Помоги проекту - поделись книгой:
В октябре 1917 года, незадолго до захвата власти в Петрограде большевиками, войсковой круг Оренбургского казачьего войска образовал оренбургское войсковое правительство и вручил атаманскую булаву Дутову, осенью выбранному председателем общероссийского «Совета союза казачьих войск». После этого поддерживающий Временное правительство Дутов решил одним ударом покончить с Советами, где большинство имели коммунисты. Он потребовал от большевиков немедленно покинуть Оренбург, но получил следующий ответ:
«1. Будут расстреляны все офицеры, юнкера и белогвардейцы, арестованные Революционным Комитетом, независимо от степени их личной вины.
2. За каждого убитого красноармейца или другого представителя Советской власти будет расстреляно десять представителей оренбургской буржуазии…
4. Все станицы, которые добровольно не сдадут в течение трех дней со дня опубликования настоящего ответа все имеющееся у них оружие, будут подвергнуты артиллерийском обстрелу.
Оренбургский военно-революционный штаб»[43].
Получив такой ответ, Дутов в ночь с 6 на 7 ноября отдал приказ арестовать «за призывы к восстанию против Временного правительства» шестерых наиболее видных большевиков Оренбурга, в том числе и председателя Совета рабочих и солдатских депутатов А. Коростелева. Затем, подавив силой выступления против созданного им «Комитета спасения», Дутов стал командующим Оренбургским военным округом. Однако удержать власть в Южноуралье Дутову не удалось. Уже в январе 1918 года красногвардейские отряды нанесли частям Дутова тяжелое поражение, после чего тот был вынужден отступить в Верхнеуральск, где впоследствии присоединился к Колчаку, которого признал Верховным правителем России.
В дальнейшем на протяжений всей Гражданской войны Дутов последовательно и упорно боролся против Советской власти. К лету 1919 года его армия, в которую были мобилизованы мужчины возрастом от 18 до 55 лет, насчитывала 42 конных, 4 пеших полка, 16 артиллерийских батарей и представляла мощную военную силу, спаянную железной дисциплиной. Так что нельзя согласиться с председателем РВС Л. Троцким, позднее утверждавшим, что «Дутов выступал как атаман полуразбойничьей конной шайки».
Но Красная Армия в конце концов взяла верх над своими противниками и нанесла им сокрушительное поражение. Не избежал этой участи и Дутов. В начале 1920 года, после крушения правительства Колчака, его отряды были окончательно разбиты, а их остатки включены в Отдельную Семиреченскую армию под командованием атамана Б. Анненкова. Вместе с Анненковым Дутов в середине марта 1920 года перешел китайскую границу, но после кровавого инцидента у перевала Сельке (подробнее об этом в главе об Анненкове) дутовцы отделились от анненковцев и расположились сначала в городе Чугучаке и его окрестностях, а в конце апреля перебрались в крепость Суйдун под городом Кульджа.
Оказавшись в эмиграции, Дутов не сложил оружие, а продолжал совершать набеги на советскую территорию и засылать туда свою агентуру. Так, в июне 1920 года он поддержал антибольшевистские выступления гарнизона города Верного (ныне Алма-Ата). В ноябре того же года он организовал восстание 1-го батальона 5-го пограничного полка, дислоцированного на границе с Синьцзянем. Все началось 5 ноября, когда пограничники под началом командира батальона бывшего царского офицера Д. Кирьянова, входившего в подпольную антисоветскую организацию, возглавляемую агентом Дутова Демченко, захватили власть в городе Нарыне. Арестовав и расстреляв всех местных руководителей-коммунистов, восставшие открыли границу с Китаем и провозгласили лозунги: «Долой коммунистов!», «Народная власть», «Свобода торговли». Из Нарына восставшие двинулись на Пишпек и Токмак. Но 16 ноября повстанцы были разбиты посланным на их усмирение полком Особого назначения ВЧК, после чего те из них, кто остался в живых, 19 ноября бежали в Синьцзян.
В том же 1920 году Дутовым была создана подпольная офицерская организация в Верном во главе с Александровым. В нее также входили бывшие офицеры Воронов, Покровский, Сергейчук, Кувшинов и казачий полковник Бойко. Все они сумели устроиться на работу в областной военкомат. К сентябрю 1920 года подпольщики организовали большое число антисоветских боевых групп в Верном и ряде казачьих станиц области. Так, в Верном действовало около 50 участников заговора, проникших на важные военные объекты (полевой и общий телеграф, радиостанцию, облревком и некоторые воинские части), в Б. Алма-Атинской станице боевая группа насчитывала 80 хорошо вооруженных бойцов, в Талгape — 250, в Надеждинской — 200, в Тюргене — 80, в Джаланаше — 50. Заговорщики разработали план сосредоточения вооруженных групп и продвижения их к Верному, и согласовали его с Дутовым, отряд которого должен был в назначенный срок перейти китайскую границу и соединиться с ними на советской территории. Далее восставшие собирались захватить крепость в Верном, разоружить воинские части, разгромить областную ЧК и Особый отдел. Однако заговор был своевременно раскрыт благодаря тому, что сотрудники ЧК получили данные о подозрительных тайных собраниях в домах казаков станицы Надеждинской Романа Шустова и Антона Есютина. За ними было установлено круглосуточное наблюдение, и в результате к концу сентября чекистам удалось полностью раскрыть и ликвидировать заговор.
В начале 1921 года Дутов предпринял попытки объединить все находившиеся в Северном Китае белогвардейские отряды. Кроме того, он установил контакты с генералом Врангелем, среднеазиатскими басмачами, представителями иностранных (в частности, английской) разведок. Так, еще в октябре 1920 года он направил следующее письмо командиру ферганских басмачей Иргашу:
«Еще летом 1918 г. от Вас прибыл ко мне в Оренбург человек с поручением от Вас — связаться и действовать вместе. Я послал с ним Вам письмо, подарки: серебряную шашку и бархатный халат в знак нашей дружбы и боевой работы вместе. Но, очевидно, человек этот до Вас не дошел. Ваше предложение — работать вместе — мною было доложено Войсковому правительству Оренбургского казачьего войска, и оно постановлением своим зачислило Вас в оренбургские казаки и пожаловало Вас чином есаула. В 1919 г. летом ко мне прибыл генерал Зайцев, который передал Ваш поклон мне. Я, пользуясь тем, что из Омска от адмирала Колчака едет миссия в Хиву и Бухару, послал с ней Вам письмо, халат с есаульскими эполетами, погоны и серебряное оружие и мою фотографию, но эта миссия, по слухам, до Вас не доехала. В третий раз пытаюсь связаться с Вами. Ныне я нахожусь на границе Китая и Джаркента в г. Суйдун. Со мной отряд всего до 6000 человек. В силу обстоятельств оружие мое сдано Китайс. Правительству, и теперь я жду только случая ударить на Джаркент. Для этого нужна связь с Вами и общность действий. Буду ждать Вашего любезного ответа. Шлю поклон Вам и Вашим храбрецам.
Атаман Дутов.
1 октября 1920 года.
№ 732, ставка Суйдун, Китай»[44].
Получив сведения о замыслах Дутова, в Москве принимают решение нейтрализовать атамана и поручают выполнение этой операции Реввоенсовету Туркестанского фронта. Тот, в свою очередь, возлагает данную задачу на Регистрационный (разведывательный) отдел штаба Туркестанского фронта. Непосредственно похищением Дутова занимался заведующий Джаркентским пунктом Региструпра РККА В. Давыдов, который подчинялся начальнику Верненского отделения Региструпра Пятницкому. Позднее к операции подключились и чекисты. Полномочный представитель ВЧК в Туркестане Я. Петерс поставил перед местными чекистами — начальником Семиреченской областной ЧК Ф. Эйхмансом, начальником Джаркентской уездной ЧК Суворовым и его заместителем Крейвисом — задачу по оказанию сотрудникам военной разведки всемерной помощи в похищении атамана и выводе его на советскую территорию. О значении, которое придавалось этой операции, говорит тот факт, что Наркомфин выделил на ее проведение 20 тысяч рублей царскими золотыми десятками.
В ходе подготовки похищения Дутова в его окружение был внедрен сотрудник джаркентской милиции Касымхан Чанышев, потомок ханского рода и офицер (по другим данным, купец —
Однако со временем Дутов начал подозревать Чанышева в двойной игре, и тот уже не мог свободно приезжать в Суйдун. Между тем в Джаркенте требовали немедленно похитить или ликвидировать атамана. В начале января 1921 года с Чанышева взяли расписку о том, что он в десятидневный срок обязан выполнить задание по ликвидации Дутова, а в противном случае будет расстрелян сам. После этого 6 января Чанышев в сопровождении двух человек отправляется в Суйдун. Но в это время произошло восстание Маньчжурского полка в Куре, в результате чего Суйдун находился под усиленной охраной, а значит проведение операции было невозможно. Вернувшегося ни с чем Чанышева 14 января вместе с помощниками арестовали и поместили в арестантский дом при джаркентской горЧК, где объявили о скором расстреле. Ошеломленный Чанышев умолял предоставить ему еще один шанс. В конце концов по решению РВС Туркестанского фронта такая попытка была ему дана, но при условии, что он оставит 10 заложников из числа родных, которые будут казнены, если задание не будет выполнено в течение недели.
В ночь с 31 января на 1 февраля Чанышев вновь отправляется в Суйдун. Согласно разработанному плану Ашурбакиев и Кадыров должны были находиться с лошадьми у ворот крепости. Ходжамиаров с письмом от Чанышева должен был пройти к Дутову, а Баймысаков — убрать часового, стоявшего у дверей квартиры Дутова. Предполагалось, что передавая письмо, Ходжамиаров ударом по голове оглушит Дутова, а затем вместе с Баймысаковым засунет в мешок и отнесет к ожидающим с лошадьми наготове Ашурбакиеву и Кадырову Если же кто-нибудь из окружения Дутова заинтересовался бы содержанием мешка, то участникам операции следовало говорить, что они несут полученные воззвания к восстанию. Сам Чанышев должен был находиться недалеко от караульного помещения и в случае необходимости открыть огонь и задержать караульных.
6 февраля 1921 года задействованные в операции агенты прибыли в Суйдун. Первоначально все развивалось по плану. Войдя к Дутову, Ходжамиаров передал ему письмо Чанышева следующего содержания:
«Господин атаман, хватит нам ждать, пора начинать. Все сделал. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем.
Ваш Чанышев»[45].
Когда Дутов начал читать письмо, Ходжамиаров оглушил его и позвал Баймысакова, который к тому времени успел убрать часового.
Но тут в комнату неожиданно вошел адъютант Дутова, заметивший отсутствие у двери часового. Увидев, что Ходжамиаров и Баймысаков пытаются запихнуть находящегося без сознания Дутова в мешок, он попытался выхватить оружие, но был убит выстрелившим раньше Баймысаковым. В это время Ходжамиаров, видя, что похитить Дутова не удастся, выстрелом в упор убил атамана. Впрочем, существует и другая версия убийства Дутова, основанная на следующих воспоминаниях Ходжамиарова:
«Когда я зашел, Дутов сидел за столом и что-то читал. Я низко поклонился, подошел к столу и левой рукой подал ему записку. Он сухо поздоровался со мной и стал читать ее. Атаман не пригласил меня сесть, как делал раньше. Было видно, что он не в духе. Прочитав записку, он строго спросил:
— А где Чанышев?
— Он, — ответил я, — не смог приехать сам, ушиб сильно ногу и ожидает вашу милость у себя в доме.
— Это что еще за новости? — резко сказал атаман, и не успел я сообразить, что ответить, как он повернулся к сидевшему в противоположном углу за маленьким столиком адъютанту и крикнул: „Взять его“. Тот бросился ко мне, а я выхватил револьвер и выстрелил сначала в Дутова, потом прямо в лоб подскочившему ко мне адъютанту. Падая, тот свалил подсвечник с горящей свечей прямо на атамана. Увидев, что атаман еще ворочается и стонет, я выстрелил в него второй раз и бросился в дверь»[46].
Услышав выстрелы, находящиеся в караульном помещении казаки поспешили на помощь Дутову, но были обстреляны Чанышевым. В это время Ходжамиаров и Баймысаков выпрыгнули в окно и бросились к воротам крепости, где их с ждали с лошадьми Ашурбакиев и Кадыров. Задержать их никто не сумел и вскоре все агенты, принимавшие участие в операции, оказались на советской территории. 7 февраля они уже были в Джаркенте, а 11 февраля из Ташкента в Москву на Лубянку и председателю Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК, члену РВС Туркестанского фронта Г. Сокольникову ушла телеграмма следующего содержания:
«Телеграмма Шифром вх. ВЧК № 12/2—21 г.
Москва ВЧК копия Сокольникову В дополнение посланной вам телеграммы сообщаю подробности: посланными через джаркентскую группу коммунистов шестого февраля убит генерал Дутов и его адъютант и два казака личной свиты атамана при следующих обстоятельствах. Руководивший операцией зашел квартиру Дутова, подал ему письмо и, воспользовавшись моментом, двумя выстрелами убил Дутова, третьим адъютанта. Двое оставшихся для прикрытия отступления убили двух казаков из личной охраны атамана, бросившихся на выстрелы в квартиру. Восьмого февраля после панихиды трупы убитых отправлены Кульджу. Наши сегодня благополучно вернулись Джаркент. Ташкент, 11 февраля 1921 г. № 586. Уполномоченный представитель ВЧК Петерс»[47].
Копия этой телеграммы была направлена в ЦК РКП(б). Что касается участников операции по ликвидации Дутова, то позднее все они были награждены: Давыдов орденом Красного Знамени, а остальные — именными золотыми часами.
После ликвидации Дутова было решено полностью разгромить и остатки его отрада. Для этого 24 мая 1921 года по договоренности с китайским правительством части Красной Армии перешли границу и двинулись на лагерь дутовцев. Многие из них были взяты в плен и отправлены на советскую территорию. А над теми, кому удалось остаться в Синьцзяне, принял командование заместитель Дутова полковник Гербов. Правда, он тоже не задержался в Суйдуне и с частью отрада, оставив вместо себя в Кульдже начальника штаба полковника Паппенгута, перебрался в Туву (Народная республика Танну-Тува — признанное РСФСР независимое государство —
Такая же участь постигла и других командиров наиболее активных отрядов. Так, в августе 1921 года в Монголии частями Красной Армии совместно с монгольскими советскими войсками был разбит отряд барона Унгерна, а сам он через некоторое время был выдан чекистам предавшими его сподвижниками. 15 сентября 1921 года в Новониколаевске состоялось открытое судебное заседание Чрезвычайного революционного трибунала, который приговорил Унгерна к смертной казни. А в конце марта 1922 года в Горном Алтае был разгромлен отряд казачьего полковника Кайгородова. При этом он сам попал в плен и 10 апреля был убит при попытке к бегству.
Заканчивая разговор о ликвидации генерала Дутова и других командиров белых отрядов в Северном Китае и Монголии, следует отметить, что этим не только была стабилизирована обстановка у границы с Синьцзяном, но и было положено начало систематическим операциям советских спецслужб, направленным на физическое уничтожение руководителей белой эмиграции, представлявших видимую опасность для советского режима.
Бесславный конец Энвер-паши
Не менее сложной и опасной, чем на границе с Китаем, была для Москвы обстановка в Туркестане, включавшем в себя в то время пять областей (Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сыр-Дарьинскую и Ферганскую) и два монархических государства — Хивинское ханство и Бухарский эмират Несмотря на то, что в результате действий частей Красной Армии 26 апреля 1920 года в Хиве была провозглашена Хорезмская народная советская республика, а 5 октября в Бухаре — Бухарская народная советская республика, сопротивление советизации Туркестана продолжалось. Главной формой этого сопротивления стало басмачество[48].
Так, только в 1920 году по неполным данным басмачи разграбили 56 хлопкоочистительных заводов, около 153 тыс. пудов хлопка-сырца, 34,5 тыс! кип волокна, 17,5 тыс. пудов семян. Но во многом Москва была сама виновата в сложившемся положении, примером чему может служить деятельность в Туркестане Энвер-паши.
Биография одного из лидеров «младотурков» Энвер-паши, ставшего в 1921 году одним из предводителей басмачества в Туркестане, даже в настоящее время недостаточно изучена. Известно, что он родился 23 ноября 1881 года в Стамбуле в семье мелкого чиновника министерства общественных работ Ахмед-бея. Выбрав для себя военную карьеру, Энвер-бей начал службу младшим офицером в маленьком провинциальном гарнизоне в Македонии. Обстановка в те дни на окраинах Турции была сложная. Албанцы, болгары, греки, македонцы не желали более находиться под властью турок и вели против них партизанскую войну. В боях против партизанских отрядов смелый, энергичный и отличавшийся жестокостью капитан Энвер-бей сумел отличиться, за что был Досрочно произведен в майоры.
Но когда летом 1908 года начальник одного из гарнизонов в Македонии, сослуживец Энвера лейтенант Ниязи-бей, поднял восстание против султана, тот не замедлил присоединился к нему. В результате султан капитулировал, и к власти в Турции пришли члены партии «Иттихад ве терраки» («Единство и прогресс»), позднее получившие прозвище «младотурки». Участие в восстании круто изменило судьбу Энвера. После прихода к власти «младотурок» он был назначен военным атташе в Берлин, где приобрел обширные связи в немецких военных кругах и даже стал личным другом кайзера Вильгельма. В 1911 году Энвер-паша возвращается в Стамбул и почти сразу выезжает в Северную Африку, где началась итало-турецкая война. И хотя в этой войне Турция потерпела поражение, на карьере Энвер-паши это не отразилось: он получил чин генерала и продолжал оставаться одним из лидеров «младотурок».
«Звездный час» Энвер-паши наступил после поражения Турции в Первой балканской войне. 23. января 1913 года он во главе отряда офицеров ворвался на заседание правительства и заставил великого визиря обратиться к султану с просьбой об отставке всего кабинета. В результате он уже через год становиться лидером захватившего власть в стране «триумвирата» (Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша), главою партии «младотурок», военным министром и по совместительству начальником Генерального штаба. Тогда же Энвер сумел удачно решить и личные вопросы, став мужем племянницы султана. Но его триумф был коротким. Втянув Турцию в Первую мировую войну на стороне Германии, Энвер и «младотурки» просчитались. Страны Четверного союза потерпели в войне поражение, и после капитуляции Турции, подписанной в Мудросской бухте острова Лемнос 30 октября 1918 года, Энвер-паша и два других члена триумвирата были вынуждены бежать в Германию.
Оказавшись в первых числах ноября 1918 года в охваченной революцией Германии, Энвер-паша скоро понял, что его старым друзьям сейчас не до него. А когда в июне 1919 года турецкий трибунал заочно вынес членам триумвирата смертный приговор, он решается на неожиданный шаг — предлагает свои услуги Москве. Установив контакты с находившимся в Берлине Карлом Радеком, Энвер-паша выразил желание вместе с большевиками принять участие в освобождении народов Востока от ига колонизаторов Запада, и прежде всего Англии. В Москве предложение Энвер-паши, имевшего большой авторитет среди мусульман Востока, вызвало немалый интерес и вскоре с ним было заключено соглашение о сотрудничестве. Первым отправился в Советскую Россию Джемаль-паша, а оставшийся в Германии Энвер-паша объявил себя сторонником идей Коминтерна и в начале 1920 года опубликовал ряд статей, призывающих к борьбе с колонизаторами.
Тогда же Энвер-паша предпринял несколько попыток выехать в Советскую Россию. Но ему дважды не везло. Первый раз самолет, на котором он летел, совершил вынужденную посадку в Литве, и принятый за шпиона Энвер оказался в виленской тюрьме, откуда через два месяца после настойчивых просьб генерала фон Секта был депортирован обратно в Германию. Вторая попытка также была неудачной — он был арестован в Латвии и провел там в тюрьме три месяца. И лишь в августе 1920 года через Белосток, где находился в то время так называемый «Польревком», созданный во время войны с Польшей, он наконец добрался до Москвы. О том, что в это время Энвер-паша представлял для большевистского руководства огромный интерес, свидетельствуют телеграммы Ф. Дзержинского Ленину и члену РВС Западного фронта И. Смилге от 11 августа 1920 года. Ленину Дзержинский докладывал следующее:
«Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками и бывшим уже у нас летчиком Лео. Направляю их сегодня Смилге».
А Смилге была отправлена телеграмма такого содержания:
«Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками…
Направляю их Вам через Гродно. Ленин извещен»[49].
В Москве Энвер-паше и его «штабу» предоставили для проживания особняк князей Голицыных, а его так называемая «Миссия Али-бея» получила дипломатический статус, хотя никакого правительства реально не представляла. Более того, ему периодически выдавались ссуды в 500 тысяч немецких марок, которые использовались для содержания штаба, а также для поддержки действующей в Стамбуле политической организации «Каракол», находившейся под влиянием Энвера. В это же время Энвер-паша с помощью Радека установил контакты с рядом лиц в советском руководстве и побывал на приемах у Ленина, Л. Троцкого, Г. Зиновьева, Г. Чичерина, Э. Склянского, Л. Карахана.
Здесь необходимо отметить, что в то время в планах РКП(б) и Коминтерна Восток занимал важное место. Они намеревались объединить усилия пролетарского коммунистического движения в развитых капиталистических странах с национально-освободительным некоммунистическим движением на Востоке. В этой связи намечалось установить контакты с кемалистами в Турции и Амануллой-ханом в Афганистане, находившихся в конфликте с англичанами, и использовать Кабул и Туркестан (тогда автономная республика в составе РСФСР) в качестве плацдарма для наступления на Индию. О том, какое значение придавалось данному вопросу, можно судить по докладу полпреда РСФСР в Афганистане Ф. Раскольникова, в котором говорилось об «индийской работе» в первой половине 1922 года:
«Вопрос об освобождении Индии от британского владычества, как вопрос о крушении Британской империи, слишком многосторонний и важный для того, чтобы мы могли придавать Индийской революции второстепенное значение. Переломный период, в котором сейчас находится Индия, чреват слишком серьезными возможностями и открывает нам слишком далекие перспективы, чтобы мы могли закрывать на них глаза»[50].
Для выполнения задуманного прежде всего было необходимо реорганизовать афганскую армию. С этой целью еще в августе 1920 года в Кабул был направлен соратник Энвера, бывший морской министр Турции Ахмед Джемаль-паша, деятельность которого получила высокую оценку как в НКИД, так и в Региструпре РККА. Хотя при этом в отчете РО Туркестанского фронта за 1922 год говорилось, что влияние Джемаль-паши «чувствовалось в каждом мероприятии по организации, встречало вполне благоприятную почву д ля своей работы, но основные начала реорганизации армии, проводившиеся в связи с реформою всего политического строя страны, в окончательном виде еще не осуществлены. Недостаток интеллигентности и достаточного числа специалистов с высшем образованием, недостаточность денежных средств и свойственная Афганистану — восточной стране — медлительность отражаются на быстроте и успехах проводимой реформы в армии. Армия в ее настоящем виде еще не готова для боевых испытаний с современными армиями. Ни вооружение ее, ни подготовка бойцов и комсостава, ни снабжение не обеспечивают Афганармии боеспособности»[51].
Имя Джемаля связано с гибелью в Афганистане в январе 1921 года дипломата Н.З. Бравина. Этот малоизвестный эпизод недавно был описан московским историком В.Л. Генисом.
Николай Захарович Бравин родился в 1881 году в Симферополе в мещанской семье. После окончания факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета в 1904 году поступил на службу в МИД, со следующего года состоял в качестве драгомана (переводчика) в российских генеральных консульствах в Персии, в 1909–1913 годах — в генконсульстве в индийском городе Калькутте, а с 1913 года, после возвращения в Персию, — в Казвине, Сеистане и Хое, но уже в должности вице-консула. К 1917 году он дослужился до чина коллежского асессора и был награжден орденами св. Станислава 3-й степени и св. Анны 3-й степени, а также персидским, эфиопским и бухарским орденами. Отличаясь крайне склочным характером, постоянно конфликтуя с сослуживцами, Бравин одним из первых дипломатов после Октября 1917 года поддержал новый режим и стал первым советским дипломатическим представителем в Персии, но уже летом 1918 года был вынужден, под давлением англичан, покинуть Тегеран. Некоторое время он находился в Ташкенте, где внес свою лепту в групповую борьбу среди руководителей Туркестанской АССР, а затем выехал в Кабул, где летом 1919 года возглавил советскую дипломатическую миссию. Обиженный назначением на пост полпреда РСФСР в Афганистане Я.З. Сурица, Бравин вновь вступил в конфликт с другими советскими представителями в Кабуле, и даже дошел до того, что обращался к эмиру Аманулле с требованием выслать советского военного атташе Б.Н. Иванова, и напечатал в афганской газете заметку о якобы произошедшем в Москве аресте Ленина. Весь 1920-й год Наркомикдел в Москве и Туркестанская комиссия ВЦИК и Совнаркома в Ташкенте добивались возвращения Бравина из Кабула в РСФСР, а сам он также настойчиво ходатайствовал перед афганским правительством о выезде в Индию. В январе 1921 года после прибытия в Кабул английской миссии Бравин попытался установить связь с англичанами, после чего по требованию афганцев был выслан из Кабула в Индию. Вооруженная охрана из 7 человек сопровождала его до границы. Во время остановки в городе Газни Бравин был убит одним из охранников. В недавно рассекреченной телеграмме полпреда Сурица в НКИД в январе 1921 года говорится: «Первоначальное предположение разрешить ему въезд в Индию изменено (афганцами —
Так был ликвидирован один из первых невозвращенцев-дипломатов. А Джемаль-паша находился в Афганистане до 1922 года, когда на некоторое время выехал в Тифлис, где в июле был убит армянским националистом, отомстившим ему за его участие в организации геноцида армян в 1915 году.
Что касается Энвер-паши, то он в сентябре 1920 года отправился в Баку, где состоялся Первый конгресс угнетенных народов Востока. На конгрессе Энвер выступал от имени некого «Союза революционных организаций Марокко, Алжира, Туниса, Триполи, Аравии и Индонезии» и в своей речи выразил симпатии Советской России, заявив о готовности вести борьбу против общего врага — мирового империализма.
Однако Конгресс встретил заявления Энвер-паши довольно прохладно. В одном из его решений, прямо касающихся Энвера, было сказано, что «съезд находит необходимой особую предосторожность к тем вождям движений, которые в прошлом вели на бойню турецких крестьян и рабочих в интересах одной империалистической группы»[53].
После окончания конгресса разочарованный его итогами Энвер-паша обосновался в Батуме, намереваясь, скорее всего, вернуться в Турцию и оттеснить ее нового лидера Кемаля от власти. Но такое развитие событий самого Кемаля явно не устраивало, и он обратился к советскому руководству с требованием убрать Энвер-пашу из Батума. Москва, не желая ссориться с Кемалем, приложила максимум усилий для того, чтобы отправить Энвера в Бухару, где он должен был оказать помощь Джемаль-паше, временно находившемуся в Москве.
4 октября 1921 года Энвер-паша прибыл в Бухару. Осмотревшись, он начал искать пути, которые дали бы ему возможность вновь оказаться на вершине власти. В конце концов он решил порвать с большевиками и присоединится к басмаческому движению в Туркестане, хотя до своего приезда в Бухару, скорее всего, не имел таких намерений. Но знакомство с местным руководством убедило его в слабости позиций большевиков в новоявленной Бухарской народной советской республике. И это было действительно так. Недаром в обзоре политического положения в Бухаре, составленном в политуправлении Туркестанского фронта отмечалось, что у власти встала очень небольшая группа, которая носит «черты олигархии», порождающей кумовство и коррупцию. Кроме того, все так называемые коммунисты проникнуты идеями панисламизма и туркофильства, а в глазах дехкан, недовольных произволом новых властей, они ничем не отличаются от правительства эмира с его произволом, налогами и отсутствием всяких гарантий личной безопасности.
Как бы там ни было, но осенью 1921 года Энвер-паша установил контакт с тремя турецкими офицерами, которых хорошо знал, будучи военным министром Турции. А в начале ноября он с их помощью под видом охоты выехал в Восточную Бухару, где в январе 1922 года встретился с бывшим эмиром Бухарским и заключил с ним соглашение о совместных действиях против большевиков. Первоначально у Энвер-паши был лишь небольшой отряд численностью около 30 человек, но уже после первых стычек с частями Красной Армии он вырос до 300 хорошо вооруженных и обученных бойцов. После этого Энвер-паша начал выпускать прокламации, которые подписывал: «Заместитель эмира Бухары, зять халифа, сейид Энвер». А когда в марте 1922 года рескриптом эмира Бухарского он был объявлен главнокомандующим мусульманскими войсками и заместителем эмира, то заказал себе печать с титулом «Верховный главнокомандующий всеми войсками ислама, зять халифа и пророк Мухаммеда». Тогда же он послал в Москву письмо с требованием вывести советские войска из Туркестана.
Переход Энвер-паши на сторону басмачей дал очередной толчок антисоветским выступлениям в Средней Азии. В своем докладе в Москву заместитель генерального консула в Душанбе Насырбаев писал:
«…во всех районах, не занятых Красной Армией, восстановлена власть беков, полевой штаб начал военное обучение, открылись оружейные мастерские, восстановлена регулярная связь с эмиром Бухарским и Афганистаном, откуда получают материальное снабжение и живую силу. Установлена связь с басмачами в Фергане. В настоящее время у Энвера 10 тыс. бойцов при 16 пулеметах. Полевой штаб находится в кишлаке Касрерун… в 12 верстах от Байсуна… Энвер с каждым днем крепнет и необходимо как можно быстрее ликвидировать эту авантюру, ибо она в недалеком будущем может принять крайне серьезный характер»[54].
Такими же тревожными были сообщения регистрационного (разведывательного) отдела штаба Туркестанского фронта, который в мае-июне 1922 года докладывал в Москву:
«Агентурными данными отмечается все возрастающая организованность отрядов Энвер-паши, который является не только фактическим командующим всеми вооруженными силами повстанцев, но и идейным руководителем панисламской организации всего Туркестана. Агентурными данными отмечается прибытие к Энверу отрядов ферганских и самаркандских басмачей и поддержание непрерывной связи с Бухэмиром.
Энвер получает моральную и материальную помощь Афганистана. Повстанческое движение идет под лозунгом освобождения от русских».
«Первые сведения о помощи Афганистана Энверу начали поступать в апреле месяце. Начиная с мая поступают из разнообразных источников данные, что Энвер из Афганистана получает оружие, патроны… к нему прибывают отряды афганцев. Первоначально к этим сведениям относились чрезвычайно осторожно и считали, что афганцы наняты на службу Энвером, что среди них, по всей вероятности, имеются бывшие бухарские подданные, бежавшие в Афганистан. 15 июня в бою у Байсуна был захвачен пленный, который действительно оказался солдатом регулярного полтана Афгани, расквартированного в гор. Ханабад. 21.VI в бою у Сары-Ассия погиб генерал афганской службы Мирза-Чары. Пленный, взятый у Байсуна, подтвердил прибытие к Энверу транспорта с оружием»[55].
Всего же по данным Всероссийского главного штаба в январе 1922 года против частей Туркестанского фронта действовало 97 банд общей численностью 20 342 человека, а к маю их количество выросло до 116, в которых находилось около 25 тысяч человек.
В связи с обострением обстановки в Бухаре в Москве решились на жесткие меры. Была вновь создана Бухарская группа войск в составе двух стрелковых полков, двух отдельных кавполков и кавалерийской бригады. В начале июня 1922 года группа перешла в наступление и у Байсуна разгромила основные силы Энвер-паши, который не смог использовать благоприятную для него обстановку, сложившуюся в Туркестане, хотя и занял всю Восточную Бухару и Душанбе. Дело в том, что он пытался вести борьбу против Красной Армии методами регулярных войск, совершенно игнорируя возможности партизанской войны.
Потерпев поражение, Энвер-паша отошел в глубь Восточной Бухары, но через некоторое время был настигнут около Бальджуана, где 1 августа его отряды были рассеяны окончательно. О том, как завершилась операция по ликвидации Энвер-паши, существует несколько версий.
Так, Я. Мелькумов, командовавший в то время 1-й отдельной кавалерийской Туркестанской бригадой, оставил по этому поводу следующие подробные воспоминания:
«Командир бригады (8-й отдельной Туркестанской кавбригады, разгромившей Энвера под Бальжуаном —
Во главе эскадрона Богданов поставил опытного командира Ивана Савко. Эскадрон получил задачу найти и уничтожить Энвер-пашу. 15-й кавалерийский полк, обескровленный в бою за Бальджуан, и конно-горная батарея вместе со штабом бригады остались в Бальджуане.
Эскадрон Савко ушел из Бальджуана на север, ведя тщательную разведку, и 3 августа остановился на привал вблизи небольшого селения. По соседству семья дехканина снимала в саду персики. Несколько красноармейцев пошли им помогать.
Вскоре один из них вернулся, отозвал командира эскадрона в сторону и сообщил ему, что, по словам дехканина, Энвер-паша и Довлят-ман-бий находятся в кишлаке Чаган. Савко сам поговорил с дехканином, и тот сказал, что из Чагана вернулся его брат, который своими глазами видел Энвера.
В большом и богатом кишлаке Чаган, расположенном в 25 километрах северо-восточнее Бальджуана, была своя мечеть, в которую ходило молиться все окрестное население. И Энвер-паша, остававшись в Чагане, еще лелеял надежду воздействовать на религиозные чувства дехкан и, пополнив свои потрепанные банды, вновь повести их на борьбу против Советской власти. Кишлак лежал в стороне от больших дорог, и Энвер чувствовал себя здесь в полной безопасности.
Чтобы не спугнуть Энвера, Савко задержался на привале до вечера, и только с наступлением темноты эскадрон двинулся вперед. На рассвете подошли к Чагану. Укрыв лошадей в окраинных садах, бойцы буквально по-пластунски пробрались в кишлак. С минарета муэдзин призвал правоверных к утренней молитве.
Вооруженные джигиты личной охраны Энвера, оставленные у мечети при лошадях, кутались в халаты от знобкого утреннего ветра, дувшего с гор. Савко приказал навести пулеметы на площадь перед мечетью, но огня не открывать.
Но вот утренняя молитва закончилась, из мечети стали выходить вооруженные джигиты. Оттеснив жителей, они образовали живой коридор. На пороге мечети появился Энвер-паша в сопровождении Довлят-ман-бия и других курбашей. Они не спеша прошли к лошадям. И тут Савко приказал пулеметчикам открыть по этой группе огонь.
Началась паника. Коноводы быстро подали лошадей, и эскадрон пошел в атаку. Через несколько минут площадь перед мечетью опустела. Среди убитых местные жители опознали Энвера и Довлят-ман-бия. Оба они были скошены пулеметными очередями»[56].
По другой версии Энвер-паша погиб в бою 4 августа уже после того, как выехал из кишлака Чаган. По третьей версии Энвер-паша с отрядом из 40 басмачей неожиданно столкнулся с отрядом красноармейцев около кишлака. Обдара и бросился на него в атаку. В это время он был ранен пулеметным огнем в пяти местах, но удержался в седле и повернул обратно, а когда его отряд разбежался, упал с лошади. Его тело нашел какой-то красноармеец, который доставил одежду убитого командиру. При осмотре одежды в карманах была найдена его печать и переписка. Тело же Энвер-паши было отнесено в мечеть и затем открыто похоронено[57].
Что же касается архивных материалов, то они также не дают точного ответа о месте гибели Энвер-паши. Так, в сводке РО Туркестанского фронта говорится:
«4 августа 1922 г. Энвер-паша еще раз попытался вырвать успех из рук Красной Армии и сам повел в конную атаку свои отряды (в 8 верстах к св Бальджуана), но снова потерпел неудачу и сам был убит в сражении»[58].
Лишь об одном можно сказать уверенно. В 1996 году в Таджикистане специальная экспедиция обнаружила могилу Энвер-паши, после чего его останки были отправлены в Турцию.
Впрочем, после смерти Энвер-паши антикоммунистические выступления в Средней Азии под флагом ислама не прекратились — изменилась только их форма. Одной из причин этого была не очень хорошо продуманная, с элементами авантюризма советская внешняя политика на Востоке (одно приглашение Энвера чего стоит). В результате Восточная Бухара еще долгое время оставалась ареной партизанской войны.
Расправа в Кюстендиле
В отличие от укрывшихся в Маньчжурии и Синьцзяне Дутова, Унгерна и других казачьих атаманов, лидеры Белого движения, бежавшие в Европу, не могли немедленно начать активные действия против Советской России. Их стремлению незамедлительно взять реванш за поражение в Гражданской войне прежде всего мешали бывшие союзники.
Так, эвакуированные из Крыма войска Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР) были размещены в лагерях Чаталджи, Галлиполи и Лемноса, а флот отведен в Бизерту (Северная Африка), где впоследствии был конфискован. В компенсацию за снабжение русской армии продовольствием французы реквизировали все вывезенное из Крыма имущество. Н. Савич, ближайший сотрудник генерала Врангеля, отвечавший за финансы, вспоминал по этому поводу:
«Сперва они наложили руку на три больших парохода с углем, а потом им это понравилось и они распространили эту меру на все, что находилось на судах. Особенно тяжело было для нас потерять грузы, находившиеся на „Рионе“, это был наш единственный запас обмундирования и материалов для шитья теплой одежды, а между тем войска очень страдали от холода и плохого обмундирования, пришедшего в полную негодность во время последних боев и эвакуации»[59].
В числе реквизированных грузов было 45 000 винтовок, 350 пулеметов, 12 млн. патронов, сотни тысяч гранат и снарядов, 300 000 пудов зерна, 20 000 пудов сахара, 50 000 пудов другого продовольствия, 200 000 комплектов обмундирования, 58 000 пар обуви и т. п. Кроме того, французы под предлогом того, что «России больше нет», конфисковали остатки денег врангелевского правительства в парижских банках. Но еще дальше пошли англичане, которые в лице своего премьер-министра Ллойд-Джорджа потребовали немедленной репатриации русских эмигрантов в Советскую Россию, зная при этом, что в тот момент в Крыму свирепствовал красный террор под руководством Белы Куна и Землячки, унесший жизни десятков тысяч человек.
И все же подразделения Белых армий, пусть разоруженные и частично распущенные, несомненно представляли опасность для Москвы. Не стоит забывать, что к началу 1921 года в европейских странах находились остатки Северной армии генерала Миллера, Северо-Западной армии генерала Юденича, а также эвакуированные из Крыма части ВСЮР под командованием генерала Врангеля. Кроме того, именно в Европу бежало большинство эмигрантов, из которых многие хотя и не принимали участие в боевых действиях во время Гражданской войны, но не захотели остаться в большевистской России. Так, уже накануне Второй мировой войны во Франции проживало 400 тыс. эмигрантов, в Германии — 150 тыс., в Польше — 100 тыс., в Югославии — 40 тыс., в Болгарии, Чехословакии и Латвии — по 30 тыс. человек в каждой, в Румынии — 10 тыс. человек.
Поэтому неудивительно, что оказавшиеся за границей части Белой армии, сумевшие сохранить свою организацию и руководство, находились под пристальным вниманием советских спецслужб. Прежде всего это касалось подразделений ВСЮР, с ноября 1920 года находившихся в Галлиполи и острове Лемнос в Турции, а с конца 1921 года — в Болгарии и Югославии. Сотрудники и агентура ОГПУ и Разведупра РККА прилагали огромные усилия для разложения частей ВСЮР, используя для этого любые возможности. При этом главным объектом их внимания был командующий ВСЮР генерал-лейтенант П. Врангель. В Москве прекрасно понимали, что с устранением Врангеля, пользовавшегося непререкаемым авторитетом в войсках и значительным влиянием среди руководителей европейских государств, находящиеся в Турции ВСЮР потеряют всякое военное значение и через некоторое время просто разбегутся. Поэтому в 1921 году на Лубянке было решено ликвидировать генерала, представив убийство как морскую катастрофу.
Дело в том, что в находясь в Стамбуле, Врангель устроил свою штаб-квартиру на морской яхте «Лукулл». Надо отметить, что в этом был глубокий смысл, так как в любой момент яхта могла сняться с якоря и уйти в какой-нибудь другой порт, увозя с собой Врангеля, его штаб и охрану. Вечером 15 октября 1921 года Врангель покинул яхту для деловой встречи, хотя обычно в это время находился на ее борту. Именно это обстоятельство и спасло ему жизнь — спустя несколько часов, как только стемнело, яхту, стоявшую на рейде около Галаты, протаранил итальянский пароход «Адрия». Удар пришелся точно в то место, где находились кабинет и спальня генерала. Яхта (со всеми ценностями генерала и его архивом) моментально затонула, при этом погиб один из офицеров штаба Врангеля мичман Сапунов. Через три дня Врангель издал по поводу случившегося следующий приказ:
«Приказ Главнокомандующего Русской Армией.
№ 350.
г. Константинополь, Русское Посольство.
18 октября 1921 года.
15-го октября, протараненная пришедшим из Батума итальянским пароходом, погибла на рейде Босфора военная яхта „Лукулл“.
Не стало последнего русского корабля, над коим развевался у Царьграда родной Андреевский флаг…
Геройская смерть дежурного офицера мичмана Сапунова, который, не пожелав оставить родного корабля, пошел с ним ко дну, и беззаветная доблесть, проявленная в минуту гибели всеми чинами судовой команды, показывают, что дух и заветы Русского Флота остались живы в сердцах русских моряков.
Да укрепит подвиг мичмана Сапунова сердца колеблющихся, да вселит он в них веру, что, пройдя через все испытания, воскреснет Русский Флот под сенью Андреевского флага и с ним воскреснет Россия.
Генерал Врангель»[60].
Поделиться книгой: