Помоги проекту - поделись книгой:
– А со Стасиной миловидной английской старушкой совсем забавно, – усмехнулся Яков Семенович. – Это героиня фильма «Молчи в тряпочку». Никто не смотрел? Ваш божий одуванчик, Стася, – главная преступница и убийца. Не ожидали? В том-то и дело, что ночь не всегда черная, а снег – белый.
Он собрал портреты и стал совсем серьезным:
– А теперь, дорогие, вот вам одна загадка. Я над ней сам уже не первый день бьюсь.
Яков Семенович прошелся туда-сюда по читальному залу, выключил верхний свет, оставив только боковой, и зажег две свечи на рояле. Он делал это не торопясь, собираясь с мыслями, потом покопался в сумке и выудил оттуда ветхие исписанные бумажки.
– Это случилось во время войны, здесь, в О-жске, – Яков Семенович крутил в руке пожелтевший листок. – Город оккупировали нацисты. Вы, конечно, историю все знаете, как они расселились по квартирам и домам. Вам в школе, наверное, рассказывали. Так вот.
Глава 8
Голос Якова Семеновича звучал тихо и неторопливо в полутемном зале. За столом притихли, боясь пропустить хотя бы звук. Я всегда любила слушать даже больше, чем читать. Лет в девять у меня стало падать зрение, и врач посоветовал маме накачать мне побольше аудиокниг, чтобы я не читала и не играла во всякие гаджеты. Сначала я возмущалась, а потом мне понравилось: сидишь, слушаешь, а параллельно рисуешь что-нибудь. Я как будто переносилась в другую реальность, как будто оказывалась под зонтиком Оле-Лукойе, который медленно поворачивал его над головой, показывая разные сны.
Сейчас я снова прикрыла глаза и увидела трамвайный вагон, покачивающийся на рельсах. Запрыгнула в него, оставляя за запотевшим окном читальный зал со стульями, столами и всеми собравшимися, а трамвай, поскрипывая и позвякивая, вез меня назад, в прошлое. Цветные пейзажи сменялись черно-белыми, как в старом кино, а закадровый тихий голос Якова Семеновича оживлял увиденные картинки. И вот трамвай остановился. Какой это год? Сорок второй? Сорок третий? В голове всплывали школьные уроки краеведения. Я спрыгнула на замерзшую мостовую и поежилась от пронизывающего зимнего ветра. Было еще раннее утро, и силуэты зданий почти не различались в тумане. Но одно стало понятно сразу: вокруг лишь скелеты домов – выдолбленные, промятые, изувеченные останки. А улица-то знакомая: вот тут, слева, моя школа № 2, а справа – городская больница.
– Во время войны на месте школы устроили госпиталь, – услышала я издалека, – но его разбомбили в первый же день оккупации вместе со всеми ранеными. Зимой жители растапливали снег и пили эту воду. Жилые дома захватчики разбирали на блиндажи, в городе не было воды и электричества, а школы были закрыты. В подвале центральной аптеки устроили тюрьму, где и убивали обычных горожан, ну и за городом, на выгоне шли ежедневные расстрелы. Оккупация города закончилась 21 января 43-го года. В тот день стоял мороз…
Я снова увидела перед собой пустую разбитую улицу: прямо на дороге валялись перевернутые грузовики, мотоциклы, а в отдалении слышались одинокие выстрелы и пулеметные очереди. Но в одно мгновение все переменилось: голоса, топот солдатских сапог по заледенелой мостовой, выкрики со всех сторон. Солдаты открывали двери, стучали в закрытые ставни и кричали, кричали:
– Все кончилось! Город освобожден!
Я, конечно, смотрела фильмы про войну, и по закону жанра сейчас всем положено было обниматься и целовать победителей. Но ничего такого не происходило: из подвалов робко выглядывали истощенные, измученные люди, не верящие в освобождение. Они были готовы к любой провокации, к пуле в лоб, к взрыву мины, поэтому так недоверчиво и выползали на свет. Но, когда окончательно поняли, что вокруг – свои, вот тут и началось то, что показывают в фильмах. Солдат обнимали, поили талым снегом. И вдруг я увидела странное. Голос Якова Семеновича стал громче и напряженней, и тут-то я поняла, что вот ради этого он и рассказывал нам всю историю. По оживленной толпе людей, вышедших на свободную улицу, прошел ропот, потом все громче и отчетливей послышались возмущенные выкрики, ругань и проклятья. Толпа немного расступилась, и я увидела, как два солдата тащили худого избитого человека. Он шел босым, в брюках и рубахе, задравшейся до самой груди, но лица было не рассмотреть: на голову ему накинули мешок. Пока его тащили сквозь толпу, какая-то женщина с ведром плюнула в него, а солдат пнул сапогом.
– В день освобождения города, – голос Якова Семеновича отдавался эхом в тишине читального зала, – было схвачено около тридцати предателей и полицаев, сотрудничавших с фашистами. Среди них арестовали и бывшего учителя немецкого языка Антона Петровича Старцева. С того дня его никто больше не видел.
– Туда ему и дорога, – глаза Виталика горели, – дед говорил, он у фашистов переводчиком был, все их листовки и указы переводил.
– Ага, нам тоже в школе говорили, что из-за этих предателей кучу народа расстреляли и повесили, – убедительно кивнула малышка Таня.
– Да они бы и так расстреляли! – встрял Даня. – Им без разницы было, кого стрелять.
– У меня брата прабабушки чуть не убили за то, что он яблоко у фрица стащил, – вставила я свои пять копеек.
– То есть вы все уверены, что он предатель. И никаких сомнений? – Яков Семенович окинул нас странным взглядом.
Все изумленно уставились на него.
– Ну, вообще-то я тоже так думал, пока не наткнулся на это, – Яков Семенович помахал в воздухе старинной бумажкой. – Это я нашел в архиве военных документов. Не знаю, как его не уничтожили.
Он потер переносицу и нахмурился, разбирая полустертые буквы.
Глава 9
– И что? – Виталькин вопрос прогремел как выстрел в полной тишине. – Чем не предатель? Вон он так и пишет: жрать нечего, боюсь за свою шкуру, пойду завтра наниматься к фрицам. Все понятно.
– Да вообще конкретный такой мужик, – подхватил Даня, – решил подстраховаться на случай фашистской победы, да и помочь им немного. Ну, не повезло, не те победили. Его, кстати, тоже понять можно.
– А что за гости? И какие обстоятельства? И почему он уверен, что не свидятся?
– Ну-у, понеслась, – закатил глаза Виталик. – Танечка без вопросов как креветка без моря.
– А вопросы-то толковые, – задумчиво сказал Яков Семенович, и малышка Таня благодарно посмотрела на него. – Вот что у него могли быть за причины, что он решил к немцам пойти?
– Шкуру спасал, – гнул свое Виталик.
– Да погоди ты, Виталь. Во-первых, – стала загибать пальцы Соня, – если он только что похоронил самых близких… кто у него там эти Сара и Левочка?
– Жена и сын? – предположила я.
– Ага, я тоже так думаю. Так вот, только что похоронил жену и сына, а сестра – единственное, что у него осталось, зачем ему бояться за свою жизнь?
Ну вот логически рассуди, Виталь, какой нормальный человек…
– Да он не нормальный, он предатель.
– Не перебивайте, Виталик. Соня, и? Что «какой нормальный человек»?
– Нормальному человеку вообще все до лампочки будет, если жена и сын умерли.
– А я думаю, что не всё, – вдруг подал голос Рома, и все с удивлением оглянулись на него. До сих пор он почти все время молчал, стеснялся, наверное.
– То есть, по-твоему, он родных похоронил и быстренько новую жизнь начал? – вскинулась Соня.
– Нет, – Рома нахмурился, – не так. Если у тебя случается такая страшная беда, то хочется что-то сделать, понимаешь? Бежать, стрелять, мстить. Мстить тем, кто это с твоей семьей сделал. Потому что ничего уже по-прежнему не будет. Бывает, что некому мстить, а у этого Старцева было кому.
– Отличная месть, – издевательски протянул Виталик. – Приходит он такой в ставку к фашистам, садится листовки переводить и вместо «листовка» пишет «лестовка», вместо «январь» – «енварь». Какие же аккуратные немцы выдержат такое издевательство над языком? Как увидели, так сразу в обморок и хлопнулись. Он их всех и повязал.
– Виталька жжет, – хлопнул по столу ладонью Даня.
Все засмеялись, и я тоже не выдержала и хмыкнула. А Рома еще больше нахмурился и зло посмотрел на Виталика.
– Не смешно, – пробормотал он, и мне даже показалось, что он может заплакать. Я наклонилась к его уху и зашептала:
– Не обращай внимания, они же не знают, не понимают…
– А ты много понимаешь? – Рома резко отодвинул стул и вылетел в коридор. Яков Семенович двумя широкими шагами нагнал его и схватил за рукав. Я изо всех сил вытянула шею, чтобы получше расслышать, о чем они говорят, но библиотекарь захлопнул дверь.
Глава 10
– Он что, псих? – Даня скосил глаза к носу и высунул язык.
– Сам ты псих, – толкнула его сестра.
– У него проблемы? – вскинул бровь Виталик и чуть тише добавил: – С головой?
Но я, как назло, этого «чуть тише» не расслышала и кивнула:
– Да, проблемы.
Опять все засмеялись, но тут же замолчали: распахнулась дверь, и в зал вернулся Яков Семенович. Один.
– Рома ушел, но обещал в следующий раз опять прийти, – пояснил он. – У него большие проблемы.
– Ага, это мы уже выяснили – с головой, – продолжал веселиться Виталик.
Яков Семенович остановил его одним взглядом.
И тут меня как будто прорвало:
– Да, проблемы! У него сестра в больнице. Еще неделю назад бегала, а теперь даже не шевелится. И деньги на обследование никак не собираются. И вообще…
Я ловила ртом воздух, как рыба, и никак не могла вдохнуть.
Будто комната, в которой мы сидели, начала сворачиваться вокруг, скатываться, как ковровая дорожка, и моя голова тоже закружилась от вращения и тесноты.
– Я все понял, – раздался вдруг теплый голос откуда-то из-за спины, и комната резко раскрутилась обратно. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.
Яков Семенович смотрел на меня совершенно невозмутимо еще пару секунд, а потом повернулся к остальным:
– Как насчет литературного аукциона? У нас как раз Библионочь на носу, через две недели. Каждый принесет что-то, сделанное своими руками. Главное условие – это «что-то» должно быть связано с литературой. Согласны? Заодно и посмотрим, кто из вас на что способен.
В зале загудело, как от включенного вентилятора.
– О, а можно я хоббита свяжу крючком, у меня схема есть? – в своей вопросительной манере предложила Таня.
– Ну конечно, кого еще могла Танечка предложить? Только недорослика, – хохотнул Виталик, но тут же опустил глаза под яростным взглядом Сони.
– Только попробуй Таню обидеть, – рыкнула она, но Таня примирительно похлопала ее по руке: она уже давно привыкла не обижаться.
– О! Знаю, – дернулся вдруг Даня, – я диораму сделаю. Помнишь, Сонь, мы, когда в Москве были, видели в музее? Ну, типа макета: такие там домики, человечки…
– Делай-делай, – одобрила Соня, – интересно, на сколько домиков тебя хватит. Я декупаж сделаю.
– Деку… что? – Похоже, Виталик судорожно думал, как бы поостроумнее посмеяться над незнакомым словом.
Соня, наверное, хотела уесть его лекцией о французском происхождении слова, а я, не подумав, что для нее важно блеснуть, ляпнула:
– Это из салфеток, да?
– Из салфеток, из салфеток. Сама-то что будешь делать? – обиделась Соня.
– Не знаю пока, надо подумать.
– Вы думайте, только недолго: через две недели у нас, – Яков Семенович скривился, – массовое мероприятие в библиотеке, тогда же и аукцион устроим. Договорились?
Виталик начал собирать вещи, но Яков Семенович остановил его:
– Погодите, Виталь. А что же с нашим предателем? Неужто не заинтересовала история с письмом?
– Ну да, прикольно. Только что теперь выяснишь? Это когда было-то?!
– Давно, – согласился Яков Семенович. – Но еще живы очевидцы, между прочим. Их мало, но есть. И документы можно поискать. Да и дедуктивный метод никто не отменял, согласны?
– Ах, Шерлок Холмс, – мечтательно закатила глаза Танечка. – Кто будет Шерлоком? Виталь?
– Я не собираюсь оправдывать этого предателя, – Виталик зло посмотрел на Якова Семеновича, но тут же рассмеялся. – Хотя Холмс – роскошный образ. Почему бы и нет?
– А еще погуглить можно, – сказал Даня.
– Боюсь, в нашем случае «гугл» не поможет, – вздохнул Яков Семенович. – Дела врагов народа, а он именно врагом народа и был объявлен, тщательно скрывались. А потом, когда можно было бы его реабилитировать, заниматься этим стало некому. Выходит, мы с вами первые, кто решил взбаламутить эту болотную воду. Знаете, что я предлагаю? Давайте оформим это расследование как финальный краеведческий проект нашей литературной студии? Напишем его, защитим, в центр округа отправим. Его опубликуют. И дело сделаем хорошее, и библиотеке слава.
Он стоял в стороне, потирая подбородок, и задумчиво смотрел то на Виталика, то на меня.
– Ну, если краеведческий проект – я согласен, – кивнул Виталик.
– Отлично, – обрадовался Яков Семенович, – и какой у вас план? С чего начнете?
– Вы же говорите, свидетели живы. С них и надо начинать, – тут же предложила Соня. – Сходить, поговорить, расспросить, какой он был, этот Старцев.
– У меня прабабушка могла его знать, только я с ней не…
– Вот и поговори с ней! – решительно кинув вещи в рюкзак, встал Виталик.
– Да не разговариваю я с ней, мы поссорились! – выкрикнула я зло.
После короткой перебранки решили сходить к директору школы. Во-первых, в школьном архиве могли остаться какие-то записи про бывшего учителя, а во-вторых, через Александра Михайловича за время его директорства полгорода прошло, уж он-то знает, кого расспросить можно. Договорились, что в понедельник мы с Танечкой, как лучшие ученицы, отправимся к директору. Таня к тому же еще и вопросами его сможет завалить так, что он все расскажет, лишь бы отделаться от нее побыстрее. А Виталик, Даня и Соня пойдут потом со свидетелями разговаривать. Правда, придется одну дополнительную встречу устроить, чтобы информацией обменяться. Яков Семенович в среду раньше работу заканчивал, так что так и решили – собраться в среду в библиотеке. Уже в дверях, надевая шапку, Виталик окликнул Якова Семеновича:
– Не забудьте мой рассказ прочитать.
– Хотел бы, да не получится, – усмехнулся Яков Семенович и обернулся ко мне. – А вы, Стася, задержитесь ненадолго, разговор есть.
– Почему вы нас на «вы» зовете? – спросила я, когда все разошлись.
– Старая привычка, – улыбнулся Яков Семенович, – с института осталась, к студентам так принято обращаться. Ну как, успели прочитать «Само собой и вообще»? Что скажете?
– Нормальная книжка. Только не жизненная. То есть нет, начиналось-то все как в жизни: трое детей, родители разводятся, дети переживают, особенно Ани. Он самый нормальный, по-моему. Только и хотел-то, что собственную комнату; очень его понимаю. И первый понял про папину подружку, Вильму. А вот дальше ерунда – ну, то, что эта Вильма оказалась такой хорошей, лучше мамы даже. Чудовище превратилось в красавицу. Сказки, короче.
– А мы уже взрослые и в сказки не верим? – прищурился Яков Семенович. – Считаете, все вокруг или красавицы, или чудовища?
Я задумалась:
– В основном да. Мы же не общаемся с кем попало, если нам это противно. Вон Бетховен тоже сначала Наполеоном восхищался, а потом даже симфонию переименовал, когда понял, какой тот гад.
– Ясно, – потер висок Яков Семенович, – ну, выберете другую книгу. Вот тут, – он махнул на отдельную полку в углу, – здесь сказок нет.
Я провела по книжным корешкам и вытащила красную книжку. Мне, в общем-то, было все равно, что читать.
Поделиться книгой: