из окружающих государя допускали мысль о возвращении графа Нарбонна, адъютанта Наполеона, присланного с поручениями, который в разговорах своих ловким весьма образом дал некоторые на то надежды. Были особы, совершенно в том уверенные.
В тот самый день, когда государю императору дан был праздник знатнейшими сановниками и составляющими его свиту (la maison dc I’empereur), в загородом гулянье близ Вильны (в Закрете) (Закрет — имение генерала Л. Л. Беннингсена — активного участника заговора против Павла I. —
Поскольку Пруссия и Австрия вступили в союз с Наполеоном, Александр I отказался от планов наступательной войны и приготовился к оборонительной. Более ста лет, со времен Карла XII, вражеский сапог не ступал на землю России и вот… снова топот врага на нашей земле! По ведомости военного министерства Франции с 12 по 19 июня 1812 года перешли границу 448 083 завоевателя, что превысило даже численность врага во время татаро-монгольского нашествия! Надо сказать, что в этот раз в армии Наполеона были и поляки!
Россия в начале войны располагала армией лишь в 317 тысяч человек. Ее командный состав, в целом уступавший наполеоновскому, к 1812 году был представлен не только чужеземными бездарностями вроде И. В. Васильчикова, П. А. Шувалова, И. Н. Эссена и Ф.Ф Эртеля, но и талантливыми генералами, не уступавшими маршалам Наполеона.
Бегло перечислю их: потомок шотландских дворян, сын бедного армейского поручика Михаил Богданович Барклай де Толли — дальновидный, мужественный и хладнокровный воин. Князь Петр Иванович Багратион — отпрыск царской грузинской династии Багратионов, потомок Давида Строителя и правнук царя Вахтанга VI, генерал по образу и подобию Суворова, кумир солдат, воин до мозга костей. Генерал-лейтенант Николай Николаевич Раевский, о котором Наполеон сказал: «Этот русский генерал сделан из того материала, из которого делаются маршалы». Генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров — живое воплощение воинского долга. Легендарный атаман Войска Донского — «Вихрь-атаман» М. И. Платов. Генерал-лейтенант Петр Петрович Коновницын. Друг Платова — герой моего повествования генерал-майор А. П. Ермолов, будущий проконсул Кавказа, друг и покровитель А. С. Грибоедова и многих декабристов. Было и много других незаурядных военачальников.
По должности военного министра фактическим главнокомандующим стал Барклай де Толли, несколько стесненный личным присутствием в армии Александра I. Замечу, что еще в марте 1812 года Александр I утвердил оборонительный характер войны, разработанный Барклаем де Толли: «продлить войну по возможности» и «при отступлении нашем всегда оставлять за собою опустошенный край», вплоть до перехода к контрнаступлению.
13 июня Александр I подписал приказ по армии и манифест о войне с примечательными концовками. В приказе: «Воины! Вы защищаете веру, Отечество, свободу. Я с вами. На начинающего — Бог!; в манифесте: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем!»
К июню 1812 года Россия располагала тремя армиями:
1-я армия генерала М. Б. Барклая де Толли — на петербургском направлении.
2-я армия генерала П. И. Багратиона — на московском направлении.
3-я армия — генерала А. П. Тормосова прикрывала киевское направление.
Наполеон с главными силами погнался за Барклаем де Толли, чтобы исключить соединение его армии с армией Багратиона.
Барклай же, оставив Дриссу, уклоняясь от контакта с Наполеоном, отступал к Витебску на соединение с Багратионом. Что же касается Багратиона, то его армия оказалась в критическом положении, ибо Даву занял Минск и отрезал ей путь на север. А с юга, наперерез Багратиону, шел Жером Бонапарт, норовя замкнуть кольцо окружения второй армии в районе Несвижа, но несколько задержался — Багратион ушел!
И 22 июня обе русские армии соединились в Смоленске.
Таким образом, первые надежды Наполеона разгромить поодиночке армии русских рухнули. Он утешился было надеждой вовлечь русских в генеральное сражение за Смоленск, но это также реализовать не удалось — русские войска каждый раз ускользали из-под удара! Призрак победы рассеялся. Война принимала (в полном соответствии с ранее составленным русским планом) затяжной характер, чего Наполеон более всего боялся. Растягивались его коммуникации, росли потери в боях, мешало дезертирство и мародерство, отставали обозы. И снова «Все шло по плану Барклая де Толли»! Следуя правилу: «Нс доставайся злодею!», русские повсеместно сжигали продовольствие и угоняли скот, а сами уходили в партизаны или в ополчение. По мерс продвижения таяли силы захватчиков, а силы русских нарастали!
Наполеон хотел было зазимовать в Смоленске, но… прокормиться за счет местных ресурсов было нельзя — все было уничтожено! А подвоз продовольствия из Европы был практически невозможен.
Здесь, в Смоленске, Наполеон попытался вступить с Александром I в переговоры через плененного им генерала П. А. Тучкова. Предлагая мир, он угрожал взятием Москвы, что «обесчестит русских».
Александр I на это предложение ответил… молчанием! Замечу, что аналогично он «отвечал» и на все последующие предложения такого рода, исходившие от Наполеона.
В ночь на 13 августа Наполеон, неожиданно для своих маршалов, приказал выступать из Смоленска на Москву, в погоню за русскими армиями, вероятно, в надежде подтолкнуть Александра I к заключению мира, полагая, что в противном случае он вынудит русских на генеральное сражение за Москву, все еще надеясь его выиграть!
Александр I подписал манифест о созыве народного ополчения, призвал дать общенациональный отпор врагу: «Пусть встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Голицына, в каждом гражданине — Минина!» В Москве его встречали несметные толпы народа и колокольный звон, возгласы «Умрем или победим!». Дворяне обязались поставить 80 тысяч ратников ополчения, а купцы пожертвовали 1,5 миллиона рублей.
К этому времени армия Наполеона проникла в глубь России на 600 километров, угрожая обеим столицам. За Смоленском до Москвы русские войска не имели больше опорных пунктов сопротивления.
К этому времени относятся следующие строки в «Записках А. П. Ермолова»: «Определено отступление 1-й армии из укрепленного лагеря. Июля 1-го дня возложена на меня должность начальника главного штаба армии. От назначения сего употребил я все средства уклониться, предоставляя самому государю, что я не приуготовлял себя к многотрудной сей должности, что достаточных для того сведений не имею и что обстоятельства, в которых находится армия, требуют более опытного офицера и более известного армии. Конечно, нетрудно было во множестве генералов найти несравненно меня способнейших, но или надобны они были в своих местах, или, видя умножающиеся трудности, сами принять должности не соглашались.
Я просил графа Аракчеева употребить за меня его могущественное ходатайство. Он, подтвердивши, сколько трудна предлагаемая мне должность, не только не ободрил меня в принятии оной, напротив, нашел благорассудительным намерение мое избавиться от нее, говоря, что при военном министре она несравненно затруднительное, нежели при всяком другом. Известно было, что он поставлял на вид государю одного из старших генерал-лейтенанта Тучкова 1-го (Николая Алексеевича), основательно полагаясь на опытность его, приобретенную долговременным служением. Государь, сказавши мне, что граф Аракчеев докладывал ему по просьбе моей, сделал мне вопрос: «Кто из генералов, по мнению моему, более способен?» — «Первый встретившийся, конечно, не менее меня годен», — отвечал я. Окончанием его разговора была решительная его воля, чтобы я вступил в должность. «Если некоторое время буду я терпим в этом звании, то единственно по великодушию постоянным ко мне милостям Вашего величества», — сказал я и одну принес просьбу: не лишить меня надежды возвратиться к командованию гвардейскою дивизиею, от которой показывался (так! —
Итак, в звании начальника штаба армии состоял при главнокомандующем, который был вместе и военным министром, имел я случай знать о многих обстоятельствах, не до одного укрепления армии касающихся, а потому все, описываемое мною, почерпнуто или из источника или основано на точных сведениях, не подверженных сомнению».
Напомню, что бывший в ту пору военным министром Барклай де Толли исполнял обязанности командующего вооруженными силами России. Багратион же, подчиняясь ему как военному министру, не признавал его главнокомандующим, тем более что и первый и второй командовали, как вы помните, наверное, 1-й и 2-й армиями. Имевшиеся между ними разногласия привели к довольно грубой меж ними перепалке с взаимными оскорблениями. Искренне полагая, что «Великая армия Наполеона есть сущая сволочь», которую можно «шапками закидать», Багратион обвинил Барклая де Толли в сдаче Смоленска, в потере огромных пространств России. «Ты немец, — кричал пылкий Багратион. — Тебе все русское нипочем!» «А ты дурак, — отвечал невозмутимый Барклай («Ледовитый немец», — как выразился однажды о нем ироничный, остроязыкий Ермолов. —
В уже не раз упоминавшихся и цитированных мною «col1_0..» есть интереснейшие места, характеризующие обстановку военных лет 1812 года, но и в неменьшей степени объективность, порядочность, принципиальность и честность автора, то есть самого Алексея Петровича Ермолова. Вот, к примеру, такой отрывок: «В Поречье генерал-квартирмейстер Лаба докладывал военному министру, что комиссионер в похвальном намерении не допустить неприятеля воспользоваться магазином сжег его. В нем находилось несколько тысяч четвертей овса и 64 тысячи пудов сена. Не восхитился министр восхваляемою расторопностию, а я испросил позволения его справиться по делам, как давно об учреждении магазина дано было повеление: нашлось, что от подписания бумаги две недели. Есть ли возможность в один пункт свезти такое большое количество запасов в том месте, где во множестве взяты обывательские подводы в пособие армии? Я осмелился сказать министру, что за столь наглое грабительство достойно бы вместе с магазином сжечь самого комиссионера.
Поречье — первый старый русский город на пути нашего отступления, и расположение к нам жителей было другое. Прежде проходили мы губернии литовские, где дворянство, обольщенное мечтою восстановления Польши, возбуждало против нас слабые умы поселян, или губернии белорусские, где чрезмерно тягостная власть помещиков заставляла желать перемены. Здесь, в Смоленской губернии, готовы были видеть в нас избавителей. Невозможно было изъявлять ни более ненависти к врагам, ни живейшего участия к преподанию нам всех способов, предлагая содействовать, ни собственности не жалея, ни жизни самой не щадя!
Поселяне приходили ко мне с вопросом: позволено ли им будет вооружиться против врагов и не подвергаться ли за то ответственности? Главнокомандующий приказал издать воззвание к жителям Смоленской губернии, приглашая их противостоять неприятелю, когда дерзнет поругаться святыне, в жилища их внесет грабеж, в семейства бесчестие.
Из Поречья вышли мы ночью, избегая сильных жаров (так! —
Откровенно, честно, прямо, нелицеприятно! Таков Ермолов всегда, во всем, ко всем!
Надо сказать, что и Александр I склонен был проявлять недовольство отступлением, продолжившимся до Смоленска. В результате Александр I доверил выбор кандидатов на пост главнокомандующего Чрезвычайному комитету из важнейших сановников империи. В августе 1812 года комитет отверг кандидатуры Л. Л. Беннигсена, П. И. Багратиона, А. П. Тормасова и единогласно высказался за М. И. Кутузова, которому тогда было уже 67 лет (жить ему оставалось ровно 8 месяцев).
Это назначение было встречено русскими войсками с ликованием! Родилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов!»
Бородинское сражение 26 августа 1812 года — единственный в истории войн пример генерального сражения, исход которого обе стороны сразу же объявили (и до сей поры празднуют!) как свою победу, имея на то основания.
Ход сражения складывался в пользу Наполеона, создавшего на всех направлениях (Шевардинский редут, Батарея Раевского, Багратионовы флеши и деревни Семеновская и Утица) численное превосходство, вдвое и даже втрое превосходящее русские силы.
Поскольку русская армия после Бородино оставила Москву, Наполеон счел битву выигранной.
Однако Наполеон не смог разгромить русскую армию, обратить ее в бегство!
Русские войска, отступив (точнее, отодвинувшись!), в начале битвы, стояли несокрушимо, хотя и вынуждены были потом сдать Москву.
1 сентября 1812 года на совете в Филях было решено оставить Москву. «Доколе будет существовать армия, — сказал Кутузов, — с потерянием Москвы, не потеряна еще Россия!»
2 сентября русские войска оставили, а французы заняли Москву. В тот же день начался грандиозный пожар, о причинах и виновниках которого историки спорят до сих пор.
Три месяца, пока Наполеон был в Москве, были для Александра I самыми тяжелыми месяцами в его жизни. Даже после Тильзита он не чувствовал такого презрения и одиночества. Однако письмо своей сестре он закончил словами: «Я далек от того, чтобы упасть духом под гнетом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более чем когда-либо, я полон решимости упорствовать в борьбе, и к этой цели направлены все мои заботы».
Он не поддался и давлению, оказанному на него сторонниками мира с Наполеоном, хотя последний знал об этом и надеялся на мирный исход. Царь был непримирим. «Я отращу себе бороду вот до сих пор, — говорил он в сентябре 1812 года своему флигель-адъютанту А. Ф. Мишо, указывая себе на грудь, — и буду есть картофель с последним из моих крестьян в глубине Сибири скорее, чем подпишу стыд моего Отечества!» В этом упорстве слились воедино личная ненависть к Наполеону и понимание неприемлемости при этом континентальной блокады для России.
Заняв Москву, французы обнаружили в ней огромные запасы товаров и продовольствия. Но московский пожар радикально изменил положение, поставив Наполеона в состояние безысходности.
Именно здесь, в Москве, на высшей точке своего величия, Наполеон увидел, что война, затеянная им, сулит неминуемое фиаско. Позже, на острове Святой Елены, в беседах с приближенными он воскликнул: «Я должен был умереть в Москве! Тогда я имел бы величайшую славу, высочайшую репутацию, какая только возможна!»
Что же сделал Кутузов по оставлении Москвы? Четыре дня он демонстрировал перед французами видимость отступления по Рязанской дороге, а на пятый — скрытно повернул на Калужскую дорогу и 21 сентября расположился лагерем в селе Тарутино (80 км юго-западнее Москвы). Это позволило ему прикрыть Тулу и Калугу, откуда шли резервы вооружений и продовольствия, и поставить под угрозу Смоленск. В это время заполыхала партизанская война, а Кутузов через две недели собрал до 240 тысяч регулярных войск, народного ополчения и казаков, тогда как Наполеон располагал в ту пору всего 116 тыс. солдат!
7 октября Наполеон оставил Москву, приказав… взорвать Кремль. К счастью, то ли дождь подмочил фитили, то ли «успели» русские патриоты. Было разрушено лишь здание Арсенала.
Из Москвы Наполеон двинулся на Калугу — к Смоленску. Но партизан А. И. Сеславин обнаружил колонны французов и предупредил Кутузова, успевшего преградить этот путь у Малоярославца. Здесь 12 октября разгорелась ожесточенная битва. Город 8 раз переходил из рук в руки и в конце концов… остался у французов, но Кутузов, отступав на 2,5 км, оседлал Калужский тракт. Наполеону оставалось или атаковать, или… уходить по Смоленской дороге, уже разоренной войной. Наполеон выбрал последнее, отказавшись от генеральной битвы.
Обратный путь французов был сплошным для них бедствием. Голод, бескормица, холод, партизаны, казачьи летучие отряды не давали покоя.
Регулярные же русские войска, руководимые Кутузовым, вели преследование врага параллельным маршем по новой Калужской дороге, где всегда находили фураж, продовольствие, ночлег.
12 ноября, подойдя к Березине, Наполеон располагал всего лишь 30–40 тысячами боеспособных и 35–40 тысячами безоружных и больных. Кстати, именно здесь, на Березине, Кутузов предрекал неминуемое истребление всей армии Наполеона!
Наполеону грозило окружение и… пленение. Были сообщены русским войскам приметы Наполеона, особливо подчеркивался его «малый рост»!
Впервые Наполеон оказался в катастрофической ситуации. К тому же Березина после двухдневной оттепели вскрылась, а ледоход мешал строить мосты. С тяжелыми боями, отбиваясь от русских, Наполеон ушел от Березины к Вильне. 21 ноября в Молодечно Наполеон фактически признал свое поражение, а 23-го в местечке Сморгонь, передав командование Мюрату, поторопился в Париж, где был 18 декабря.
Кутузов имел все основания рапортовать царю 7 декабря: «Неприятель почти истреблен!»
О дальнейшем читаем в «Записках А. П. Ермолова…».
«По упразднении главного штаба 1-й армии я назначен начальником артиллерии всех действующих армий. Я обратился к фельдмаршалу, прося исходатайствовать отмену назначения моего, но он сказал, чтобы я сам объяснил о том государю. Намерение его было, как тогда сделалось известным, место это доставить генерал-майору Резвому.
После лестной должности, неожиданно и не по чину мне назначенной, когда в неблагоприятном положении дел наших государю неблагоугодно было предложить никому другому, мне дано приказание, и оставался долг повиновения!
Теперь новая должность моя объемлет часть обширную, но есть недостатки в ней, требующие скорого исправления, при средствах, деятельною кампаниею истощенных, в отдалении от удобнейших способов снабжения всеми потребностями. Более прежнего известный государю, я признался чистосердечно, что меня устрашают трудности и неотвратимые препятствия, чтобы поставить себя в готовность к скорейшему исполнению требований. До сего времени в каждой из армий были отдельные начальники артиллерии и у каждого свой взгляд на порядок управления делами. Теперь подчиняются они общему над ними начальнику. Государь, благосклонно выслушав меня, изволил утвердить мое назначение.
В облегчение возложенных мною затруднений (так! —
Государь прибыл в местечко Мереч; в то же время и фельдмаршал.
Поделиться книгой: