Помоги проекту - поделись книгой:
Что касается искусства, от Дэвида ничего не могло ускользнуть, так что позднее он пересказал мне сцену в деталях:
– Ты достал своих «Мэрилин», а потом, раз уж Раушенберг ничего твоего не видел, показал ему ранние работы, включая широченное полотно с изображением сотен зеленых бутылок колы. Ты его даже не натянул на подрамник, для таких больших холстов у тебя места не было и обычно ты хранил их свернутыми. Показал ему эти повторяющиеся бутылки и сообщил, что собираешься обрезать картину так, чтобы они прямо до самого конца холста шли. Он в качестве альтернативы предложил оставить в конце картины полоску необработанной кромки – раз уж ты хочешь продемонстрировать, что бутылок именно конкретное количество, а не бесконечное множество.
Годы спустя я осознал, что Раушенберг был одним из немногих художников, благосклонных к работам молодых. Дэвид продолжил:
– Ему была очень интересна шелкография, он спросил, как ты к ней пришел. Сам он тогда переносил картинки, заливая иллюстрации в газетах и журналах заправкой для зажигалок, а потом копируя их на бумагу – очень кропотливый процесс. Он был поражен, когда увидел, что благодаря шелкографии можно увеличивать изображение и использовать его многократно.
О том визите Боба я помню, что он ушел, сказав, что должен обедать с кем-то, а чуть позже мы с Генри решили пойти в «Сайто», японский ресторан на 55-й улице. Заходим, а там не кто иной, как Боб с Джаспером Джонсом. Одно из тех дурацких совпадений, когда встречаешь кого-то, с кем только что распрощался.
Некоторое время спустя Генри привел ко мне Джаспера. Он был очень сдержанным. Я просто показал ему свои работы, и на этом все. Конечно, я считал, это здорово, что Раушенберг и Джонс оба зашли ко мне, ведь я ими так восхищался. Когда Джаспер ушел, Дэвид Бурдон сказал:
– Что ж, Генри старался быть связующим звеном, но не похоже, чтобы Джасперу понравилось.
– В смысле? – спросил я.
– Видел его лицо, когда ты вытащил свои картины? Сама тоска.
– Серьезно? – мне не верилось. К тому же, бывает, люди просто заняты собственными мыслями. Но Джаспер и впрямь, по сравнению с восторженным Раушенбергом, выглядел каким-то угрюмым.
Именно Де уговорил наконец Элеонору Уорд устроить мою первую нью-йоркскую выставку в ее галерее «Стэйбл». Она тогда уже выехала с Мэдисон-авеню, но сразу заняла одно из красивейших зданий Нью-Йорка – на углу Седьмой авеню и 58-й улицы, у южного входа в Центральный парк. Раньше здесь действительно была конюшня[11], где богачи держали своих лошадей, и весной, когда было влажно, все еще чувствовался запах конской мочи – такие ароматы не выветриваются. Вместо лестницы был пандус, по которому выводили лошадей. Вообще взять и назвать галерею в настоящей конюшне «Конюшней» было очень революционно для 50-х, когда все в основном старались выпендриться – перепланировывали и переобустраивали; так украшают спортивный зал для школьного выпускного, стараясь скрыть то, чем место является в действительности. А в 60-х все давай подчеркивать истинную природу вещей, оставляя их как есть.
Вот в 1967-м мы помогали открыть дискотеку «Спортзал» – название было такое, потому что она была на месте настоящего спортзала, так что мы так и оставили все спортивные принадлежности – маты, гантели и прочее – лежать на полу. (Еще тогда же, в 1968-м, открывая дискотеку «Церковь» в старом здании на Вест-Сайде, не стали демонтировать всякие церковные конструкции, даже исповедальни не тронули – в них установили телефонные автоматы.) Позволять вещам оставаться именно такими, какие они есть, – это совершенно в духе поп-арта, в духе 60-х.
Короче, Де договорился с Элеонорой встретиться у меня как-то вечером в 1962-м. Мы пробеседовали где-то с час, выпили, а потом Де сказал напрямик:
– Ну, давай, Элеонора. Вопрос такой – будешь ты делать выставку Энди или нет? Он ведь очень хорош, и выставка ему нужна.
Она достала бумажник и заглянула в отделение для банкнот. Достала купюру в два доллара и сказала:
– Энди, сделаешь мне такую, я тебя возьму.
Когда Элеонора ушла, Де предупредил, чтобы я был с ней поострожнее из-за того, как она обращалась с Раушенбергом и Саем Твомбли. Он всего-навсего имел в виду, что она не уделяла им должного внимания, как делала со звездами типа Ногучи. Когда она выставила Раушенберга, он вообще-то работал в галерее уборщиком – веником там махал!
Было очень волнительно устроить наконец персональную выставку в Нью-Йорке. Элеонора была просто прекрасной, аристократичной женщиной. Запросто могла бы стать моделью или киноактрисой (напоминала Джоан Кроуфорд), но так любила искусство, что жить без него не могла. Каждый художник в галерее был ей словно ребенок, а меня она звала милашкой Энди.
На моем первом нью-йоркском показе осенью 1962-го были большие «Банки супа
К началу 1963-го года моя мастерская превратилась в настоящую помойку. По всей гостиной валялись холсты, все было заляпано чернилами. Я знал, что для работы мне нужно снять студию. Приятель по имени Дон Шрадер наткнулся на старую пожарную станцию на 87-й улице, которую парень из грузоподъемной компании за сотню долларов в год снимал у городской управы. Этот парень согласился сдать мне часть помещений в аренду. Как только я туда въехал, то стал искать помощника. Я спрашивал друзей, не знают ли они какого-нибудь студента творческой специальности, кому нужна работа.
Мы познакомились с Чарльзом Генри Фордом на вечеринке, устроенной его сестрой, актрисой Рут Форд, женой Захария Скотта, в их апартаментах в «Дакоте», доме на углу западного входа в Центральный парк и 72-й улицы, и стали ходить вместе на андеграундные кинопоказы. Он привел меня к Мари Менкен и ее мужу Уилларду Маасу, андеграундным кинематографистам и поэтам, в их апартаменты на Бруклин-Хайтс в начале Монтекки-стрит.
Уиллард и Мари – последние представители настоящей богемы. Писали, снимали, напивались (друзья звали их дипломированными алкоголиками) и были знакомы со всеми современными поэтами. Мари была одной из первых, кто использовал в кино стоп-тайм. Она сняла множество фильмов, в том числе в паре с Уиллардом, даже сняла кино про день из моей жизни.
Маасы были очень открытыми и харизматичными, все обожали ходить к ним в гости. Они жили на верхнем этаже одного из старых домов с башнями. Там была большая столовая, где Уиллард и Мари выставляли тонны угощений, а дальше – гостиная, которая всем очень нравилась, потому что находилась в одной из круглых башенок. Еще там был сад на крыше, а за ним – маленький домик, построенный специально для Мари: она укрывалась там с собаками, это было вроде ее личного убежища.
Когда я в первый раз пришел к ним с Чарльзом Генри, Мари была единственной, кто хоть что-то обо мне слышал. Представляя меня поэтам Фрэнку О’Хара и Кеннету Коху, она обнимала меня и говорила, что рано или поздно я стану очень знаменитым, – такая милая. Души в ней не чаял. Позднее я снял ее в «Девушках из “Челси”» и «Жизни Хуаниты Кастро». Андеграундный актер Марио Монтес твердил, что Мари очень похожа на трансвестита Бродерика Кроуфорда в образе. Знаю, такое можно сказать о многих женщинах определенного возраста, но у Мари сходство было необычайным.
У меня было много работы – групповая выставка в Галерее современного искусства Вашингтона в апреле, еще одна в «Ферусе» в сентябре, и снова в «Стэйбл». Мне определенно нужна была помощь, и в июне 1963-го я снова спросил Чарльза Генри, не знает ли он кого-нибудь, кто помог бы мне с шелкографией. Чарльз сказал, что у него есть кое-кто на примете – Джерард Маланга, студент Вагнеровского колледжа Стейтен-Айленда, и он свел нас на поэтических чтениях в Новой школе. Бруклинский паренек Джерард сыграет важную роль в жизни «Фабрики». Мари и Уиллард были ему вроде крестных.
Мне Джерард нравился – такой милый и постоянно в мечтах, так и хотелось щелкнуть у него перед лицом пальцами и вернуть в реальность. Писал много стихов. Через Мари и Уилларда знаком был со множеством интеллектуалов. А самое удивительное, что он действительно понимал в шелкографии. Он сразу приступил к работе за доллар с четвертью в час, что, как он неустанно напоминал мне, было тогда минимальной оплатой труда в штате Нью-Йорк. Как-то, в самом начале, я нечаянно услышал, как Джерард сказал по телефону Чарльзу Генри, что я его пугаю (то, как я выгляжу, да и вообще), а потом, понизив голос, признался:
– Честно говоря, боюсь, он будет ко мне приставать.
Состояние нашей грузоподъемной компании было весьма плачевным. Буквально в классики приходилось играть из-за дыр в полу. И крыша протекала. Но мы не особо это замечали, потому что торопились сделать «Элвисов» и «Лиз Тейлор» для отправки в Калифорнию. Однажды ночью была такая ужасная гроза, что, когда я пришел с утра, все «Элвисы» намокли и пришлось делать их заново.
Это были тихие дни. Я почти не разговаривал. Джерард тоже. Он брал иногда поэтические передышки, садился и писал что-то в углу, а порой читал стихи тем, кто приходил посмотреть мои работы. Помню, он декламировал: «Сомнительной кажется вся ситуация…»
Джерард был в курсе всех мероприятий и движений в городе – что бы ни рекламировалось в листовках или анонсах
Тем летом мы несколько раз ездили на Кони-Айленд (мои первые в жизни американские горки) в разношерстной компании – Джерард, андеграундный режиссер и актер Джек Смит, актер андеграунда Тейлор Мид, художник в стиле магического реализма Уинн Чемберлен и Никки Хэслем, новый арт-директор
Никки приобщил нас к последним пискам английской моды образца 1959–1960 годов. Это, наверное, от него пошло увлечение мужскими сорочками с оборками; помню, он покупал в «Блумингдейл» ленты для штор и украшал ими рукава; никто ничего подобного раньше не видел и все допытывались, где он берет такие классные рубашки. Никки рассказал нам о новом мужском стиле (короткий итальянский пиджак с остроносыми туфлями) и о том, как кокни перемешались с высшим светом, так что в моде теперь творилось полное безумие. Он отмечал, что у нас нет нормальной
Все вместе мы еще ходили в бруклинский «Фокс». Я уже давно не был там с Айвеном. Мы вообще нечасто с ним теперь виделись, потому что я общался больше с киношниками и литераторами, посещал все эти дыры с Джерардом. Но я не переставал ходить и по галереям, был в курсе того, что происходило в искусстве.
Тогда я еще модником не был. Носил простые черные узкие джинсы, вечно заляпанные краской черные ботинки с заостренными носами и консервативную рубашку под подаренной Джерардом трикотажной курткой Вагнеровского колледжа. Со временем я перенял стиль у Уинна, который одним из первых стал носить кожу в стиле садо-мазо.
Бруклинские девушки тем летом выглядели просто отпадно. Это было лето в стиле Лиз Тейлор в «Клеопатре» – длинные темные сияющие волосы, челки, подведенные в египетском стиле глаза. Аналог Гринвич-Виллидж в Бруклине находился между Шестой авеню и Флэтбуш-авеню, населенный преимущественно зубрилами и спортсменами. А за Кингс-хайвей жили с родителями детки, которые учились в Бруклине, а на выходные ездили в Виллидж развлекаться.
Это было последнее лето до мотаунского звучания[12] и «британского вторжения». На концертах в «Фоксе» выступали
Отличное было лето. Фолк все еще был в моде – девушки с длинными челками носили холщовую одежду, ходили в туниках и сандалиях; теперь мне кажется, что благодаря «Клеопатре» фолк стал моднее и симпатичнее и постепенно перерос в геометрический стиль. По крайней мере тем летом фолк и шик объединились.
Президент Кеннеди с Берлинской стены говорил: «Я – берлинец», и «две работницы» уже были убиты[13] – они жили на моей улице, так что я видел, как съезжались полицейские машины. Еще это было лето перед первой бомбежкой Вьетнама, лето маршей за гражданские права, лето перед тем, как 60-е для меня окончательно съехали с катушек, перед тем, как я перенес мастерскую на «Фабрику» на 47-й улице, а везде стали восторженно писать обо мне как о звезде. А летом 1963-го никаких звезд еще не было – на самом деле я только-только купил себе первую 16-миллиметровую камеру, «Болекс».
Хотя вплоть до 1963-го кинокамеры у меня не было, мысль попробовать себя в любительском кинематографе посещала меня уже давно, наверное, из-за Де. Его интерес переместился с искусства на кино году в 1960-м. За пять сотен он умудрился спродюсировать фильм «Воскресенье», снятый его другом, Дэном Дрейзином, о воскресенье, когда состоялась крупная демонстрация протеста из-за запрета полицией концерта фолк-музыки в парке Вашингтон-сквер: он, дескать, привлек бы много асоциальных типов – в смысле, черных и фолк-исполнителей. Это было одно из первых массовых возмущений 60-х. Де взял меня в «Кооператив кинематографистов» на показ «Воскресенья».
Во главе «Кооператива кинематографистов» стоял молодой беженец из Литвы по имени Йонас Мекас. «Кооператив» располагался на чердаке на углу Парк-авеню и 29-й улицы, напротив кафетерия «Белмор», где день и ночь дежурили такси. В том же режиме – и днем, и ночью – проходили кинопоказы в «Копе». Йонас прямо там и жил, в одном из углов, даже признался мне однажды, что спит под столом. Хотя лично мы не были знакомы до 1963 года, я часто бывал и на его показах, и в «Чарльз-театре» на 12-й Восточной улице, где собирались авангардные кинематографисты, а ночами – в кинотеатре на Бликер-стрит.
Однажды ночью я шел домой с какими-то кистями из лавки художника мимо немецких старушек, подметающих тротуар в Йорквилле, и вспомнил, что забыл купить маме чешскую газету. Я развернулся и побежал к Де – а он сообщил мне, что только отдал Си-Би-Эс пятьдесят тысяч долларов. Когда он впервые к ним обратился по поводу документального фильма под названием «Внеочередное заявление» о деле Маккарти, они опровергли информацию, что обладают отснятым материалом слушаний. Однако когда он заявил, что докажет, будто на складе в Форт Ли, Нью-Джерси, у них лежат записи всех 185 часов заседаний, они признали его правоту, но продать права на их использование все равно отказались, чтобы не поднимать эту старую историю. Потом Дик Салант из Си-Би-Эс позвонил Де и сказал, что они передумали и готовы продать записи за пятьдесят тысяч и половину будущего дохода. Де согласился, оговорив, что они не станут использовать более трех минут его материала без разрешения.
Я спросил у Де, где он раздобыл деньги, это для меня был больной вопрос, а он ответил – у Эллиота Пратта из «Стандарт ойл/Институт Пратта».
– Элиот Пратт – либерал левого крыла, ненавидящий Маккарти, – пояснил Де. – За ланчем я рассказал ему о фильме и о том, что понятия не имею, во что он в итоге обойдется, а он мне: «Если я вам чек на сто тысяч выпишу, для начала хватит?» За гамбургеры мы заплатили четыре доллара. Элиот оставил на чай десять центов. И мы пошли к нему обсудить финансирование.
Странно эти богачи относятся к деньгам.
Изначально Де увлекся кино благодаря картине «Погадай на ромашке». Андеграундный режиссер Роберт Франк и абстрактный экспрессионист Альфред Лесли сняли ее вместе с Джеком Керуаком, которому принадлежала сама идея, так что там постоянно были конфликты на тему, чей же все-таки фильм, – на афишах писали каждый раз по-разному. Как сказал мне Де:
– Снял его Роберт, в своей манере, но он не знал, как собрать фильм, так что на монтаже вмешался Альфред, и теперь они оба претендуют на авторство. Только фильм-то, как это обычно бывает, делается не одним человеком.
Биржевой брокер Уолтер Гатмен вложил в его производство двенадцать тысяч. (Он делал потрясающие обзоры новостей с Уолл-стрит – так, словно это была его личная переписка: «Надо брать
Роберт Франк как-то вызвонил Де и сказал:
– Обычно я терпеть не могу дельцов, но ты мне почему-то понравился, да и помощь нам нужна. Хотим дублировать фильм на французский. Не зайдешь?
Я пришел туда с Де, и они поставили для него фильм. В нем участвовали композитор Дэвид Амрам, арт-дилер Дик Беллами (в роли проповедника с Бауэри), а Ларри Риверс играл железнодорожника, еще там снимались Гинзберг и Корсо, и Дельфин Сейриг была просто великолепна с развевающимся американским флагом. Присутствовавший на дубляже Керуак заявил, что владеет французским в совершенстве, но когда он заговорил, мы услышали только его массачусетский акцент – «Менья зову-у-ут Жак Кер-у-ак», – и будто бы семья его из французской знати XIV века, что вообще-то не имело никакого отношения к фильму, снятому на Бауэри, так что было очень смешно.
Я часто в выходные ездил в Олд Лайм, Коннектикут. Уинн Чемберлен арендовал у Элеоноры Уорд домик, и там вечно толпились компании его друзей. Однажды Элеонор зашла к ним и всерьез обиделась, когда в гостиную вышел Тейлор Мид в трансвеститском наряде и заявил ей:
– Я – Элеонора Уорд. А вы кто?
Джек Смит много снимал там, и за это время я сумел кое-что ухватить из его манеры – то, как он использовал в своих интересах всех, кто попал в кадр, и не прекращал съемку до тех пор, пока актерам не становилось скучно. Его спрашивали, о чем будет кино, а он тут же включал режим «сумасшедшего художника»:
– Не понимания ищет искусство андеграунда!
Он мог годами снимать фильм, а потом еще годы его монтировать. Подготовка к каждой съемке была словно праздник – люди часами гримировались, наряжались и укладывали волосы. В один уикенд он всех заставил готовить именинный торт размером с комнату в качестве реквизита для фильма «Нормальная любовь».
Вторым фильмом, что я снял на 16-миллиметровку, был коротенький ролик о тех, кто работал с Джеком.
Сам он тоже играл в чужих андеграундных картинах. Говорил, что делает это в терапевтических целях, ведь ходить к специалисту очень дорого, да и вообще – куда отважнее проходить психоанализ таким публичным способом.
Джек играл главную роль в «Дракуле», которого я снял в том же году. Он жаловался, что стоит ему наложить грим, как потихоньку он и сам меняется, его душа через глаза устремляется в зеркало, а возвращается к нему уже душой Дракулы, и у него даже была теория, что все вокруг в некоторой степени вампиры, потому что предъявляют «чрезмерные запросы». Съемки растянулись на месяцы. Помню одну сцену, в которой первая моя «суперзвезда» Наоми Левин лежала в кровати, а Джек стоял на балконе. Он должен был прокрасться к ней, склониться над постелью и что-то такое сделать – съесть персик или виноградину, не могу вспомнить. В той же сцене снимались Дэвид Бурдон, Сэм Грин, арт-дилер, Марио Монтес, только что вернувшийся с какого-то модного показа, арт- и кинокритик Грегори Бэткок в костюме моряка – эти четверо изображали столбики, которые держат балдахин над кроватью. Я снимал «Болексом» на маленькие трехминутные катушки, и все были в ярости из-за того, что приходилось снимать снова и снова, потому что Джек не успевал. Он был совершенно дезориентирован, полностью потерял чувство времени, и дойти с балкона до кровати за три минуты было для него просто нереально. Ближе чем на два фута от подушки он так и не подобрался.
Так как в Олд Лайме всегда толклось как минимум сорок человек, спальных мест нам не хватало, правда, большинство гостей и не спали. Я и сам мало спал – начал каждый день принимать четвертинку обетрола, такой диетической таблетки, а то зимой на какой-то картинке в журнале показался себе по-настоящему толстым. (Я любил поесть – сладости и мясо с кровью. И то и другое любил. Иногда целый день питался сладостями или мясом.) И раз я не спал, у меня появилась куча времени.
Я так и не понял, почему в 60-е так много всего происходило, – потому что мало спали (и сидели на амфетаминах) или люди стали принимать амфетамины, потому что слишком многое нужно было сделать и приходилось бодрствовать как можно дольше. Наверное, все вместе. Я принимал обетрол, чтобы похудеть, в дозах, прописанных врачом, но даже этого хватало, чтобы быть всегда немного на взводе, с этим легким ощущением счастья в животе, когда прямо хочется работать, работать и работать, так что представляю, как чувствовали себя те, кто на этом всерьез сидел. С 1965-го по 1967-й я спал не более двух-трех часов, но были такие, кто не спал по нескольку дней, восклицая:
– Вот уже девятые сутки пошли, с ума сойти!
То лето в Олд Лайме было только прелюдией к последовавшему безумию. Люди всю ночь шатались вокруг, покуривая дурь или слушая музыку в доме. Каждые выходные превращались в одну большую вечеринку – без конца и начала.
Когда видишь других такими бодрыми все время, начинаешь думать, что сон скоро совсем выйдет из употребления, так что я решил по-быстрому сделать фильм о ком-нибудь спящем. «Спи» – первый фильм, который я снял на «Болекс».
Джон Джорно был биржевым маклером, который бросил все и стал поэтом. (Позже в 60-х он организовал «стихи-по-телефону».) Мы с ним вспоминали, как я снимал «Спи»: был один из самых жарких уикендов, и москиты повсюду.
– Я пришел пьяный и прилег, – рассказывал Джон, – а когда посреди ночи проснулся, ты сидел там в кресле и смотрел на меня из темноты, я тебя по белым волосам узнал. Помню, я спросил: «Энди, что ты тут делаешь?» – а ты ответил: ох, как же ты здорово спишь, поднялся и вышел. И тогда в поезде по дороге в Нью-Йорк ты сказал нам с Марисоль, что купишь камеру и снимешь фильм.
Еще у Уинна было здорово, что никто не запирал двери, – да и дверей-то ни у кого не было, все просто перемещались с места на место и спали где придется. И, понятно, это было очень удобно для съемки, ведь первое, что необходимо сделать, если хочешь снять звезду, – это «проверить ее наличие».
60-е сделали те, кто устраивал вечеринки, и Уинн Чемберлен их много устраивал, не только за городом, но и у себя на Бауэри. Это было недалеко от местного варьете; сразу при входе висел рисунок Уинна, коричнево-белый ботинок, из которого выходил пузырь со словами «Палм-бич, ля-ля-ля». На вечеринках Уинна бывали все – художники, танцоры, андеграундные режиссеры и поэты.
Когда я выставлялся в «Конюшне» с конца 1962-го по начало 1964-го, там же были Марисоль и Боб Индиана. Мы вместе ходили на премьеры и вечеринки, и оба они появились в моих ранних фильмах. Господствовавшим стилем в живописи все еще был абстрактный экспрессионизм. Потом присоединились пост-абстрактные экспрессионисты и геометрические абстракционисты, но последним из полноправно признанных в искусстве был абстрактный экспрессионизм. Так что когда появился поп-арт, еще и с предшествующим ему стилем не определились! Неприятие поп-художников было яростным и шло вовсе не от критиков или зрителей, а от самих художников.
Это отношение мне пришлось ощутить в полной мере и в очень драматичной форме на вечеринке абстрактной экспрессионистки Ивонн Томас, преимущественно благодаря ее коллегам по цеху. Туда пригласили Марисоль, и она взяла с собой Боба Индиану и меня. Она всегда была очень добра ко мне – к примеру, куда бы мы ни ходили, она настаивала на том, чтобы на обратном пути проводить меня до дома. Когда мы зашли, я огляделся и понял, что вокруг полным-полно тоскливых и нудных интеллектуалов.
Внезапно шум поутих, и все взгляды устремились на нас. (Было совсем как в «Изгоняющем дьявола», когда девочка выходит к маминым гостям и писает на ковер.) Я заметил, как Марк Ротко отвел хозяйку в сторонку и обвинил ее в предательстве:
– Как ты могла впустить
Она извинилась:
– Что поделать? Они же пришли с Марисоль.
На мою вторую выставку в галерее «Ферус» в Лос-Анджелесе – показ «Лиз» и «Элвисов» – я через всю страну поехал из Нью-Йорка на микроавтобусе с Уинном, Тейлором Мидом и Джерардом. Самое время было проехаться по Америке. Наверное, все думали, что я боюсь летать, но это не так – в 50-е я облетел весь мир, мне просто хотелось посмотреть на Соединенные Штаты, я ведь к западу от Пенсильвании никогда и не был.
Уинн был высокий, долговязый, очень хороший художник, работавший в стиле магического реализма, и он только-только заинтересовался поп-артом. Тейлора я едва знал по Олд Лайму. Он был одной из первых звезд андеграундного кино, начав в 50-х на Норт-Бич в Сан-Франциско у Рона Райса в «Цветочном воре» и в «Лимонных сердцах» у Верна Циммермана, которые я посмотрел в «Кооперативе кинематографистов». За пару дней до отъезда Генри привел в мастерскую Тейлора, на которого он наткнулся недалеко от Мет. Тейлор занимался своим любимым делом – болтался по городу с видом, который люди обычно называют хитрым, шкодливым или проказливым. На лице играет легкая улыбка, глаза потуплены – фирменный Тейлор. Выглядел он таким расслабленным, что, казалось, подними его за шею, так и будет болтаться. Ну, у него словно не было нервной системы вовсе, такой он был. Ничего из моих работ он не видел, только читал статью о «Банки супа
– Вы – наш американский Вольтер. Даете Америке именно то, чего она заслуживает, – банку супа на стену.
Поделиться книгой: