Помоги проекту - поделись книгой:
Как кормили?
Нормально, мне хватало. Выдавали американскую колбасу в банках. Даже когда и по 100 грамм водки наливали, особенно перед наступлением. Только на плацдарме с едой были проблемы, ведь далеко не всегда удавалось перевезти грузы через пролив, так что здесь, бывало, сидели на голодном пайке. А вообще самое сильное впечатление по поводу продуктов на войне — когда мы освобождали Румынию, то я лично увидел, что местные жители кукурузой печки топили.
Чем вы были вооружены на войне?
Пистолетом «ТТ».
Мирное население как вас встречало?
Хорошо. Многие пели русскую песню «Катюша». Причем пели по-венгерски, по-румынски и по-словацки. Я тогда сильно удивился, откуда нашу песню так хорошо знают.
Трофеи собирали?
Нет, я ничего не брал. К нам даже как-то пришла информация, что один полковник нагрузил полный «Студебекер» разного барахла и отправил его в Советский Союз. Единственное, что я взял на фронте — это бумажник и часы. Была у меня еще и фляга немецкая, очень удобная, мне ее подарил товарищ. А больше я домой из армии ничего не привез — единственное, из моей советской плащ-палатки жена нам хорошую перину сделала, ею мы и сейчас пользуемся. Вообще же у нас в Смерше нельзя было трофеи собирать, это строго запрещалось.
Какие настроения были в войсках?
В основном все были настроены по-боевому. Единственный раз, когда мне довелось столкнуться с дезертирством, произошел во время сопровождения маршевого батальона подо Ржев, из нашего состава сбежал один командир и трое солдат. И все, больше за всю мою службу случаев дезертирства не было.
Какое в войсках было отношение к партии, Сталину?
В Сталина все верили. Кстати, именно в армии меня принимали в партию. Но что-либо говорить о Сталине в моем присутствии банально опасались.
Под бомбежки попадали?
Да, и довольно часто. Когда служил в отдельном танковом полку, мы как-то расположились в лесу, и вдруг налетели «Юнкерсы» и «Мессершмитты», и началась бомбежка. Причем она была довольно сильная, с деревьев все ветки посбивало. Я же под танк спрятался и тем от пуль и осколков спасся.
После войны я продолжил служить в разведке пограничных войск НКВД (с 1946 года наши пограничные войска стали относиться к МВД, а с 1949-го — к МГБ) СССР. Затем перевели в Одессу, оттуда — в г. Бендеры Молдавской ССР. В итоге 5 ноября 1951 года я с семьей прибыл в Алушту, здесь и демобилизовался в 1953 году.
Авербух Борис (Бер) Яковлевич
Родился в 1922 году в Кишиневе, в семье фармацевтов.
Мой отец в царское время работал в аптеке у хозяина в Чемышлие, а потом открыл свою собственную аптеку в нижней, рабочей части города. Папа умер от гриппа «испанка» в 1925 году, и через несколько лет мама снова вышла замуж, мой отчим также был владельцем аптеки.
Еще до прихода Советов в Бессарабию я закончил гимназию.
Приход советской власти не был для нас чем-то неожиданным, за день до того как начался «освободительный поход», мы с приятелем Мозесом Розенцвайгом слышали, как по «Радио Бухарест» объявили: «Завтра Красная армия оккупирует Бессарабию».
В 1940 году, после установления советской власти, наш дом и аптеку национализировали, а нас просто выставили на улицу, но потом, видимо, сжалились и разрешили занять в нашем же доме квартиру из двух свободных комнат.
Почти всех кишиневских фармацевтов Советы вскоре арестовали как «угнетателей рабочего класса», но это было дикой чушью, никто из них не был эксплуататором, так как не имел наемной рабочей силы. Я поступил учиться в сельскохозяйственный институт, и спустя несколько месяцев после начала учебы на меня кто-то донес, что я «буржуйского происхождения», но тем не менее меня не исключили из института, а только лишили стипендии. Через две недели после начала войны мы покинули Кишинев и вместе с тысячами других беженцев двинулись на восток. Добрались до Одессы, откуда поездом после долгого пути мы добрались до Сталинграда, но город был переполнен беженцами, и мы, в числе других, на пароходе были отправлены по Волге в Астрахань, но и здесь нас не оставили. Вскоре мы оказались в Махачкале, откуда опять переплыли через Каспий и попали в Среднюю Азию. Мы продолжали скитаться, кочевали с места на место: Сталинабад, Орджоникидзеабад, не имея никаких средств к существованию.
А тех евреев, кто не успел бежать с Буковины и из Бессарабии от немцев и румын, ждала смерть. Например, мои дядя и тетя, Роза и Лев Ганкины, не смогли далеко уйти, попали под румынскую оккупацию и умерли от голода в концентрационном лагере Богдановка, куда их пригнали румыны. Там же от голода и расстрелов погибли многие наши друзья и бывшие соседи.
В армию меня не призывали, так как я считался «западником» — «бессарабцем», с нами в 1941 году в военкоматах даже разговаривать не хотели, мы были заклеймены как «ненадежные».
Только весной 1942 года меня мобилизовали в трудовую армию и направили в Уральск, куда прибыл эвакуированный оборонный завод по производству морских мин.
Сначала мы строили заводские цеха, а потом сами в них и работали на производстве. Инженерный состав завода был еще старый, ленинградский, а в цехах работали только «западники»-трудармейцы, евреи Бессарабии, Польши, Западной Белоруссии и Прибалтики, которым советская власть отказала в доверии только из-за того, что мы родились не в том месте…
Каким было отношение к трудармейцам из вашего рабочего батальона?
Нас более-менее сносно кормили, а жили мы в здании школы, где прямо в классах были сооружены нары. Работа была тяжелой, но тогда никто не жаловался на усталость, время было для всех трудное, голодное, военное, и мы знали, что всем сейчас нелегко.
На работу мы ходили без конвоя, и, кстати, заводские ИТР и местные жители относились к нам без какой-либо враждебности. Но многих нахождение в глубоком тылу в тот момент, когда идет битва с нашим кровным и заклятым врагом, угнетало, и в один день все евреи из Польши и Прибалтики решились на смелую авантюру, построились в колонну и пошли строем к зданию горисполкома, где стали требовать отправки в Польскую армию или сразу на фронт…
Такой демарш власть не прощала, сразу появилась милиция, энкавэдэшники, и эту колонну вывели за город. Назад на завод никто из них не вернулся, и мы так толком ничего не узнали о судьбе этой группы «польских евреев»…
Куда их отправили: в лагерь за колючую проволоку? или на другой оборонный объект? Не знаю, но даже за своими вещами никому из них вернуться не дали.
Я тоже не хотел оставаться в тылу и любой ценой решил уйти на фронт.
Из нашего рабочего батальона попасть в армию было просто невозможно. Рядом со мной на нарах спал бывший секретарь комсомола Румынии по фамилии Лейбович, но даже ему отказали в призыве. Мой родной брат, 1919 г. р., учившийся до прихода советской власти в Бухарестском университете, тоже несколько раз пытался уйти на фронт добровольцем, но его в армию не взяли, хотя позже его перевели из трудовой армии служить переводчиком в лагере для румынских военнопленных в городе Асбесте.
В начале осени сорок второго года я узнал, что есть постановление, обязывающее отправлять студентов из трудармии на продолжение учебы в вузах, имевших статус «оборонного значения». Я стал действовать, пришел в Уральский горвоенкомат, чтобы получить документы об освобождении из рядов «трудармейцев». Военком сразу понял, что я замыслил, и сказал: «У тебя на заводе железная бронь от призыва, а как с завода уйдешь, ты бронь потеряешь…», но я к этому и стремился. Получив документы, я сел на поезд и поехал в Алма-Ату, уже как свободный человек, «студент», но вскоре после приезда в казахстанскую столицу я заболел брюшным тифом, месяц пролежал в больнице, и когда меня выписали, то я от слабости и голода еле ноги передвигал. Встал на учет в военкомате, попросил ускорить мой призыв, написал заявление как доброволец и через месяц, уже как студент, не имеющий брони, был призван в армию в январе 1943 года. Из Алма-Атинского военкомата нас привели на пересылку, где переодели в армейское обмундирование, и сразу, без направления в Алма-Атинский окружной запасной полк, нас посадили в эшелон, составленный из товарных вагонов, и повезли на запад.
Тот факт, что нас, не умеющих стрелять и окапываться, сразу повезли на фронт, меня не так поразил, как удивил личный состав моего призыва. Почти все новобранцы в нашем эшелоне (за редким исключением) были бандитами, мелкими уголовниками, шпаной и «бытовиками», только что выпущенными из мест заключения «в связи с призывом в Красную армию».
В моем вагоне ехали на фронт два еврея «из студентов» и пятьдесят амнистированных зэков.
Чего только от них я не наслышался по дороге, и про «жидов, засевших в глухой обороне на базаре в Ташкенте», и про «жидов-комиссаров». Самое обидное, что советская власть сама сознательно способствовала таким антисемитским настроениям, ведь так называемые «жиды, окопавшиеся в Ташкенте», мужчины-евреи призывного возраста, поголовно были беженцами — «западниками», которых власть не хотела призывать в Красную армию, и эта власть всех поляков и бессарабцев одним росчерком пера зачислила в категорию СОЭ — ненадежный социально опасный элемент. В сорок втором году все же начался призыв прибалтов в национальные стрелковые дивизии. Только в конце 1943 года военкоматы стали потихоньку призывать в армию польских евреев, в основном уроженцев Западной Белоруссии и Западной Украины, и направляли их служить не только в Красную армию, но и в части Войска польского и в чехословацкую бригаду, а для румынских евреев-бессарабцев до самого конца войны существовал запрет на армейский призыв. Причем этот запрет не был секретным, и несколько моих товарищей по гимназии так и провели всю войну, вкалывая ежедневно до седьмого пота на оборонных предприятиях, в шахтах или на лесоповале в составе трудовой армии…
Ехали через Актюбинск на Москву, а потом нас повернули на Харьков, на Юго-Западный фронт. Когда мы туда прибыли, то оказалось, что нас не ждали, наш эшелон с пополнением вообще в списках не значился, а потом еще выяснилось, что никто из нас не прошел даже минимального первоначального красноармейского курса обучения. На месте нас стали распределять по фронтовым запасным частям, я сначала попал в ЗАПе в роту минометчиков, потом меня отправили в учбат стрелковой дивизии, готовивший сержантский состав для пехоты. Командовал нашим учебным батальоном майор Адамов, замполитом был капитан Зильберг. Когда медицинская комиссия отбирала солдат в учбат, то врач учбата спросил меня, не являюсь ли я бывшим студентом, и когда узнал, что я учился на 2-м курсе, а до войны неплохо знал все, что связано с фармацевтикой, так сразу назначил меня батальонным санинструктором.
В бой наш учбат вступил только в середине лета 1943 года, а до этого шла обычная подготовка сержантского состава, каждые 3 месяца выпускались в части очередные 300–400 новых сержантов, но жернова войны быстро перемалывали людские резервы, и бойцов непосредственно на самой передовой линии всегда катастрофически не хватало.
Насколько тяжелой была служба в учебном батальоне?
Не все ребята выдерживали нагрузки и особенно моральное напряжение, ведь все знали, что из этого учбата есть только одна дорога: в пехоту, в первую траншею, где смерть или тяжелое ранение неизбежны. Еще до того как нас вывели на передовую, застрелились двое бойцов, помню их фамилии: Власов и Давыдов. Один из них смог покончить с собой выстрелом из автомата. Комсорг батальона также погиб, так и не успев принять участие в боях: во время чистки оружия случайным выстрелом ранил себя в живот и скончался затем в санбате.
Гоняли нас в этом учебном батальоне очень сильно, у одного красноармейца, еврея по национальности, стали опухать ноги, так врач батальона обвинил его в предумышленном членовредительстве, мол, специально глотает мыло, чтобы заболеть, и парня отправили в трибунал, а оттуда уже в штрафную роту, но это ведь был нелепый и дикий поклеп, все знали, что у «мыльников» совсем другие симптомы, при чем тут ноги, но вот и он попал под раздачу ни за что, ни про что… Люди прибывали в учбат из тыловых запасных полков, измученные голодом и муштрой, находясь на пределе физических возможностей, а у нас хоть кормили нормально, но боевая подготовка выматывала бойцов.
Помню, как в июне 1943 года прибыло пополнение из Уфы, семнадцатилетние ребята, изголодавшиеся в запасном полку и внешне выглядевшие, как «синие скелеты»…
Когда учебный батальон стали использовать как обычную стрелковую часть?
Учбат стрелковой дивизии не был отдельным, всегда считался обычной линейной стрелковой частью, и это была повсеместная практика — во время наступления учебный батальон вел бои, как и все, а в обороне был резервом комдива.
В июле 1943 года нас подняли по тревоге, мы совершили 70-километровый марш-бросок, шли в дикую жару, без отдыха и долгих перекуров, добрались до какой-то станции, нас посадили в эшелон и привезли на станцию Валуйки, которую беспрерывно бомбили. Мы выгружались под бомбежкой, нам приказали рассредоточиться.
Помню, как в деревне Старая Еремовка заскочил в хату, а там тысячи коробок от португальских сардин. Мы обрадовались, думали, вот сейчас поедим, а коробки оказались пустыми, немцы просто из пустых консервных жестянок выложили стену…
Немцы, видно, заметили дым от нашей полевой кухни, и уже скоро прилетели десять пикировщиков и стали бомбить деревню. В этот момент вплотную к хате разорвалась крупная авиационная бомба, и хата стала рушиться прямо на наши головы…
Мне повезло, я отделался только сильной контузией, но в этой бомбежке учбат потерял убитыми и ранеными почти половину своего состава.
Мы потом собрали трупы товарищей и похоронили их в общей братской могиле.
Потом пошла череда боев, мы наступали, несли тяжелые потери, а потом уперлись в Днепр.
Нам приказали форсировать реку, мы сами вязали самодельные плоты и ночью стали переправляться. Немцы закидывали нас минами, расстреливали на воде из пулеметов, а многие бойцы не умели плавать и камнем шли на дно, после того как немцы разбивали своим огнем хилые плоты. Те, кому повезло живыми добраться до правого берега Днепра, были встречены огнем в упор. Там до нас уже пытались высадиться наши штрафники, и весь берег был завален их трупами. Немцы нас ждали…Тяжелые воспоминания…
Но самые тяжелые бои были уже на Никопольском плацдарме, в районе села Китай-городка, где мы захватили траншеи в неудачном месте, в низине, там немцы держали позиции над нами и сверху закидывали нас минами, били по нам, как в тире… Было на плацдарме холодно, голодно, довольно тоскливо… Пришлось еще испытать на своей шкуре, что такое танковая атака, когда на нас пустили «Тигры»… До сих пор не могу забыть ночной бой в районе этой Китай-городки.
Это было нечто страшное, все перемешалось, все стреляли в темноте наугад, не разбирая, где свои, где чужие, и точно не видя, куда летят наши пули. Огонь с четырех сторон…
Как из пехоты попали в Смерш?
В батальоне знали, что я свободно владею немецким языком, и в конце 1943 года прямо в первой траншее появился старший лейтенант-особист и стал у меня допытываться, кто я, где призывался, за что награжден медалью и откуда знаю немецкий язык.
Через несколько недель на рассвете меня зовет к себе взводный и, показывая на стоящего рядом с ним автоматчика, приказывает: «Следуй за ним». И только мы с автоматчиком вылезли из окопов, как немцы нас заметили и стали бить по нам из минометов.
Зачем меня вызвали и куда ведут, я понятия не имел, но, пройдя километров семь, мы добрались до штаба дивизии, где автоматчик «передал» меня какому-то лейтенанту. Рядом с лейтенантом стоял старшина, который задал офицеру вопрос: «А как этого оформлять? Как его кормить? Как задержанного или как своего?» И только тут я понял, что меня привели в Смерш.
Завели в блиндаж, в котором находился майор, начальник отдела контрразведки Смерш нашей дивизии. Майор, задав «дежурные вопросы», кто такой и так далее, вдруг спросил в суровом тоне: «Если мы тебя завтра в румынский тыл на парашюте сбросим, ты готов к выполнению такого задания?!» — и я ответил: «Так точно! Готов!» — плохо представляя, как я буду прыгать в тыл врага без парашютной подготовки. После этого мне дали сопровождающего, который повел меня дальше в тыл. Пришли в село Марьевка, где разместился штаб нашей 8-й гвардейской армии. Здесь, уже в армейском отделе КР Смерш, со мной разговаривал пожилой подполковник по фамилии Цвигун: «Вы Авербух? Знаете немецкий язык? Вот вам документы, переведите, о чем здесь говорится?» Я взял в руки несколько листов немецких документов, на которых стоял гриф «Совершенно секретно», и на первом листке был текст с пометкой «Для всех офицеров вермахта», в котором немецкие офицеры оповещались, что «на стороне вермахта воюют калмыцкие подразделения, которые прекрасно зарекомендовали себя в боях, являются верными соратниками и командует калмыками капитан такой-то, и следует относиться к калмыцким подразделениям, как к самым преданным и верным союзникам»… Я перевел этот текст.
Мне приказали явиться к начальнику «немецкого отдела» контрразведки Смерш 8-й гв. армии. Я был зачислен в отдел на должность переводчика, но никаких особых документов, подтверждающих мою службу в отделе контрразведки, кроме отпечатанной на машинке справки, я не имел. Текст справки гласил следующее: «Сержант Б. Я. Авербух является переводчиком отдела Смерш 8-й гв. армии и имеет право на проверку любого военнослужащего Красной армии»…
Что такое «немецкий отдел» армейской контрразведки?
Отдел КР Смерш армии Чуйкова делился на два подразделения: «немецкий» и «русский» отделы. Наш отдел — «немецкий» — занимался только пленными немцами, а «русский отдел» — военнослужащими Красной армии, обвиненными в трусости, измене, шпионаже, антисоветской пропаганде и предательстве, а также бывшими гражданами СССР, находившимися на службе у противника. И хоть оба этих отдела, как говорится, находились «на одной улице», никто из нас, рядовых работников, не рисковал проявлять любопытство и в какой-то мере интересоваться, а что там, в соседнем отделе, творится, кого «взяли», что за дела ведут, это была своя полная автономия, куда нос совать было чревато. Руководил контрразведкой армии генерал-майор Витков.
Начальником «немецкого отдела» Смерша был майор Андруков, порядочный, симпатичный русский человек, ушедший из жизни в апреле 1945 года. Его смерть была до обидного нелепой. Андруков лично готовил группу, задачей которой ставился захват руководства рейха в Берлине, но внезапно слег с перитонитом и скончался от этой напасти. Перед смертью он позвал нас проститься с ним. Мы похоронили майора Андрукова в немецком городе Зоненберг…
Его заместителем был капитан Мордвинов, кубанский казак, который ненавидел евреев всей душой, и мое присутствие в отделе периодически вызывало у него приступы неприкрытой злости. Кроме того, моим непосредственным начальником являлся старший лейтенант Трайдук, украинец, бывший комсомольский секретарь из Ворошиловграда, попавший в «особисты» из шифровальщиков. Трайдук на меня все время косился с подозрением, а потом, когда увидел, как я случайно встретил на какой-то станции своих товарищей по стрелковому батальону, и как они кинулись меня обнимать, то произнес: «А ты свой, настоящий парень… На других евреев не похож…» Судьба Трайдука сложилась трагически, хотя войну он прошел без единой царапины.
В августе 1945 года он сошел с ума, его увезли в госпиталь. Причина помешательства Трайдука была довольно странной: когда сообщили, что американцы сбросили на Японию атомную бомбу, то он впал в прострацию, лежал в кровати и все время повторял: «Не может быть. Теперь они нас смогут победить. Не может быть…» Пару дней все думали, что это просто блажь с перепоя, но когда Трайдук стал окончательно заговариваться и вести себя неадекватно, то прибыли медики из армейского госпиталя и сказали, что старший лейтенант «съехал с катушек», и забрали его.
Кроме меня в «немецком отделе» был еще один штатный переводчик, из «кадровых чекистов». Армейский отдел контрразведки имел свою следственную часть, которой командовал майор Остромобильский и в подчинении которого находилось человек 5–7 следователей.
Были свои оперативные работники и своя рота охраны, писари, машинистки, делопроизводители, и если попытаться подсчитать личный состав всего отдела КР нашей 8-й армии, то получится меньше ста человек…
С чего начиналась ваша служба в качестве переводчика отдела контрразведки?
Мои служебные функции были простыми — переводить на допросах пленных, переводить захваченные штабные и прочие документы. Интенсивность допросов была разная, например, когда мы стояли в селе Ново-Покровское, то приходилось в день переводить на 10–12 допросах, и там среди немцев попадались «факельщики» и каратели.
Также меня могли привлечь к переводу на суде военного трибунала, так, например, в Гарволине я переводил в трибунале, когда судили немецкого унтер-офицера, обвиненного в участии в массовых расстрелах советских людей, он участвовал в акциях по уничтожению еврейского населения и лично убивал. Его вина была полностью доказана, и унтера приговорили к повешению…
Как вели себя на допросах немцы в 1944–1945 годах? Как держались?
Возможно, вы сейчас удивитесь, но я скажу следующее. Мне пришлось переводить на сотнях допросов, и почти до самой капитуляции все немцы свято верили, что Германия победит, они постоянно упоминали о новом секретном сверхоружии, которое пообещал Гитлер, и пленные были уверены, что это «оружие» поможет им взять верх над нами…
Весной 1945 года переводил на допросе немца, ученого-ракетчика, который сказал буквально следующее: «Мы тут с вами сидим, разговариваем, а в это время над нами в воздухе летят три реактивных «Мессершмитта». Вам нас не победить»…
А мы тогда и не знали, что у немцев появились реактивные истребители.
Допрашиваем немецкого летчика-аса, кавалера Золотого Рыцарского креста. В плен он попал не в бою, а случайно, два немецких самолета столкнулись в воздухе, и ему пришлось спасаться на парашюте. Летчик держался на допросе очень спокойно и гордо и нас «заверил»: «Будьте спокойны. Мы все равно вас победим!»
При этом все немцы, даже самые отпетые фанатики, на допросах давали исчерпывающие ответы на вопросы следователей, и отношение к немцам было корректным. Кормили арестованных немцев так же, как и простых красноармейцев, с одной полевой кухни.
Мордобой на допросах использовался крайне редко, и только в том случае, если слишком наглый немец попадался…
Скажем, пленного немца допросили, получили нужную информацию. Какова была дальнейшая судьба пленного? В трибунал, на сборный пункт военнопленных или «к стенке»?
Любой из этих вариантов, перечисленных вами, мог иметь место. Не было никакой отчетности, сколько немцев привели в отдел Смерша и сколько потом передано на пункт сбора военнопленных или в трибунал. Судьбу немцев после окончания допросов решал капитан Мордвинов, он определял, кто «уже лишний», а кому жить дальше…
Помню, как решали: как поступить с гестаповцем Крамером, это был пожилой немец, руководивший в свое время депортацией евреев Праги в лагеря уничтожения. Этот Крамер был уже выжившим из ума, в трибунале возиться с сумасшедшим тоже никто не хотел, и тогда Мордвинов приказал: «Гестаповца в расход». Обычно «лишних» пристреливали бойцы-автоматчики из роты охраны армейского Смерша. Среди них был один бывший партизан, двадцатилетний парень Адам Кричмарек, вся семья которого погибла в Варшавском гетто, так он был у нас главным «исполнителем», другими словами — сам вызывался «сопроводить лишнего немца в ближайший лес»…В принципе, тогда все происходящее было справедливым, «невинные ангелочки» среди немцев, без крови на руках, в Смерш не попадались… Каждый понес свою кару…
Власовцы или диверсанты из перешедших на немецкую сторону бывших бойцов РККА также попадали на следствие в ваш отдел?
Поделиться книгой: