Беда

— Как — волк? — девушка вопросительно наморщила лоб, недоверчиво посмотрела на собаку, которую кормила с руки, и ловко, по-мальчишески поцокала языком. — Быть того не может.

— Может, Мариночка, еще как может, — встрял в разговор Игорь. Он будто бы ждал этого момента. — Укусит один раз такой милый зверь с ядовитыми зубами, ходи половину жизни по врачам, — Игорь бросил на волка взгляд, как на заклятого врага, хотя волк (впрочем, это может быть все-таки не волк был, а обычная собака, а?) ни в чем не был виноват, — вникай в рецепты, заучивай их на память, чтобы было что рассказать потомкам, добывай дефицитные лекарства.

— Не тебе же добывать, — медленно проговорила Марина, стянула с алюминиевого прута очередной кусок мяса, но остужать его, обваливать снегом, как мукой, не стала — предупреждение Игоря подействовало. — Быть того не может, — сказала она, кладя мясо перед мордой волка и быстро отдергивая пальцы, — он слишком добрый.

— Добрый до тех пор, пока не покажет зубы, — Игорь выплюнул на снег какую-то мелкую косточку, оказавшуюся в шашлыке, втянул в себя открытым ртом воздух, прополоскал им глотку. Горный воздух живителен, как лекарство, им лечиться можно.

— Не пробивай лбом стену, Игорь, — прежним медленным тихим голосом проговорила Марина.

— А что делать, если стена трухлявая?

— Когда человек лбом протыкает стену, это вовсе не означает, что стена трухлявая, может означать и другое — лоб тверже деревянной стены.

Кузнецов не думал, что у этой красивой беспечной девушки может оказаться такой острый язык, посмотрел насмешливо на Игоря — тот проглотил сказанное, будто так и надо было, носком негнущегося «динафита» счистил обледенелую боковину у сугроба, опустился в мягкий, как вата, снег. «И не надо доказывать моське, что она моська», — мелькнула в голове мысль. В следующую минуту Кузнецов укорил себя за злость — пусть уж лучше злость будет присуща этим ребятам, но не ему, снова взглянул насмешливо на Игоря: а ведь тот здорово ревнует… И нет бы ревновать к Алешечке — наверное, тут кишка тонка, он ревнует к волку и всю злость, маяту, хулу, скопившуюся в нем, обязательно выплеснет на этого лобастого, осторожного, доверившегося человеку зверя. Ему стало тревожно за волка.

Нет, сомнений никаких не оставалось, это действительно был волк — внимательный, умный, у него, например, как у всякого волка, не гнулась шея. Верная примета. У волков никогда не гнется шея, они не могут поворачивать голову в сторону, если уж и поворачивают, то только вместе с туловищем, выгребают всем корпусом, будто парализованные. Когда смотришь на волков в зоопарке — обратите внимание, — создается впечатление, словно головы у них намертво приварены-приклепаны к туловищам, ошибка создателя волчьего племени вызывает невольную досаду. Этот зверь с косынкой на шее, тоже поворачивается всем туловищем. Вот ему понадобилось взглянуть на Кузнецова, он переступил лапами по снегу, переместил корпус, головы не выгнул — весь переместился, погрузил Кузнецова в голубоватое лунное свечение, и тот невольно вздрогнул: слишком много тоски было в глазах волка, барахтались в ней, будто в кастрюльке с водой, некие маленькие человечки, и что они обозначали, Кузнецов не мог понять. Может, это были люди, что погубили род волка за десятилетия, либо даже за столетия, или же было что-то другое: те, кто причинил волку боль, и он запомнил их навсегда, чтобы потом, когда он решит уйти от людей, за все расквитаться? Нет, не дано это было понять Кузнецову. Но так или иначе, он чувствовал симпатию к этому волку.

Потер пальцами виски, потеребил волосы. Посмотрел на ладонь — там лежало несколько седых волосков — выпали, пока лохматил себе прическу. «Не прическу, а остатки прически, — поправил он себя, — да, остатки…»

— Как же так, неужели это волк? — В тихом голосе Марины наконец появилась растерянность. — А такой добрый, мясо из рук берет, умный, в глазах мысль есть.

— Зубы здешние пастухи выбили, потому и переквалифицировался, доброй собакой стал, — сказал Игорь. — Пока черт болел, ему хотелось сделаться ангелом, но когда черт выздоровел, то оказалось — какой он к черту ангел? Вырастут зубы — снова в волка превратится. Перевертень.

Марина молчала. Кузнецов хотел было вмешаться, что-то сказать, но понимая — ни к чему это, тоже молчал. Волк склонил голову, запрядал дульцами ноздрей — платок, повязанный на шею, травил своим слишком резким духом, дразнил, раздражал, как вообще должен был дразнить его, раздражать розовый цвет — волки боятся, ненавидят оранжевый, розовый, алый цвет. Испокон веков повелось: если хотят взять волка, то обязательно обкладывают его красными флажками.

— Выбитые зубы вторично не вырастают, — сказала Марина.

— Прогрессивная мысль, — не удержался Игорь, он все-таки поддел Марину, — совершенно новая в науке, надо бы выгодно продать в какой-нибудь журнал, получить за нее гонорар. — Игорь зубами стянул с шампура кусок мяса, не жуя проглотил.

— Игорек, Игорек, — подал предупреждающий голос Алешечка, но до Игоря голос не дошел.

— А если отвести волка к зубному врачу, вставить что-нибудь вечное, из нержавеющего металла, а? — Игорь стянул зубами еще один кусок, жилистый, жесткий, в костяных остьях, есть его не стал, выплюнул на снег, поддел носком ботинка, звякнувшего металлическими застежками, будто колокольцами, отбил к волку. Волк даже не поглядел на этот кусок. — Во гад, — сказал Игорь, — знает, кто его не любит.

— У него резцы сломаны, — сказал Алешечка, — потому он и пришел к людям. Были бы резцы в порядке — нападал бы на баранов.

«А что, верная мысль», — подумал Кузнецов. Он испытывал жалость и симпатию к этому волку. Он понимал: волк все равно обречен. Раскусит кто-нибудь из местных охотников, что у шашлычных мангалов шляется серый, и пристрелит. Почувствовал, как в нем натянулась, напряглась невидимая струна, сердце, отзываясь на этот натяг, застучало гулко, беспокойно, он подумал, что неплохо бы сунуть под язык таблетку валидола, хотя, впрочем, валидол — это для самоуспокоения, валидол в его возрасте уже не помогает, максимум, что это лекарство может сделать, — снять сухость во рту, нужно что-то другое, подсунул руку под куртку, помассировал пальцами грудь.

— Разозли его, он тебе покажет, какие у него сломанные резцы, — сказал Игорь. Он, похоже, завелся, начал терять ориентиры, вешки, он почувствовал себя уязвленным и должен был чем-то ослабить уязвленность. А чем можно ослабить — только уязвить, принизить другого.

— Не стоит, — качнул головой Алешечка.

— Трусишь?

— Нет.

Кузнецов вспомнил, как два года назад у пятигорской гостиницы «Кавказ» он вместе с хорошим парнем Юрием кормил бродячих собак — вернее, кормил Юрий, а он только присутствовал при кормежке, какие разные характеры и стати имели собаки, как деликатно они вели себя. Каждый пес был отличим от другого манерами, умом, образованием, если хотите, взглядами на жизнь. Как, собственно, и люди. Есть целая религия, построенная на том, что после смерти человеческие души переселяются в зверей. Как разнилась душа, запрятанная в человеческое тело, так она будет разниться, когда ее запрячут в тело звериное. Плохая душа всегда останется плохой, куда бы она ни была поселена.

Можно ли забывать прошлое? Свое, чужое прошлое людей, находящихся рядом, прошлое своей земли? При том, что человеку вообще свойственно забывать многое. А? Бывает, что человек в прошлом совершит ошибку, потом поймет, что это все-таки была ошибка, попытается забыть ее, утопить в собственной памяти, как в омуте, ан нет, не дано — ошибка все равно всплывает, прошлое дает о себе знать. Вообще в мире все уравновешено, нельзя совершать поступки и думать, что они пройдут бесследно, — обязательно какой-нибудь след останется, все как в картах: зло покрывается злом, хула — хулою, добро — добром, благородство — благородством. Это — хоть и в иной степени — существует и у зверей.

Что-то слабое шевельнулось по-над сердцем, словно бы живой зверек забрался к Кузнецову в организм, померкли сверкающие краски дня; Кузнецову врачи несколько раз говорили, что его сердце старше его самого, изношено, сработано, стерто в поездах, в перепадах времени и давлений, температур и климата, стеночки у него тоненькие, произвестковавшиеся, слабые — с таким сердцем недалеко и до несчастья. Врачи делали озабоченные хмурые лица, чертили что-то сердитой латынью в его истории болезни, а он улыбался во весь рот, словно мальчишка, — Кузнецов верил своему сердцу и не верил врачам. Сердце его работало спокойно, мерно, хотя и устало, давление было пониженным, но это даже лучше, чем высокое, и поправимо, в конце концов перестанет Кузнецов перегружать себя на работе и давление войдет в норму.

Небо потемнело, солнце сжалось, сделалось похожим на старый запотевший сыр, голубизна теней исчезла — тени стали сизыми, пороховыми, траурными. В ноздри шибануло чем-то сырым, залежалым, сдавило горло, внимание переключилось на сердце, и он перестал слышать разговор Марины, Игоря и Алешечки, они будто бы отодвинулись от него на расстояние, откуда разговор совершенно не слышен, они вообще сделались невидимыми, бесплотными. Затем он услышал другой разговор:

— Вы получаете удовольствие от горных лыж?

— Да, несомненно, особенно, когда снимаю с ног ботинки.

— Ха! А как же тогда с утверждением: спорт — залог здоровья?

— Лыжи помогают держать форму, не будь лыж — пузо обязательно отвиснет.

Кузнецов поморщился: остряки доморощенные! Здесь, на Чегете, больше половины тех, кто приезжает сюда просто так: себя показать, на других посмотреть, наряды и собственную стать продемонстрировать, к лыжам имеет отношение не больше, чем он, журналист, к производству удобрений, а врач-зубодер к извержению камчатского вулкана Толбачек! Под сердцем продолжало саднить, словно зверек там что-то прокусил или проросла большая верблюжья колючка с острыми костяными шипами, колючка ворочалась, набирала силу — ну, действительно, живое существо, опухоль, возникшая ни с того ни с сего. Впрочем, опухоли ни с того ни с сего не возникают. Он ощутил на себе взгляд, повернулся на этот взгляд и увидел, что волк внимательно смотрит на него. Волк словно бы сочувствовал ему, в лунных прозрачных глазах даже свет померк, появилось что-то горькое, древнее, проклюнувшееся сквозь время — Кузнецов явно нравился волку и, будь волк обычной собакой, пошел бы в услужение Кузнецову, таскал бы ему шлепанцы из прихожей, носился вместе с хозяином по магазинам, зажав в зубах грузную плетеную сумку, ездил на дачу купаться в пруду — словом, вел бы обычную собачью жизнь.

О том, что это был волк, свидетельствовало еще одно обстоятельство. Вокруг гостиницы всегда бегало полно собак, разномастных, брехливых, постоянно норовящих ухватить что-нибудь на зуб и оттого часто пристающих к человеку, а сейчас эти собаки пропали, их словно бы ветром сдуло. Были собаки — и нет их. Испарились. Значит, почуяли волчий дух, перетрухнули. Кузнецов натянуто, через силу улыбнулся, он даже подмигнул волку: ничего, мол, все пройдет.

— Мы в жизни — кредиторы, а эти звери — должники, — Игорь тем временем тыкал пальцем в волка.

Волк, почуяв, что в него тычут пальцем, снова развернулся всем корпусом, посмотрел на Игоря вопросительно, будто бы спрашивая, чего тот от него хочет, и хотя тот ничего не хотел, ни слова не произнес в ответ, прекрасно понял, что Игорь хотел сказать, глухо покатал в глотке какую-то скрипучую деревяшку — звук, с волчьим рычаньем вовсе не схожий, и, обнажая зубы, наморщил нос.

— У кого память лучше? — спросила Марина.

— У кредиторов.

— А вдруг у должников?

— Кто больше вреда приносит друг другу: кредиторы должникам или должники кредиторам? Вот кому больше вреда приносят, у того и память лучше.

— Вопрос, который надо задавать волку, ты задаешь мне. — Марина взяла кусок липкого снега, оттерла им пальцы, потом попросила Алешечку, чтобы тот подошел к ней, достала из его бананки платок, вытерла руки. — Скажите, господин… — обратилась она к волку, не обращая внимания на наморщенный нос и обнаженные зубы… Разговаривать с дамой в злобно-повышенных тонах было не в традициях волка, он все-таки от рождения числился благородным существом и моментально сбросил с морды злобную маску, примиряюще-вежливо улыбнулся. Марина это оценила, произнесла удивленно: — О-о-о… Скажите, господин, у кого память лучше, у кредиторов или у должников и кто вы: кредитор или должник?

Волк молчал.

— Естественно, должник, — сказал Игорь. По лицу его проползла завистливая тень, он — вот ведь невероятная штука — завидовал волку, тому, что Марина разговаривает с ним, больше на зверя обращает внимание, чем на него и на Алешечку, вместе взятых, и если поставить его на один подиум с Алешечкой, то и тут он проигрывает, шансы Алешечки выше, чем его, и это совсем вышибало Игоря из тарелки. — Должник, который не вернул долга, вот он кто. И кредиторы должны расплатиться с ним. — Игорь поднялся, со свистом рассек алюминиевым шампуром воздух, нацелился им, будто шпагой, на волка. — Расплата приравнена к наказанию, — сказал он.

— К наказанию? — спросила Марина.

— Именно! — выкрикнул Игорь и сделал резкий выпад вперед, в волка. Волк отпрянул — реакция была ошеломляющей, мгновенной, какой не обладает человек, но обладает зверь, — если бы не отпрянул, то Игорь точно бы угодил ему острием шампура в нос. — Пошел отсюда вон!

Волк, не понимая, чем же он обидел этого человека, зарычал. Нет бы радоваться, солнышку лицо подставлять, как это делают другие, музыке внимать, а красивый человек, которого называют Игорем, сердится. Что с ним? А происходила вещь обычная. Впрочем, где уж волку разобраться в ней? Люди, и те не всегда разбираются.

Да, у Игоря на пути к Марине было два противника: волк и Алешечка. Волка было убрать просто, тяп — и нету, но вот как быть с Алешечкой? Алешечку надо устрашить, припугнуть.

— Игорь, успокойся, — ровным, лишенным каких-либо красок голосом произнесла Марина.

— Никогда! — снова резким высоким голосом выкрикнул Игорь. — Ни за что! — вторично ткнул в волка алюминиевым шампуром, на сей раз попал, причинил боль. Волк был приметливым, зорким, со стремительным взглядом — попадись ему этот красавчик где-нибудь в другом месте, не было бы красавчику пощады! — Ап! — сделал еще один выпад Игорь и из укола на розовую Маринину косынку закапала кровь.

— Косынку испортил! — ахнула Марина.

— Она все равно испорчена, — выкрикнул Игорь, — волк никогда бы не дал тебе снять ее с шеи. Косынку можно снять только тогда, когда волк будет мертв. Понятно? Ап! — Игорь картинно откинул левую руку назад, по-мушкетерски согнул ее в локте. — Ап!

Волк понял, что из круга, в который он попал, добром не выйти.

Резкая тень вновь проползла по лицу Игоря, быстрая, нехорошая, никто не заметил эту тень, а волк заметил и в ту же секунду по-медвежьи поднялся на дыбки. Вообще-то волки никогда не поднимаются на дыбки, обычно притискиваются всем телом к земле, словно бы заимствуя у нее силу, а потом стремительно взметываются вверх. А тут происходило нечто другое, необычное.

Да и сам факт — волк среди людей — тоже был необычен.

— Смотрите, смотрите, он нападает на людей! — выкрикнул Игорь, тонко, резко, метнулся к Алешечке, стоявшему с набитым мясом ртом и вытянутыми руками, на которых поблескивал солнечными искрами жир, выдернул у него из бананки ракетницу. — На кого же ты, гад, нападаешь? — Игорь перемахнул через сугроб, чтобы в случае стрельбы никого не задеть. Он все хорошо рассчитал, красивый парень Игорь, он даже и это учитывал. — На кого, а?!

Морщась от того, что колючий клубок под сердцем продолжал ворочаться, Кузнецов поднялся, протестующе выкинул руки вперед.

— Послушайте, это не волк, это собака, — проговорил он слабым голосом, дернул Игоря за руйав. — Я ошибся… Это собака… Волк никогда на дыбки не встает…

— A-а, иди ты! — Игорь сделал резкое движение, подсек Кузнецова и тот полетел в сугроб.

Он, Кузнецов, наверное, стерпел бы, проглотил бы удар, но этого не стерпел волк, он приблизил свою развязку — бесшумно, ловко, прямо с дыбков прыгнул на Игоря.

Игорь нажал на спусковой крючок ракетницы. Ударил выстрел, короткий ствол ракетницы обварился алым пухом, расцветшим ярко, приметно даже в этом слепящем, способном свести на нет самую звучную краску дне, из пухового облачка вырвался кровянистый густой плевок, с гусиным шипеньем всадился волку в грудь. Шерсть на грудной клетке волка вздыбилась, полыхнула ответным огнем и тут же опала — ее быстро сожгло жгучее пламя ракеты, тело волка тряхнуло, будто он попал в нутро некоего механизма, который трясет сырой бетон, не дает ему слипнуться, размалывает камешник, ракета вонзилась в позвоночник, перешибла его, но не до конца, все-таки какую-то косточку не одолела, скривила свой путь, вырвала кусок бока вместе с волосьями и стремительно нырнула в сугроб.

Никто даже слова не успел молвить, даже удивиться или онеметь, испугаться, застыть либо возмутиться, как коротенькое дульце ракетницы вновь опушилось огнем, изумрудно-ярким, весенним — Игорь выпустил второй заряд. В упор, с расстояния в два метра. Вторая ракета прожгла волка насквозь/ сразу, словно у него никакой плоти, ни костей, ни мяса не было и, шипя, требуя крови, также вонзилась в сугроб. Заворочалась там яростно, сугроб зашевелился, будто живой, заерзал, изнутри высветился слепящей зеленью и угас.

Волк успел умереть прежде, чем понял, что с ним произошло. Ракеты должны были отбросить его тело, но не отбросили — видать, велико было сопротивление этого жадного до жизни зверя, он вообще хотел жить, видеть небо, горы, снег, внимать тиши и писку птиц, иначе бы не пришел к людям, но он пришел и, придя, расплатился за то, что пришел. Скорчился, будто человек, и тихо, тихо, как-то по-ребячьи, беззащитно опустился на снег, окрасил его своей кровью, подогнул голову под себя, будто жаловался на долю и, жалуясь, хотел заплакать, облегчить душу, но вот что из этого облегчения вышло: он даже не успел обвести прощальным взором горы — вскипело перед ним пламя, выело глаза, перешибло хребет, каленым ножом прошлось по всему, что было у него внутри, лишило сил, света, жизни. Из обгоревшей рванины пробоя с тонким скулящим звуком вырвался застойный воздух, растаял в звуках дня, а всем показалось, что это не воздух был, а душа, что вылетела из раны и устремилась в небеса.

— П-подонок, — страдальчески скривился лежащий в сугробе Кузнецов, помял пальцами сердце, охнул — кто-то секанул ребром ладони наотмашь, пытаясь обрубить сцеп, связывающий сердце со всем организмом, но не обрубил, лишь боль принес. — П-подонок, — прошептал Кузнецов.

— Вот и все, на людей больше нападать не будет, — деловым повседневным тоном произнес Игорь, подошел к Алешечке, засунул ему ракетницу за ремень бананки, хотел было сказать: «Учись, малыш», но не сказал, а только похлопал его по плечу, покосился на Марину и по этому косому, испытующему взгляду было понятно, что красивая девушка Марина никуда уже от него не уйдет, как бы она ни была предана Алешечке и что бы ее с ним ни связывало. — Недолго музыка играла, — сказал Игорь, голос его нисколько не был ушибленным — чистый, звучный, сильный голос уверенного в себе самом и в собственной правоте человека. Будто бы ничего и не произошло.

— П-подонок, — прошептал Кузнецов. Боль, сдавившая сердце и заставившая захрустеть кости, не отпускала. Клюквенное мокрое рядно перед глазами загустело, солнце погасло — да и не было его вовсе, солнца, как и праздника сегодняшнего, Восьмого марта, не было, и дурачливых состязаний команды «пельмешек» с командою «худышек»…

— Мужчина всегда должен оставаться мужчиной. — Игорь расстегнул молнию кармашка, пришитого к рукаву куртки, достал оттуда две красненькие, знакомые каждому без исключения взрослому человеку хрусткие бумажки, сходил к мангалам. — Ребята, вот вам деньги, уберите, пожалуйста, это… — головою повел себе за спину, а поскольку денег никто не брал, все молчали, хлопнул кредитками о стол, вернулся к Марине и Алешечке. — Все, друзья, обед окончен… Подъем!

Он сразу выдвинулся в главные в этой команде, в лидеры, теперь, что он захочет, то Марина и Алешечка будут делать.

А Кузнецов все корчился в снегу, хватался руками за сердце, всасывал сквозь стиснутые зубы воздух, остужал им горящее нутро, надеясь, что ему полегчает, но надежда так и оставалась надеждой — Кузнецову не легчало.

Волк, как в последний раз вытянул лапы, так и затих, хотя из пробоя снова с тоскливым писком вытиснулся воздух, а внутри что-то хрустнуло, заскрипело, словно бы он был еще живой, но снег под волком уже подмок с двух сторон, через несколько минут он совсем вмерзнет в красную наледь. Все было в крови, а вот розовый платок с изображением исторических мест то ли Парижа, то ли Лондона почти не испачкался, он даже не смялся, только сдвинулся на шее набок. Марина подошла к волку, неторопливо развязала узел, стянула платок.

— Правильно, — похвалил ее Игорь, положил руку на ее плечо и, не боясь Алешечки, притянул к своему плечу; Алешечка видел это, но промолчал. — Следов после себя никогда не надо оставлять, Марина, — сказал он.

Они ушли, а Кузнецов все маялся и маялся, боль никак не проходила, кто-то лупцевал его кулаком в подгрудье, бил метко, стараясь, чтобы боль окончательно допекла его, доброхота несчастного, — и зачем он сказал этим людям, что около них находится волк? — клюквенное рядно загустело совсем, ничего сквозь него не было видно: ни мертвого волка, ни людей, собравшихся около него, ни двух парней, появившихся откуда-то с лопатами и носилками: видать, два червонца, оставленные Игорем на столе, сделали свое дело, ни безмятежного бездомно-синего неба, ни огромного крутящегося колеса подъемника. Все заслонила боль. И пройдет ли она — неведомо было никому, ни одному врачу. И ему тоже было неведомо.

Ночью беспамятного Кузнецова увезла в больницу «скорая помощь». Диагноз — инфаркт.

Вот такая грустная, редкостная история, которую я всегда буду помнить и о которой мне хотелось рассказать другим. Ведь что бы ни случилось, небо всегда будет сверкать своей чистотой.