Помоги проекту - поделись книгой:
О чём рассказала Кэтрин в возрасте примерно пяти лет. Нижеследующие сведения о том, что тогда сказала Кэтрин, я взял из письма Кристофера Уоллиса ко мне от 21 июля 1982 года.
Я её [Кэтрин] отец. Когда ей было примерно пять с половиной лет, к тому времени мы прожили с ней вместе и уединённо около двух лет и успели построить доверительные отношения. Как и многие родители, я сочинял для неё истории, а она — для меня. Мы часто устраивали игры на сообразительность: что-нибудь придумывали, а потом искали аргументы в поддержку своих слов. Однажды мы засиделись вместе в ванной, сильно увлёкшись одной игрой: нужно представить, что находишься в какой-то комнате, и описать её. Всякий раз ты стоишь перед какой-то дверью, но что же за нею? Мои комнаты чаще всего были довольно обычными, полными таких вещей, как столы, стулья, ножи и вилки и т. п., тогда как её комнаты были сказочно красивыми, полными драгоценностей, золота, ковров, со светлыми окнами. В этой игре можно было бесконечно бродить по коридорам и лестницам.
Наконец мы вылезли из ванны. Пока мы обсыхали, я спросил её: «А кем ты, по-твоему, была до того, как стала нынешней собой?»
Она сразу начала говорить, очень спокойно и уверенно. Прошло, должно быть, от пятнадцати минут до получаса прежде, чем она закончила свой рассказ. После этого я отправился записывать как можно точнее её слова. Боюсь, что многие нюансы её рассказа выпали, потому что говорила она безостановочно, но, как мне кажется, самые важные моменты мне всё же удалось записать.
Далее пишу прямо из моего блокнота.
Пока мы обсыхали, я спросил её: «А кем ты, по-твоему, была до того, как стала нынешней собой?»
«Рози», — сказала она так, как будто я должен был знать об этом, словно бы напоминая мне то, о чём она мне уже говорила.
«Значит Роуз. А фамилия?» — уточнил я.
«Рози Абелиск (то ли Abelisk, то ли Abelisque)».
«А как звали твою мать?»
«Мэри Энн Абелиск». И её понесло: «Мы жили в небольшом белом деревянном доме у пешеходного перехода, это был сельский дом. С одной стороны дороги были цыплята, по утрам она возила меня в тележке [имелась в виду детская коляска] кормить кур, и те громко кудахтали. Когда мне было два года, мне это наскучило, потому что я не могла вылезти из этой тележки. Но когда мне было три года, я часто помогала мамочке собирать яйца, а однажды я уронила одно, но оно не разбилось, потому что упало на сено».
«А как выглядела эта тележка?» — спросил я, стараясь узнать что-нибудь, способное навести на дату или момент времени, когда это могло происходить.
«У неё был кузов, — сказала она, — и гнутые ручки».
«Опиши свою мамочку».
«У неё были золотистые волосы, очень длинные, но она всегда завязывала их узлом на голове».
«А папочка у тебя был?»
«Нет, там не было. Он был далеко; наверно, в Англии. Помню, когда мне было шесть лет, мы собирались съездить в Англию, чтобы повидаться с ним, но я тогда не говорила по-английски».
«На каком же языке ты говорила?»
«На французском, скорее всего. Мы жили в Америке, но говорила я всё-таки по-французски. Это была лучшая пора в моей жизни, потому что мне было очень весело. Нам пришлось долго добираться до места; а когда мы приехали, я бросилась из поезда прямо в его объятия. Потом мы вернулись, и с той поры всё шло как обычно. Мы были очень бедны. В нашем доме жил дровосек. Он продавал дрова, тем и жил».
«Можешь припомнить, как примерно называлась твоя школа?»
Она ответила что-то вроде «экко мисси», хотя было больше похоже на «эккоо миссре». Я повторил это словосочетание раз или два.
Далее мы обменялись взглядами на смерть или умирание. Я записал: «Как же ты всё-таки погибла?»
«Однажды я пошла через дорогу за яйцами по пешеходному переходу, поэтому не стала смотреть по сторонам. Как только я вышла на дорогу, меня сразу сбил грузовик [грузовой автомобиль] завода Кока-Колы, и я долго катилась по асфальту. Так я попала в больницу; у меня были сломаны две ноги, а шея превратилась в месиво».
«Можешь вспомнить, было ли тебе больно?»
«Нет, боли не было. Помню только чувство досады».
«Сколько ты пролежала в больнице?»
«Десять недель. Потом я просто умерла».
«Спасибо за сказку, Рози», — сказал я, укрывая её в постели.
«Это не сказка, а быль», — ответила она.
О чём рассказала Кэтрин в возрасте семи с половиной лет. Получив письмо Кристофера Уоллиса от 21 июля 1982 года, я ответил ему в сентябре 1982, предложив со своей стороны некоторые соображения и попросив его снова написать, если Кэтрин вдруг ещё обмолвится о чём-то, имеющем отношение к её предполагаемой предыдущей жизни. Выдержав небольшую паузу, он ответил мне письмом, датированным 8 февраля 1983 года. В нём он упомянул о том, что «очень деликатно пытался» разузнать у Кэтрин побольше подробностей вскоре после того, как в прошлом сентябре получил моё письмо. Ниже привожу цитату из его ответа от 8 февраля 1983 года.
Получив ваше предыдущее письмо, я попытался очень деликатно снова навести её на разговор о жизни Рози, чтобы проверить, сможет ли она вспомнить название города.
Она описывала здания, людей и даже доску с надписью во дворе школы, но о названии города не сказала ни слова; и она также рассказала о близлежащем городе с его «торговыми центрами», как их там называли, что не свойственно англичанам: нам привычнее даже большие магазины называть просто магазинами.
Был и один занимательный момент, который она потом не раз вспоминала: её мать была страстной собирательницей обрезков материи и сшила ей много вещей из лоскутов; когда она ходила в школу, все смеялись над ней из-за её лоскутной одежды.
Она описывает школьных учителей как очень строгих, по большей части мужчин, носивших чёрные костюмы с жилетами и синие рубашки, а здание называет белым или каменным, со шпилем на крыше.
Больше я не давил на неё; и говорим мы с ней об этом только мимоходом, потому что я немного опасаюсь, что её занесёт: вот тогда она действительно начнёт фантазировать. Но пока что она, как мне кажется, способна вспоминать то, что было с ней, не придумывая ничего лишнего.
Я спросил её, была ли она тогда в том же настроении, в каком придумывала сказки, и она ответила, что чувствовала себя в тот момент иначе и видела себя как бы со стороны.
О чём рассказала Кэтрин в возрасте примерно восьми лет. Во время интервью, которые у Кэтрин брали Джун Нокс-Мауэр и доктор Макклин-Райс (в начале 1983 г.), они задали ей много вопросов в надежде прояснить картину её предполагаемой предыдущей жизни.
В некоторых случаях Кэтрин, судя по всему, удалось дополнить некоторые подробности, упомянутые ею тремя годами ранее, когда она впервые заговорила об этом с отцом. Например, на вопрос о том, как Рози носила дрова, которые она нарубила, в дом, Кэтрин сказала: «У нас была корзина с приделанными к ней колёсами. На ней я и возила обычно дрова, словно на тачке, только с плетёным кузовом».
У Джун Нокс-Мауэр Кэтрин также дополнила подробностями свой рассказ о том, как её сбил и покалечил грузовик завода Кока-Колы. Обычно, сказала она, по той дороге, которую она переходила, когда шла в школу или собирать яйца, машины проезжали крайне редко. Она преодолела почти половину ширины дороги, когда неожиданно перед ней вырос этот грузовик, — увернуться она не успела. Она сказала, что ей было 10 лет, когда она получила травмы и умерла.
В других случаях Кэтрин называла совершенно новые подробности, которых вовсе не было в её ранних заявлениях. Например, она довольно долго рассказывала доктору Макклину-Райсу о жившем по соседству фермере по фамилии Нокс. Прежде она ничего не говорила о нём. Впервые она упомянула о нём отцу за день до прихода доктора Макклина-Райса во время разговора с отцом о жизни Рози. Она также описала других людей, которых прежде не упоминала, — например, миссис Нокс (жену мистера Нокса) и лучшую школьную подругу Рози. Мало того, что Кэтрин назвала новые действующие лица и предметы, так она ещё изменила показания о волосах матери Рози: в первом разговоре с отцом Кэтрин она описала волосы матери как золотые, а в беседе с доктором Макклином-Райсом сказала, что они были тёмными.
И Джун Нокс-Мауэр, и доктору Макклину-Райсу Кэтрин с несомненной уверенностью говорила, что она умеет различать выдуманные ею истории и сцены из её жизни в личности Рози. В пример приведу следующий диалог между Кэтрин и Джун Нокс-Мауэр:
Нокс-Мауэр: Кэтрин, когда ты рассказываешь отцу о прошлой жизни, то проживаешь все её сцены или просто пересказываешь их?
Кэтрин: Как вам сказать… Я чувствую, что всё ещё там… и рассказываю кому-то о моей собственной жизни.
Нокс-Мауэр: Ты с трудом подбираешь слова… Наверно, такие вещи действительно трудно… объяснить.
Кэтрин: Всё это я могла услышать в своей голове; и у меня было такое чувство, будто я там и рассказываю кому-то именно о моей жизни.
Во время интервью у доктора Макклина-Райса Кристофер Уоллис и Кэтрин говорили о том, что для Кэтрин её предполагаемые воспоминания о предыдущей жизни отражают реальность; следующий диалог взят из расшифровки этого интервью:
К. Уоллис: Чем различаются твои ощущения, когда ты сочиняешь историю о миссис Чёрчвилл и когда…
Кэтрин: Они сильно различаются.
К. Уоллис: Ты по-разному чувствуешь эти вещи? Опиши свои ощущения. Что меняется, когда ты сочиняешь историю и… Можешь объяснить?
Кэтрин: Понимаете, это совсем разные вещи.
Джун Нокс-Мауэр спросила Кэтрин, бывали ли у неё какие-нибудь воспоминания о предыдущей жизни до того, как она впервые заговорила о них с отцом примерно в возрасте пяти лет. Кэтрин ответила, что в ночь перед тем, как это случилось, она увидела во сне, как она встретилась с отцом Рози и прыгнула в его объятия. Позже она описала этот сон доктору Макклину-Райсу как «слишком реалистичный». Она сказала: «Это был не просто сон. Всё это и вправду было». Она сказала, что другие моменты в этих воспоминаниях пришли к ней на следующий день, когда она сидела в ванне с отцом.
Во время разговора с Джун Нокс-Мауэр Кэтрин осознавала, что ей полных семь (почти восемь) лет; и она утверждала, что помнит жизнь девочки, умершей в возрасте 10 лет. Касательно этих чувств процитирую следующий диалог:
Кэтрин: Иногда мне кажется… Бывает так, что, лёжа в постели, я испытываю желание вернуться назад в то время, когда мне было десять лет, а затем пойти вперёд к тому времени, когда мне семь.
Нокс-Мауэр: Потому что сейчас тебе семь лет.
Кэтрин: Это разные жизни…
Нокс-Мауэр: Повтори ещё раз. Разные… что?
Кэтрин: Когда… Иногда, когда я лежу в постели, мне вдруг так хочется… Понимаете… Я хочу двигаться, постоянно путешествовать то в ту мою жизнь, то в эту самую жизнь.
Нокс-Мауэр: Тебя это сбивает с толку?
Кэтрин: Очень смущает.
Джун Нокс-Мауэр взяла интервью для фильма BBC и у матери Кэтрин, Кристал; я читал расшифровку этого интервью. Кристал не присутствовала, когда Кэтрин впервые заговорила о предыдущей жизни с отцом, и она не могла ничего добавить к тому, что он написал и рассказал о нюансах воспоминаний Кэтрин. Она описала Кэтрин как необычайно чувствительного и не по годам зрелого ребёнка.
Хотя я обратил внимание на дополнительные подробности, сообщённые Кэтрин в ответ на расспросы её отца и тех, кто брал у неё интервью, когда ей было семь и восемь лет, всё же эти дополнительные подробности не согласовывались с тем, что она говорила ранее. Все её утверждения не доступны для проверки, каждое из них может оказаться выдумкой. Или же первое сообщение, сделанное ею примерно в пятилетнем возрасте, берёт начало в её подлинной прошлой жизни, а более поздние дополнения могут оказаться выдумками. И тем не менее мы можем сказать, что Кэтрин никогда не меняла сути своих заявлений (за исключением её слов о цвете волос матери Рози).
Сравнивая магнитофонную запись более поздних бесед с первым сообщением Кристофера Уоллиса об утверждениях Кэтрин, я соглашаюсь с его заявлением, сделанным у Джун Нокс-Мауэр. Объясняя своё нежелание докучать Кэтрин расспросами, он сказал:
Не по душе мне было ворошить их [воспоминания о прошлой жизни], потому что дети, которые всё время сочиняют истории, могут запросто войти во вкус, поэтому я оставил эту историю в том виде, в каком записал её, и она вообще не обсуждалась. Но когда она сама продолжала рассказ, его продолжение никогда не входило в противоречие с тем, что она уже успела… сообщить.
Заявления Кэтрин не дают почти никаких оснований для предположений о том, где могла проходить прошлая жизнь, которая, как она верит, у неё была. То обстоятельство, что она говорила по-французски в Америке, указывает на Квебек или на франкоговорящий анклав в Новой Англии. Каменное здание со шпилем указывает на типичную римско-католическую церковь в деревне французской Канады. Ещё один вариант — место во франкоговорящих частях Луизианы, в особенности Акадианы, региона проживания кажунов, вокруг города Лафайет.
Кока-колу впервые начали производить в 1886 году, а вскоре после этого и продавать в бутылках (Watters, 1978). Развозить на грузовых автомобилях её начали только с 1910-х годов, причём до 1920-х годов с их помощью распространялась лишь небольшая часть от всей партии (Stevens, 1986). Такого вида грузоперевозок можно было ожидать только с развитием как грузовиков, так и хороших шоссейных дорог.
Если не считать эти отрывочные сведения, мы больше не располагаем ничем таким, что могло бы привести к прогрессу в нашей работе: Кэтрин никогда не упоминала названия города или деревни.
Предположение Кристофера Уоллиса о том, что словосочетание «ecole missive» можно перевести с французского языка как «миссионерская школа», не является однозначно правильным. Французское слово «missive» означает сообщение или связь. Миссионерская школа по-французски звучала бы как «une ecole missionnaire». На самом деле Кэтрин приблизилась к этому варианту, когда сказала: «
Уоллисы не имели никакого отношения ни к Франции, ни к французской Канаде. Кристофер Уоллис смог придумать только один возможный источник для одного момента в заявлениях Кэтрин. У его жены действительно была когда-то лоскутная юбка, которую Кэтрин могла видеть в раннем детстве.
Ещё один момент в заявлениях Кэтрин можно было связать с обидчивостью, которая проявлялась у неё в детстве. Ей не нравилось, когда её дразнили. А Кэтрин рассказывала о том, что школьники из более благополучных семей, одетые лучше, смеялась над лоскутной одеждой, которую носила Рози.
У Кэтрин не было фобий, связанных с транспортом.
Хотя я никогда не встречался с Кэтрин, из писем её отца я сделал вывод о том, что она была ребёнком необыкновенно умным и не по годам зрелым. Как показало первое письмо её отца ко мне, он считал, что её творческое воображение было лучше развито, чем у него. Но она не только фантазировала, но и всерьёз заговаривала на темы, которые обычно не волнуют маленького ребёнка. Она легко говорила о том, что можно было бы назвать мифами о сотворении мира, и спокойно рассуждала о душе, причём сама использовала это слово. Джун Нокс-Мауэр, очевидно, тоже была уверена в том, что Кэтрин была не по годам зрелой. В этой связи я процитирую обмен репликами между Джун Нокс-Мауэр и Кристофером Уоллисом во время интервью для BBC 21 февраля 1983 года. (Кэтрин отсутствовала, когда делалась запись их разговора.)
Нокс-Мауэр: Бывает ли у вас порой пугающее ощущение, когда Кэтрин сообщает вам, по сути, странные вещи, которые обычно недоступны большинству детей, просто жуть…
К. Уоллис: Бывает. Мне кажется, я всё-таки не смог поверить в кое-что из того, что она здесь наговорила. Я ловил себя на мысли о том, что слушаю… прорицательницу, что ли. И это точно не было похоже на разговоры детей. Странно это было, жутковато… Некоторые сочинённые ею мифы о сотворении мира и вправду стоит послушать… А как она держалась… Иногда казалось, что она гораздо старше своих лет… Думаю, она всегда знала о… чувствах людей; в её мировоззрении намного больше зрелости… что… в самом деле приводит в лёгкое замешательство[39].
Кэтрин родилась с родимым пятном, о котором её отец писал так: «Ярко-красное родимое пятно в основании черепа, с левой стороны. С годами оно сильно поблёкло, но его остатки, возможно, ещё видны под волосами; я давно не вглядывался».
Кэтрин сказала, что «её шея превратилась в месиво» после того, как грузовик Кока-Колы сбил Рози; Кристофер Уоллис полагал, что её родимое пятно могло брать начало с ранения Рози, о котором рассказала Кэтрин.
Однако не менее 3 % детей рождаются с родимыми пятнами на том же месте, что и у Кэтрин (Corson, 1934). Это эритема, пламенеющий невус: области сильного покраснения кожи, называемые в народе винными пятнами. В ряде случаев обнаруживалось, что эти родимые пятна есть у более чем 3 % детей, сфера их распространения выходит за пределы затылка. Большинство этих пятен сходит и исчезает по мере того, как ребёнок растёт, но в 5 % случаев они сохраняются до отрочества или даже далее (Hodgman, Freeman, and Levan, 1971). В случае Кэтрин родимое пятно сохранялось до 1983 года, когда оно было ещё достаточно видно для того, чтобы доктор Макклин-Райс сфотографировал его.
В нескольких подтвержденных случаях, исследованных мной, есть основания полагать, что родимое пятно, расположенное в этом месте, может происходить из прошлой жизни (Stevenson, 1997). Однако, учитывая частоту появления таких родимых пятен у детей, не помнящих свои прошлые жизни, не думаю, что мы должны приписывать родимое пятно Кэтрин её предыдущей жизни, которую она, по её мнению, вспомнила.
В конце 1980-х годов я не переписывался с Кристофером Уоллисом. Затем в 1990 году я написал ему о возможности участия Кэтрин в документальном фильме, который собирались снимать на BBC. Он с радостью откликнулся и кое-что рассказал о дальнейшем развитии Кэтрин.
Приблизительно в 1985 году однажды вечером Кэтрин сказала ему,
Из вышеизложенного может сложиться впечатление, что Кэтрин продолжала вспоминать эпизоды своей предыдущей жизни примерно до десятилетнего возраста. Что касается 1990 года, то Кристофер Уоллис написал (в письме от 6 августа 1990 года):
Я не могу прийти ни к какому окончательному выводу о том, действительно ли картины, оживавшие в уме Кэтрин, были из её предыдущей жизни. (То же самое мы должны сказать и обо всех нерешённых случаях.)
Сравнительно поздний возраст Кэтрин, в котором она начала вспоминать прошлую жизнь, уводит нас от какого-то сверхъестественного толкования; но она не была уникальной в этом отношении, поскольку некоторые исследуемые в ряде проверенных случаев, такие как Сулейман Андари, начинали рассказывать о прошлой жизни только по достижении пятилетнего возраста.
Вместе с тем Кэтрин рассказывала о своих воспоминаниях не по воле чувств, а лишь отвечая на вопросы отца. (Это произошло после того, как они с отцом долго рассказывали друг другу вымышленные истории.) И всё же есть случаи, сходные с этим в такой особенности, из которых, вероятно, самый памятный — это случай с Долоном Чампой Митрой.
Неизменность сюжетной линии воспоминаний Кэтрин говорит всё-таки в пользу их сверхъестественного толкования. При этом наиболее очевидные выдумки иногда показывали заведённую устойчивость на протяжении многих лет. Случай Хелен Смит (Flournoy, 1899) даёт превосходный тому пример.
Представляя этот случай, я уже упомянул о том, что уверенность Кэтрин в своей способности различать свои воспоминания и фантазии побудила меня включить данный случай в свой труд. Но я должен отметить, что считаю эту особенность наименее важной, когда мы пытаемся найти верное толкование случая. Хотелось бы мне разделять уверенность Кэтрин (которую я, вне всяких сомнений, уважаю как честную убеждённость), но в том, что касается памяти, установлена не раз подтверждённая истина о том, что уверенность в точности воспоминаний ещё не гарантирует их точность. Этот факт по крайней мере хорошо отражён в случаях с показаниями очевидцев (Wells and Murray, 1984) и скорее всего справедлив и по отношению к другим видам воспоминаний.
Карл Эдон
Этот случай нельзя назвать до конца прояснённым. Ценен же он тем, что исследуемый заявил, что помнит свою предыдущую жизнь, в которой он был иностранцем, а также благодаря необычному поведению этого исследуемого, которое он, по его словам, демонстрировал в раннем детстве.
Карл Эдон родился в Мидлсбро, Англия, 29 декабря 1972 года. Его родителями были Джеймс Эдон и его жена Валери. Карл был третьим из их троих детей; у него была пятилетняя сестра и одиннадцатилетний брат. Джеймс Эдон работал водителем автобуса.
Карл начал осмысленно говорить примерно в возрасте двух лет. Почти сразу он сказал: «Я врезался на самолёте в окно». Он часто повторял эти слова и постепенно добавлял к ним подробности о предыдущей жизни, которую он, как ему казалось, вспомнил. Он сказал, что его сбили во время бомбардировки Англии. Из дальнейших подробностей, которыми Карл дополнял свой рассказ, его родители заключили, что он говорил о жизни какого-то пилота военно-воздушных сил Германии во время Второй мировой войны.
Карл дополнил своё свидетельство, когда научился рисовать: на его набросках были свастики и орлы. А немного позже он нарисовал приборную панель в кабине пилота. Он также выказывал симпатию к Германии и определённое поведение, которое было, так сказать, под стать немцам.
Краткое сообщение об этом случае было опубликовано в статье в журнале
После встречи доктора Макклина-Райса с Эдонами я 10 лет не возвращался к этому случаю, а затем решил, что мы можем и должны узнать о нём больше. Поэтому я возобновил переписку с семьёй Эдон и в июне 1993 года приехал в Мидлсбро, где долго общался с Карлом и его родителями. В последующие годы я получал от них сведения из нашей продолжительной переписки. 15 октября 1998 года я возвратился в Мидлсбро и ещё раз долго беседовал с Джеймсом и Валери Эдон. (К тому времени, как я поясню далее, Карл уже умер.) Я просил об этой встрече для того, чтобы проверить кое-что из этого случая. Двое других детей Эдонов пришли в родительский дом, когда наша беседа уже подходила к концу, но, как я понял, они не могли дать никаких дополнительных сведений.
Первая фраза Карла о предыдущей жизни, которую он впоследствии часто повторял, звучала так: «Я врезался на самолёте в окно». Позже он добавил, что его разбившийся самолёт был бомбардировщиком фирмы Мессершмитт. (Валери Эдон вспоминала, что Карл называл номер, 101 или 104, типа самолёта Мессершмитта, но тогда [в 1983 году] она уже не помнила, какой именно номер он указал[40]. Он сказал, что летел бомбить неприятеля, но его сбили.) Для большей ясности он добавил, что при крушении ему оторвало правую ногу.
Карл сказал, что его звали Роберт, а его отца звали Фриц; у него был брат по имени Петер. Он не помнил, как звали его предыдущую мать, но она, по его описаниям, была тёмноволосой и носила очки. Он сказал, что мать была властной женщиной. А ещё он сказал, что ему было 23 года, когда он погиб, и что у него была невеста, которой было 19 лет, она была белокурой и стройной.
В 1993 году я узнал о многочисленных дополнительных заявлениях, сделанных Карлом, но к тому времени прошло лет 18 или 19 с момента его первых высказываний о предыдущей жизни; и я полагаю, что это даёт основание ограничить список его утверждений теми, которые были переданы его родителями в 1983 году. Я уверен, что это повлечёт за собой потерю дополнительных подробностей, но позволит избежать ошибочного внесения в список моментов, которые Карл мог домыслить в угоду его слушателям или же получил их из общедоступных источников информации.
Карл начал делать наброски и рисунки, когда ему было больше двух, но меньше трёх лет. Он рисовал самолёты, эмблемы и знаки отличия. Его родители вспоминали, что он нарисовал самолёт и изобразил на нём свастику. (Они отметили, что свастика была перевёрнутой.) Он также нарисовал орла, в котором позднее его родители узнали «германского орла». В шестилетнем возрасте он нарисовал приборную панель в кабине самолёта и описал действие измерительных приборов. В тот раз он упомянул, что на бомбардировщике, на котором он летел, была красная педаль, которую он нажимал для сброса бомб. На одном из других его рисунков явно был знак отличия, с крыльями по сторонам и орлом в центре.
Первые рисунки Карла были грубыми, хотя его родители полагали, что он передавал на них то, что хотел показать. Становясь старше, он продолжал рисовать эмблемы и знаки отличия, но всякий раз с возраставшим мастерством.
В каких условиях и как Карл рассказывал о предыдущей жизни. Первые заявления Карла были спонтанными; что его побудило к ним, осталось неизвестным. Когда он достаточно повзрослел для того, чтобы смотреть телевизионные фильмы о Германии, то, бывало, порой комментировал нюансы военной формы на актёрах. Он мог сказать, например, что у такого-то актёра не хватает значка на кителе там, где ему положено быть.
Поделиться книгой: