Тот самый калибр

— О! Какой гость! Заходи, Тимофей Сергеич, заходи.

— Я не слишком поздно? Не побеспокою?

— Я один. Агния к младшему сыну уехала. А меня побеспокоить в принципе трудно. Заходи, разоблачайся, я пока чай поставлю.

Подполковник дал мне возможность неторопливо разуться, поставить рюкзак под вешалку и только после этого сам вернулся в прихожую.

— Ты по делу или просто решил навестить старика?

— Навестить по делу… — расплывчато ответил я, мысленно не соглашаясь, что передо мной старик.

В самом деле, в свои сорок восемь лет многократно раненный подполковник не потерял еще боевую форму, держался молодцом и мог бы дать фору не только ровесникам, но и более молодым мужчинам, и даже спортсменам. Бывшим, естественно, спортсменам, потому что в сорок восемь лет спортсмены действующие бывают разве что в домино и в шахматах, где физические нагрузки, как правило, считаются непозволительной роскошью и пустой тратой времени.

— Усталым выглядишь. Наверное, на работе трудный кроссворд попался?

— У меня вся работа из кроссвордов и ребусов складывается. Плохо только, что сам частью кроссворда становлюсь. Как сегодня…

— Понял… Садись на привычное свое место, рассказывай.

Кресло у журнального столика уже неофициально было объявлено моим еще раньше. Как я сел в него во время первого знакомства, так всегда туда и сажусь. Может быть, и другие гости этой небольшой квартиры садились в него, не знаю, но я в этом кресле чувствовал себя уютно, словно давно уже его «пригрел».

Виктор Федорович принес чай и чашки с сахарницей на деревянном подносе, как раньше его приносила Агния Николаевна. Только она обычно угощала еще и печеньем своего собственного приготовления. У отставного подполковника печенья не было. Руки, привыкшие держать оружие, не были приспособлены к тому, чтобы лепить печенье.

— Рассказывай по порядку. Может, чем и помогу. Или посоветую что-нибудь…

Я начал рассказывать с событий, которые меня еще не коснулись. С убийства беременной жены старшего лейтенанта Юровских и дальше — вплоть до того момента, как оставил пистолеты-пулеметы СОБРа в квартире капитана Сани, а сам отправился к подполковнику Скоморохову.

Больше всего Виктора Федоровича заинтересовали данные, добытые подполковником Котовым. Он даже несколько раз переспросил меня об отдельных событиях. А когда я закончил, Скоморохов выпрямился в кресле и дал свой прогноз:

— Я в таких случаях пытаюсь поставить себя на место преступника и думаю, что сделал бы я на его месте, чтобы добиться результата. То есть пытаюсь мыслить категориями преступника, который ни перед чем не остановится. Ты так не пробовал?

— Пробовал. Но это не всегда помогает. Чаще бывают промашки. Наверное, потому, что я внутренне не преступник.

— Это потому, что ты пытаешься думать своими мыслями и опираешься на свои принципы. А преступники думают иначе. У них вообще нет других принципов, кроме личной выгоды. И за это они готовы убивать. И убивают. Мы не знаем, почему были убиты две женщины. Особенно сложно обосновать первое убийство. Но со вторым может возникнуть версия. Второе убийство может быть организовано специально, чтобы тебя подставить. Отсюда вытекает и все остальное.

— Что вытекает, товарищ подполковник? — не понял я.

— Ты опять не сумел поставить себя на место преступника, не сумел с его мыслями отождествиться. Но не надейся, что он на полдороге остановится. Не для этого он начинал. Незавершение в данном случае становится угрозой уже его безопасности. Вдруг ты сумеешь докопаться, тогда дело будет выглядеть иначе. Тогда его действия понятны…

— Видимо, не дано мне так думать. Подскажите, если у вас получается. Что он предпримет?

— У тебя дома топор есть?

— Есть. Плотницкий. Небольшой. Скорее, топорик, чем топор.

— Если твой противник умеет думать, то топорика у тебя уже нет. Он его выкрал.

— Для следующего убийства?

— Да.

— А следующее убийство… Жертва следующего убийства, — я начал понимать, — та женщина, что якобы меня опознала. Это логичный ход. Если по моей просьбе наводились справки об этой женщине… Если я имею основания опасаться, что она может меня опознать… Да, Виктор Федорович, согласен. Это ловкий ход. Я сейчас сбегаю домой за своим топориком…

— Сбегай, — согласился подполковник. — Потом вместе попытаемся отыскать ту женщину и спасти ее. Твой топорик — это только маленькая деталь. Там твои отпечатки пальцев. Но, не получив в руки твой топорик, убийца не остановится и будет действовать другим топором. Любым из магазина… Поспеши. У нас времени мало.

Я попросил только пластиковый пакет, в который можно было бы спрятать топорик, чтобы не бегать с ним по улице. Не захотел рюкзак с собой тащить. Пакет нашелся сразу. Обыкновенный мусорный. Но меня и он устраивал.

Выйдя из подъезда, я обогнул дом, как огибал его некоторое время назад, когда расстался с Наилем после предупреждения о засаде в квартире. И хотел было точно так же пройти домой под окнами первых этажей, но издали увидел, что у моего подъезда стоят две полицейские машины и машина «Скорой помощи», и там же толпится народ.

Разобрать что-то более отчетливо в вечерней темноте было сложно. Фонарей у нас во дворе сроду не водилось. Освещение шло только от окон дома. А это не освещение сторожевыми прожекторами. Хорошо еще, что я сразу под окна первых этажей не свернул. Оттуда за газонными кустами и деревьями мне вообще ничего не было бы видно. В одном я был уверен твердо — там, у подъезда, видимо, а не в подъезде и не в самой квартире, иначе здесь не толпилось бы столько людей, произошло нечто, что непременно связано со мной. Просто так уйти и не попытаться хоть что-то прояснить показалось мне совершенно неправильным. Ведь там могли и бойцов СОБРа, скованных наручниками, добить, хотя это маловероятно. Времени прошло уже достаточно, и капитану Сане о таком происшествии уже сообщили бы по телефону еще в то время, когда я был у нее. А что там еще могло случиться?

Мне необходимо было это узнать.

Я вернулся назад, повернул за угол и обошел дом с другой стороны, через кусты, разделяющие дом и забор детского садика. По другую сторону дома ничего подозрительного видно не было. В торце дома находилось мое окно, а в тридцати метрах от окна располагались контейнеры для мусора, проще говоря, помойка.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я вытащил из кармана пакет, набил его до половины сломанными ветками и листьями из попавшейся по пути кучи и направился к углу дома. Никто не обратит внимания на человека, который пошел выносить мусор, увидел полицейские машины, толпу и решил удовлетворить свое любопытство, глянуть, что там произошло. И такой человек обязательно подойдет прямо с мусорным пакетом. Любопытство всегда бывает сильнее, чем стремление сделать какое-то дело. Тем более дело не первой важности, которое может и потерпеть.

Я подошел к самому углу, остановился за спинами людей, не высовываясь вперед. Как раз в этот момент два здоровенных, как откормленные на убой быки, санитара выносили из подъезда на носилках тело, упакованное в черный пластиковый мешок. Увидеть, чье это тело, и понять характер ранений у меня возможности не было. Но кто-то тронул меня за плечо. Периферийным зрением я видел, как этот человек выдвинулся из толпы. Это был Наиль.

Я кивнул ему и двинулся за угол, в сторону помойки. И услышал, как Наиль, тяжело ступая и вздыхая, двинулся следом. Забросив мешок в мусорный контейнер, я обернулся.

— Что там случилось?

— А ты не знаешь?

— Только-только подошел.

— Касана убили. У твоей двери. Ты был дома?

— Был. Как мы расстались, пошел домой. «Повязал» трех ментов, поговорил с Касаном. Его не тронул. Он обещал ментов развязать только через полчаса. Я ушел. Как убили? Чем?

— Голову раскроили. Похоже, топором.

— Понятно. Значит, Касан вернулся в квартиру за топором. Меня опередил. Я сейчас тоже за ним шел. Знал, что его украсть пожелают. И тот, кто с ним пришел, топор забрал, убил Касана, а теперь убьет старуху…

Глава четвертая

— Значит, это не ты его?

— Мне топор ни к чему. Я умею убивать голыми руками. Но я понял, что случилось. Извини, Наиль, мне некогда. Нужно старуху спасти.

— Кто же его тогда?

— Не знаешь такого — советника юстиции Пашунина? Или, по-другому, подполковника юстиции. Следователь следственного управления.

— Не знаю. У меня таких знакомых нет.

— Если встретишься, держись от него подальше. Очень опасный человек. Думаю, он сам Касана убил или послал кого-то… А ты, если встретишься, контакта избегай. Даже если какую-то помощь будет предлагать. А он здесь может появиться. Будет моей личностью интересоваться. Соседей опрашивать. Я сам до него доберусь. В любом случае доберусь. Но сейчас мне некогда. Номер трубки своей скажи только, чтобы контакт поддерживать.

Наиль мрачно назвал номер.

— Следак, значит… Кстати, кто-то мне что-то говорил про гнилого следака. Вспомню, сообщу. Удачи тебе, сыщик…

Я пожал Наилю руку, увидел, как к двум ментовским машинам присоединилась «Газель», надпись на борту которой я не мог прочитать из-за темноты, но не сомневался, что это машина следственного управления. Я не знал Пашунина в лицо, но он мог меня знать. Лучше было уйти раньше, чтобы не оставить около подъезда несколько ментовских трупов.

Уходил я тем же путем, которым пришел, — вокруг своего дома, через кусты вдоль забора детского садика. Уходил невидимым и на ходу обдумывал ситуацию. Уже около торца девятиэтажного дома я остановился и позвонил капитану Сане.

Она ответила сразу, словно трубку в руке держала.

— Привет. Ты где?

— Недалеко от тебя.

— И, конечно, в курсе того, что произошло?

— Если ты про убийство Касана, то я почти в курсе. Правда, близко не подходил и ни с кем из вашей братии не разговаривал…

— И хорошо. Иначе тебя сразу задержали бы. Убийство у дверей твоей квартиры.

— Глупо пытаться так меня подставлять. Не слишком, по крайней мере, умно. Любой сержант из дежурной машины сообразит, что я сумел бы убить так, чтобы следов не оставить. Или в квартире, или где-то в стороне от квартиры.

— Зачем Касан вернулся? Он же уехал вместе с изуродованными тобой бойцами областного СОБРа…

— Ты меня спрашиваешь?

— Риторический, считаешь, вопрос?

— Конечно. Но я могу тебе ответ дать, если ты мне сумеешь объяснить, почему Касана не отправили снова в камеру СИЗО.

— Это я объясню. Оказывается, дело было прекращено еще утром. И отпустить его должны были утром. Это Котов выяснил. И мне сообщил. Я так предполагаю, что подполковник Пашунин пообещал Касану свободу за услуги по вскрытию твоих дверей… Просто обманул.

— Да. Так и было. Я же уже говорил тебе. Ты, наверное, пропустила мимо ушей…

— И сказал ему, что слово сдержит. Но зачем-то еще раз послал в квартиру. Теперь за тобой очередь. Объясни мне — зачем? Что там у тебя есть ценного для Пашунина? А что Касан пошел не по собственному желанию, я могу предположить.

— За топором…

— То есть?

— У меня среди инструмента есть небольшой плотницкий топор. Скорее, даже топорик, типа туристического. Купил, когда ремонт делал. Для полного набора инструментов. Хотя работать им так практически и не пришлось. Помню, только старый плинтус однажды им отрывал, а больше и в руки не брал. Без дела инструмент пролежал.

— А зачем Пашунину твой топор?

— Чтобы убить сначала Касана, который мог дать против него показания, а потом и ту женщину, что якобы видела меня во дворе, где произошло убийство, с топором. Подозрение падает на меня автоматически. Я знал о ее показаниях. Если хочешь женщину спасти, узнай срочно, куда она поехала…

— К сыну, в поселок Плановый, — резко оживилась капитан Саня, понимая, что требуются срочные действия. В такие моменты она всегда резко оживляется, это я уже знал по опыту.

— Это я помню. Мне нужен точный адрес. Я постараюсь не только предотвратить убийство, но и задержать преступника. У меня это пока единственная возможность оправдаться. Теперь все зависит от тебя. Если я женщину не спасу, меня могут обвинить еще и в ее убийстве. Сможешь адрес найти?

— Я поняла. Сразу приступаю. Как найду, позвоню. Меня не возьмешь с собой?

— Нет. Преступник, возможно, будет отстреливаться. Я думаю, у него есть табельное оружие.

— Тем более. Одному это опасно.

— Я не один поеду. Меня поддержит спецназ ГРУ. Мы — люди обстрелянные и вооруженные.

— Это другое дело. Обещаешь, что не один будешь?

— Обещаю.

— Кстати… Ты что-то говорил про набор отмычек?

— Да. Отмычки у Касана Наиль видел, сосед мой. Они знакомы. Потом я спросил самого Касана, сможет ли он наручники отмычками открыть. Засмеялся. А что?

— Набора отмычек на месте убийства не было. Похоже, их унес убийца.

— Откуда у тебя данные, если ты на месте не была?

— Я только что с дежурным разговаривала. Помню, ты про спеца по замкам говорил. Потому и спросила. Видимо, отмычки для чего-то другого могут понадобиться.

— Чтобы снова ко мне прийти? Не решится, думаю. Если только не ко мне…

— Разберемся. Все. Ищу адрес…

Капитан Радимова отключилась от разговора, а я двинулся к подполковнику Скоморохову.

Он стоял на балконе, облокотившись на перила, и ждал моего возвращения. Увидев, сразу вышел, чтобы дверь открыть.

— Что-то не так пошло?

Об этом догадаться было несложно. Я взял у него пластиковый пакет, чтобы топор принести. Вернулся с пустыми руками.

— Пошло гораздо серьезнее, чем мы думали.

Я разулся, прошел в комнату и сел в привычное кресло у журнального столика. Виктор Федорович занял свое обычное место.

— Докладывай!

Одно это слово и тон, которым оно было произнесено, уже напомнило мне об армейских годах и о том, что общаюсь я с бывшим комбатом. Правда, он в бытность свою не моим батальоном командовал и вообще служил в другой бригаде, тем не менее его служба была близка моей по внутреннему духу и содержанию. И потому мы с подполковником хорошо друг друга понимали. И даже ощущали, если быть точнее, как, бывает, ощущаешь, даже не зная его по имени, фамилии и званию, командира, чье подразделение ведет бой рядом с тобой. Ты знаешь, для чего он предпринимает то или иное действие, и стараешься поддержать его. И получаешь точно такое же понимание взамен. Без этого не может быть успеха на войне.

Но, находясь в казармах или даже в районе активных боевых действий, думаю, ни я, ни подполковник Скоморохов и предположить не могли, что наша война распространяется и на мирное время, от войны далекое. Только здесь она протекает не так, здесь она имеет свои правила и особенности, а противник называется, в зависимости от ситуации, криминалом или просто коррупцией, и никто в гражданском обществе не может пройти мимо этих явлений, с которыми, по большому счету, каждый должен бороться и воевать, иначе их не победить. Но действия здесь, на этом боевом участке, более изощренные и непредсказуемые, чем на настоящей открытой войне.

Слово Виктора Федоровича само по себе было емким и требовательным, возвращающим меня во времена, когда я старался говорить предельно коротко и конкретно, как того требовала обстановка. И сейчас я начал докладывать точно так же, по-армейски. И Скоморохова это устраивало, наверное, больше, чем чтение пространного протокола осмотра места происшествия. Мне в последние месяцы довелось много таких протоколов прочитать, и я удивлялся — сколько литературных талантов в ментовке пропадает.

Мне как-то рассказывал знакомый переводчик с арабского языка, что такое хваленая восточная поэзия. Там, где русский человек скажет, к примеру, «стол», арабы скажут «нечто на четырех ногах». Точно в таком стиле писались и полицейские протоколы. Порой в многословии даже смысл терялся. Мы же с отставным подполковником были приверженцами кратких изложений и экономии слов в докладах. Главное, чтобы все было понятно. Виктор Федорович все понял правильно. И сказал только:

— Значит, он на полшага нас опережает. Единственное, что меня радует, что мы смогли под ход его мыслей подстроиться. Топор просчитали. Значит, теперь мы его поймаем. Это гарантированно.