Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы к нам приводили власовцев, я такого не помню. Это вообще в войну было маловероятно, чтобы власовца живым довели до штаба армии.
Как правило, их пристреливали сразу после пленения или во время конвоирования.
А диверсантами и прочими изменниками из бывших сограждан занимался соседний «русский отдел», имевший своих следователей и оперативников. Там служили весьма свирепые ребята, не знавшие жалости и снисхождения, но еще раз повторюсь, даже просто интересоваться работой этого отдела было чревато, каждый отдел жил своей жизнью и занимался только своей работой в ограниченных инструкциями рамках. Никто никому не задавал лишних вопросов…
Это Смерш, здесь всегда свои «правила хорошего тона»…
В свое время мне попалась для перевода секретная брошюра, выпущенная для подготовки офицеров абвера, и там в тексте была одна фраза: «… офицер немецкой контрразведки должен знать только то, что он должен знать…» Мой начальник Трайдук так и не смог понять смысл этого предложения.
Насколько в армии был силен страх перед Смершем?
Насколько работники контрразведки были «независимы» от армейского начальства?
Редко кто мог себе позволить плевать на особистов с высокой колокольни.
Права у Смерша были почти не ограничены, но и сами «особисты» не могли быть все время над законом. Сразу после войны был арестован начальник отдела контрразведки 8-й гв. армии генерал Витков и комендант штаба капитан Орлик, боевой и бесшабашный офицер, родом из Харькова. Причины ареста и дальнейшую судьбу этих людей нам никто не сообщил, ходили потом слухи, что они «погорели на трофеях»…
И в контрразведке иногда «исчезали» люди, потом выяснялось, что такой-то арестован и отдан под трибунал. Но к своим у «особистов» были и «скидки», в 1946 году одного майора-смершевца просто вышибли из Германии за роман с немкой-аристократкой, а будь на его месте простой пехотный офицер, дело могло бы закончиться и трибуналом, так как по приказу командующего ОГСВГ были запрещены «неслужебные контакты» и «сожительство с немками», это приравнивалось ни много ни мало к «измене Родине».
У нас один еврей, штабной парикмахер, стал встречаться с немкой, и она от него забеременела. Парикмахер обратился в Смерш с просьбой разрешить ему жениться на немке, а на следующий день он просто исчез… Арестовали по-тихому, а что с ним стало дальше?..
Да и в самом отделе КР иногда плелись хитрые интриги, один «подставлял» другого, проводились всякие подлые проверки «бдительности и надежности» личного состава отдела.
Я, простой сержант-переводчик, старался держаться как можно дальше от офицеров отдела и ни во что не вникать, чтобы не попасть в «разработку», так как понимал, что если узнают, что я скрыл свое социальное происхождение, это хорошим не кончится.
Но была у нас в штабе армии одна женщина, старший лейтенант, военфельдшер, она ходила с орденом Ленина на гимнастерке, который получила, якобы за то, что вынесла с поля боя сотню раненых с оружием. Над этим орденом все потешались, эта военфельдшер поле боя за всю войну ни разу не видела, ее «боевые действия» происходили только в штабе, в генеральских кроватях, но она нескольким людям судьбу покалечила, видимо, по указке начальника Смерша.
Один раз, уже после войны, когда мы стояли в Веймаре, эта военфельдшер решила и меня «подвести под трибунал». Была арестована группа немецких девушек 16–18 лет, предположительно завербованных в «Вервольф», всех их посадили в глубокую яму и стали допрашивать. Так выполнялся приказ Берии о массовой проверке немецкой молодежи, членов гитлерюгенда, оказавшихся на территории, занятой нашими войсками.
Трое из них сразу согласились на сотрудничество со Смершем, и как-то одна из этих девушек заходит в комнату, где я находился, и начинает мне рассказывать, что вот ее изнасиловали наши танкисты, а я не такой, я порядочный, и фактически в открытую начинает предлагать себя.
Сразу понял, что здесь что-то не так, и когда внезапно открылась дверь и в комнату зашла эта военфельдшер-провокатор, то все стало на свои места. Это была подстава, за дверью только и ждали, когда я наброшусь на эту молодую немку.
Не все старшие командиры боялись Смерша, например, наш командарм Чуйков имел огромный авторитет и не боялся никого. Это был легендарный человек. Иногда мы по утрам наблюдали, как Чуйков ездит на лошади рядом со штабом армии, и в этих конных выездках его всегда сопровождал капитан-адъютант, родной брат Чуйкова.
Общаться с командармом не доводилось?
Нет. У Чуйкова в штабе были свои переводчики. Но один раз довелось увидеть Чуйкова близко. Второго мая 1945 года всему штабу армии приказали собраться в большом зале здания. Пришло в этот зал примерно человек восемьсот. Появился Чуйков со всеми своими заместителями, и тут я впервые увидел командарма, а также генерала Вайнруба.
Чуйков молча постоял минуту, а потом вместе со свитой развернулся и покинул зал.
Никто не произносил никаких слов, не было речей. Мы поняли, что так командарм вместе с нами помянул минутой молчания всех бойцов и офицеров 8-й гв. армии, погибших в берлинских боях.
Из большого начальства мне пришлось «пообщаться» только с начальником контрразведки фронта генералом Вадисом и его заместителем генералом Зелениным. После войны, когда эти два генерала смотрели трофейные немецкие кинокартины, меня привлекали к синхронному переводу во время просмотра фильмов.
Немцы после войны легко шли на вербовку и на сотрудничество с нашими армейскими спецслужбами?
Я был далек от оперативной работы, так что мало что могу сказать на ваш вопрос.
Методы склонения немцев к сотрудничеству были разными, например, как-то в Веймар привезли под охраной рыжеволосую немку. Потом стало известно, что это дочь Паулюса, и через нее «хотели повлиять» на фельдмаршала, заставить Паулюса выступить на Нюрнбергском процессе и заклеймить вермахт как «преступную организацию»…Что добавить…
Немцы соревновались в доносах друг на друга, только если раньше обыватели «стучали» в гестапо, то теперь доносили в Смерш и в городские комендатуры…
«Немецкий отдел» Смерша 8-й армии привлекался для проведения специальных операций во время штурма Берлина?
Безусловно… Покойный Андруков, например, по указанию командования готовил спецгруппу, мечтал лично «поймать Гитлера», но не сложилось.
Вся деятельность отдела на территории Германии изобиловала интересными случаями и нестандартными ситуациями. В районе Вильгельдан был случайно обнаружен настоящий подземный город, все выглядело как обычная станция метро, и наше командование подумало, что именно здесь спрятан золотой запас рейха. Наша группа получила приказ пройти по коридору, ведущему от «города» в направлении на запад. Мы долго шли по узкому коридору, пока тропинка не оборвалась и мы не уперлись в яму. Спустили вниз на веревке бойца, но в яме ничего не оказалось, нам пришлось вернуться назад. Обнаруженные подземные секретные тоннели вели к Берлину на протяжении 60 километров.
В Берлине отделом КР армии был захвачен штаб Гиммлера. Утром колонна «Виллисов» (в каждой машине кроме водителя еще два человека) двинулась по улицам города в сторону рейхсканцелярии, справа от нас горел аэродром Темпельгоф. Водители вели машины так, будто родились в Берлине. Мы кинулись в здание, я с Мордвиновым сразу на 2-й этаж, где немец, унтер, стоявший на посту, даже не стал сопротивляться.
Мордвинов забрал у него пистолет «вальтер» и передал его мне.
Нами был захвачен один из подручных Геббельса, главный после него пропагандист рейха Ханс Фриче, и генерал Витков стал допрашивать его на месте, я переводил.
На вопрос: «Когда вы последний раз видели Гитлера?» — Фриче ответил: «Скорее всего фюрера уже нет в живых. Сорок восемь часов тому назад я видел, как солдаты СС несли канистры с бензином, и нетрудно догадаться… для чего…» Я повел Фриче вниз, к нашим машинам, он шел спокойно, подбрасывая в руках серебряную монету, а потом спросил: «Что будет со мной?» — и я ответил ему прямо: «Вашу судьбу решит командование».
30 мая было получено очередное задание — захватить документы на даче Геббельса в Ванзее.
Уже было известно, что Геббельс мертв. Мы точно знали, куда ехать, но когда прибыли на место, то удивились: ожидали увидеть роскошную виллу, а попали в скромный маленький дачный домик, заставленный бедной мебелью. Никаких документов или трофеев на даче Геббельса мы не обнаружили, я забрал фотографии его дочек, которые передал командованию. Запомнился белый ботинок-протез, который «остался без хозяина». В тот же день мне довелось побывать в еще горящем Рейхстаге, добрались до четвертого этажа, но там все было в дыму.
Расписываться на стенах Рейхстага я почему-то не стал…
Многие фронтовики в своих интервью говорят, что полковые и дивизионные оперуполномоченные отдела Смерш только «шили дела» по поводу и без и увешивали себя орденами, не совершая на фронте ничего героического.
Ваше отношение к подобным высказываниям?
Насчет орденов — я с ними соглашусь. В Смерше для офицеров на ордена не скупились, и никто не мог понять, как «работает наградная кухня» в отделе контрразведки. Старший лейтенант Трайдук за полтора года получил четыре боевых ордена, при этом ни разу не был на передовой. Он, ни разу не ходивший за линию фронта и не принимавший участия в ликвидации какой-либо диверсионной группы, имел боевых наград на кителе больше, чем любой стрелковый комбат.
Рядовых красноармейцев и сержантов, служивших в Смерше, почти не награждали, только в самом конце войны отметили несколько человек орденами и медалями.
Я пришел в контрразведку с боевой медалью, и в мае 1945 года за участие в спецоперации во время штурма Берлина меня наградили орденом Красной Звезды.
А вот насчет огульной негативной оценки деятельности Особых отделов — это откровенный перебор. Количество обезвреженных органами контрразведки предателей, диверсантов, шпионов, карателей и прочей сволочи говорит само за себя.
Конечно, деятельность смершевцев непосредственно в передовых частях была неоднозначной, там действительно было много произвола, как тогда говорили — «Лес рубят, щепки летят», под трибунал на войне отдавали и подводили за любую мелочь.
В Смерше служили разные люди, были и такие сволочи, кто «шил дела», но были и порядочные и справедливые, те, кто рисковал жизнью и честно выполнял свой офицерский долг. Я всяких повидал. На эту тему можно говорить долго, но каждый останется при своем мнении…
Как вы можете охарактеризовать отношение армии к гражданскому населению?
Всякое случалось на первых порах после вторжения в Германию.
Я помню, что творилось первые три дня после захвата Штеттина, все дороги были покрыты перьями от перин, на подходах к городу были поставлены плакаты «Кровь за кровь!», а трупы гражданских тут и там не вызывали ни у кого удивления. Как будто монгольская орда прошла.
А когда командованию стало ясно, что пришла пора срочно обуздать мстительный порыв передовых частей, тогда и появился приказ маршала Жукова — «За насилие и мародерство отдавать под трибунал и расстреливать»…
Затем появилась статья Александрова «Товарищ Эренбург упрощает», и командиры вместе с политработниками и трибунальцами смогли вернуть дисциплину в армейских частях.
Сам факт, что из пехоты вы попали служить переводчиком в подразделение Смерш, как вами воспринимался? Насколько опасной была ваша служба в ОКР?
Я туда сам служить не напрашивался. Мне отдали приказ, я его выполнил. Конечно, на передовой, в пехоте, меня бы непременно убили, а так волею случая я уцелел на войне…
До Берлина оставалось километров шестьдесят, и тут я случайно столкнулся в штабе армии с лейтенантом-смершевцем из моего полка, который первым проверял меня на Никопольском плацдарме. Я спросил его: «Как там мой батальон?» — а он в ответ махнул рукой и произнес: «Никого не осталось»… В Смерше у меня было всего несколько случаев, когда я мог погибнуть, а в пехоте у рядового бойца каждый день был как последний.
Погибнуть можно было везде: и на передовой, и в армейском тылу, смерть не всегда разбирала — кто, где, когда и кого первым к себе прибрать…
Кстати, один раз Трайдук фактически спас мне жизнь: мы шли по лесу, и я увидел на земле приоткрытую полированную деревянную коробку и только потянулся к ней, как Трайдук закричал: «Не закрывай! Это мина!» — так и оказалось…
В самом конце войны я чуть не погиб по-глупому. Во Франфуркте-на-Одере на территории конюшни был устроен временный лагерь для военнопленных, там собрали примерно тысячу немцев. Мы весной 1945 года все немного «расслабились», так как привыкли наблюдать, как тысячные колонны пленных спокойно идут в наш тыл под конвоем из семи-десяти бойцов, и мы вообще перестали чего-либо бояться. Я зашел на территорию лагеря один и сам не заметил, как немцы окружили меня «стеной» со всех сторон, да так грамотно это сделали, что охране лагеря я не был виден. И тут один верзила двухметрового роста валит меня на землю и начинает душить… Уже через несколько секунд раздался выстрел, пуля попала немцу прямо в лоб, и мертвый детина завалился на землю рядом со мной, а остальные отхлынули по сторонам.
Спас меня офицер из нашего отдела, лейтенант Гусев, молодой, смекалистый парнишка. Оказывается, он негласно меня страховал, и когда немцы «закрыли» меня, сразу почувствовал неладное, поднялся на вышку и с расстояния ста метров первым же выстрелом попал в этого «героя рейха». Посмотрели документы у убитого, думали эсэсовец, а оказался военфельдшером…
После войны вам не предлагали офицерскую карьеру в контрразведке?
Как вообще складывалась ваша жизнь в послевоенное время?
Предлагали, даже хотели послать на офицерские курсы, но я как мог откручивался от таких предложений, так как не хотел служить в Смерше по многим причинам, но в первую очередь опасался, что когда станут дотошно изучать мое личное дело уже «в мирных условиях», то факт сокрытия «непролетарского социального происхождения» мне дорого обойдется.
В 1946 году в Группе оккупационных войск в Германии стали довольно интенсивно арестовывать евреев, обычно из бывших «западников», им вменяли в вину измену Родине, якобы за намерение сбежать в Палестину через американскую оккупационную зону, и когда одного такого, старшего сержанта, провели под конвоем мимо меня, я понял, что и меня в любой момент могут вот так арестовать и обвинить в чем угодно…
Я попадал под указ о демобилизации из армии как бывший студент, но уйти на гражданку получилось только в 1946 году. Незадолго до этого брат написал мне письмо — «… если надумаешь демобилизоваться, поезжай в Москву, к родителям моей жены, они тебя примут…» Так я и сделал. В Смерше мне выдали справку, что я служил переводчиком в отделе контрразведки, и на прощание капитан Мордвинов вдруг произнес: «Если тебе на гражданке не понравится, то в течение месяца ты можешь вернуться к нам»…
Поехал в Москву, решил поступить на учебу в Институт иностранных языков.
Ректор при приеме посмотрел на меня: «А вы вообще советский гражданин?»… Я был одет в приличный заграничный костюм, привезенный из Германии, и это его озадачило, так как подавляющее большинство демобилизованных еще долго донашивали кителя и гимнастерки. Приняли меня в иняз без долгой волокиты: демобилизованный фронтовик, орденоносец, знает несколько языков, бывший студент, раз в Смерше служил, значит, проверен и благонадежен, так что тут не к чему было докопаться, по закону обязаны были зачислить.
Я стал студентом 1-го курса немецкого отделения Института иностранных языков.
В группе 15 человек — почти все студенты были из семей профессуры или посольской номенклатуры, но были и дети крупных руководителей страны, со мной в одной группе училась, например, дочь министра тяжелой промышленности Малышева. Из нашей группы готовили референтов. На всю группу — только двое «без роду и племени», не имеющих отношения к элите: я и еще один парень — еврей, из бывших диверсантов, мой одногодок, кавалер нескольких орденов. Это был молчаливый, совсем седой парень, и как-то в откровенном разговоре он мне сказал, что три года провоевал в немецком тылу.
Но через год я решил оставить учебу и вернулся в Кишинев. Восстановился на учебе в своем сельскохозяйственном институте, на факультете виноделия и виноградарства. В 1951 году стал работать в Кишиневском филиале Всесоюзного института виноделия (сам институт находился в Ялте), в 1955 году стал заведующим лабораторией республиканского ВинТреста, а потом работал в НИИ виноделия, и за организацию первого в СССР поточного производства хереса был удостоен Госпремии. В 1972 году родной брат уехал в Израиль, а в 1979 году я решил уехать из СССР и подал прошение на выезд в ОВИРе. Меня вызвали в республиканский КГБ, и там один полковник начал меня «уламывать»: «Ваш брат уехал, а сейчас и вы за ним… Что вам не хватает? Мы всем вас обеспечим, только попросите. Мы предлагаем вам написать статью с осуждением эмиграции. Это в ваших интересах. Откажетесь — пожалеете».
Я сказал ему, что мне всего хватает, от советской власти мне ничего не нужно, но ничего никуда писать не буду, и полковник мне клятвенно пообещал, что меня никогда из СССР не выпустят.
Я смотрел на этого «лопающегося» от своей важности полковника и усмехался про себя, ну куда ему до наших офицеров Смерша из 8-й гвардейской армии, те были орлы хоть куда, а этот… измельчал нынче народ… Уже тридцать лет как я живу со своей семьей на исторической Родине.
Горожанин Константин Иванович
В восемнадцать лет по комсомольскому призыву я ушел из дома в только что созданную отдельную бригаду особого назначения, как ее потом назвали, спецназ образца 41-го года. (ОМСБОН —
Одно время мы были вместе, но потом, в 42-м году, разделились. Их всех рассредоточили по разным местам. В Подмосковье были такие точки, где органами безопасности готовилась определенная агентура. Требовалось уйти в темноту от всего света, чтоб никто не мешал. Их там подготовили и к концу 42-го года разными путями направили в свои страны для организации сопротивления немцам. А наш второй полк полностью состоял из соотечественников. В основном это были национальные кадры наших союзных республик: пограничники, чекисты, спортсмены-динамовцы из Москвы, студенты старших курсов, чемпионы Москвы по разным видам спорта… Много интересных ребят было в этом полку! А командовал им, от начала до конца, Сергей Вячеславович Иванов, полковник-пограничник. Помню его сестру. Она у нас работала библиотекарем в октябре 41-го года, когда мы съехались из пригородов. Москве в тот период всерьез угрожало взятие. Хорошо, что фон Бок остановился для формирования подкреплений, если бы он наступал в то время…
Вы помните эту московскую панику? Грабежи магазинов и прочее…
Даже не знаю. Я что-то такого не припомню! Может быть, где-то на окраинах и было. Но на Малой Бронной, где находились мы, такого не наблюдалось. Мы там патрулировали. Там были две дивизии НКВД.
Вы кого-нибудь задерживали? Опишите случаи, пожалуйста.
Очень много задерживали. Ведь немцы так быстро наступали, что отрезали большие колонны беженцев. Среди них отбирали кого-то по внешним признакам, по каким-то определенным человеческим показателям. Сто-двести человек отберут и сразу предлагают работать на них. Это называлось в то время в чекистских органах — тотальная вербовка. Этакий конвейер. Да, это делалось очень-очень просто. Они прекрасно знали, что большая часть работать не будет. Но если кто-то публично вставал в позу, его просто расстреливали! Что было делать остальным? Приходилось давать подписку. И здесь уже чистая математика: они знали, что из тысячи человек хотя бы сотня да проникнет в Москву.
Мы приехали в первых числах октября и сразу были переданы в распоряжение инженерных войск Западного фронта. А командовать им, то есть обороной Москвы, уже прибыл Жуков, которого отозвали из Ленинграда.
Каким был состав патруля?
Солдаты с сержантом или с офицером.
Кого вы задерживали? Молодые люди, в возрасте?..
В основном в возрасте. Вероятно, это те люди, которые имели какую-то обиду на советскую власть. Они использовали предложение немцев, чтобы хоть как-то напакостить…
Кто-нибудь оказывал сопротивление?
Конечно. Среди них зачастую встречались вооруженные диверсанты. Но это уже отдельная категория людей, из тех, кого забрасывали в Москву. С ними происходили быстротекущие столкновения. В Москве же было как. Комендантский час в 19 часов — все, на улицах ты уже никого не встретишь. Если кого-то видишь, то у этого человека должна иметься какая-то «ксива», разрешающая ему передвигаться во время комендантского часа. Там вопросов-то нет! Вся Москва ночью погружалась в темноту — строжайше соблюдалась светомаскировка. Ну, а когда налет самолетов, вот тогда начинается «веселье»… Вы знаете, Москву очень много бомбили, и, к сожалению, надо признать, что им сигналили во многих местах. Таких приходилось отлавливать.
А днем наши группы выезжали по Волоколамскому, Можайскому и Клинскому направлениям фронта, где мы создавали минно-танковые заграждения. В дневное время мы выполняли задания командующего инженерными войсками Западного фронта. Нам давали определенный участок-направление, и мы этот участок минировали. Использовались мины М-5. Деревянная мина с брикетами тола по 400 и 200 граммов. 400 граммов удобно укладывались, как раз под размер ящика в пять килограммов. Хорошие, неизвлекаемые мины. Упрощенный взрыватель — нажимай и «поехали»! Так жахнет, что танк переворачивался!
Поделиться книгой: