В пекле огненной дуги

Семёну ещё не доводилось бывать в этих местах, и теперь он мог воочию любоваться ими. Да, недаром многие говорили, что Зоркуль — одно из самых красивых на Памире озёр. Вытянувшись с запада на восток на целых двадцать пять километров между Южно-Аличурским и Ваханским хребтами, оно потрясало окрестными видами.

Вдали виднелись юрты киргизов и пасущиеся на горных склонах отары овец. Там же бродили яки, поедая пожухлую осеннюю траву. На Памире Семён впервые в жизни увидел необычных косматых животных с таким смешным названием. Он узнал, что яки, или, как их ещё здесь называли, кутасы, не боятся самых лютых морозов и любят купаться в ледяной воде. Эти мирные и выносливые животные были просто незаменимы в горах, особенно на высоте более четырёх километров. А из жирного и питательного молока яков памирцы делали вкусный сыр курут, который они обычно скатывали в небольшие шарики. Да и мясо яков широко использовалось в пищу…

Позади озера вздыбливались заснеженные горные громады, которые находились уже на афганской земле.

Афганистан… Это слово для Семёна было наполнено чем-то таинственным и древним. На политзанятиях Нарожный как-то рассказывал об этой соседней стране и о населяющих её свободолюбивых племенах.

А где-то ещё южнее находились Пакистан и сказочная тропическая страна Индия, в которой обитали тигры, слоны, загадочные йоги, факиры и заклинатели змей.

— Лёха, ты случаем в Индии не бывал? — шутливо спросил Семён, выглянув из-за камней.

— Нет, не был, — вполне серьёзно ответил Скворцов. — И вообще я за границей не был.

— А хотел бы?

Алексей опустил бинокль и посмотрел на Золотарёва настороженно.

— А что?

— Да нет, ничего. — Семён понял, что смутил этим вопросом товарища. — Просто так спрашиваю. Я бы, например, в Индию махнул. А ты куда?

— Я? — Скворцов призадумался и пожал плечами. — Не знаю. В Австралию, наверное. Или в Южную Америку.

— Почему туда?

— Ну… Я когда «Дети капитана Гранта» прочёл, то захотел побывать и в Австралии, и в Южной Америке. Там здорово. Горы, леса непроходимые. Романтика, одним словом.

— Хм… понятно. А что за дети капитана… как ты его назвал?

— Гранта. — Алексей усмехнулся. — Книга такая есть. Приключенческая. Жюль Верн написал. Интересная очень.

— А кто этот Жюль Верн?

— Писатель такой был французский. Умер уже. Здорово писал, особенно научную фантастику. Мне больше всего понравились его романы о капитане Немо. Называются «Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров». Там описывается небывалая электрическая подводная лодка «Наутилус». Немо на ней обогнул весь земной шар, а сам он был индийским принцем и на свои деньги построил эту подлодку.

— Принцем, говоришь? — Семён нахмурился. Ему стало неприятно, что Скворцов так восхищается классовым врагом. — Буржуй, значит.

— Да он хоть и был принцем, но сражался против английских колонизаторов за свободу Индии и поддерживал восстание индийских сипаев. — Скворцов заметно разволновался, его щёки запылали. — А потом Немо вообще порвал с обществом и поселился на острове посреди океана. Это был гениальный учёный и романтик, мечтавший о справедливом мире. А ты говоришь — буржуй… Я когда эти книги прочитал, какое-то время мечтал стать путешественником. Открывать новые земли, видеть разные красивые места и дикие племена… А теперь вот думаю, что стану учителем географии. Конечно, после того как фашистов победим…

— Понятно… — Семён почувствовал неловкость оттого что он не читал Жюля Верна и не знает про капитана Немо. В селе он, конечно, иной раз заходил в избу-читальню, но брал там почитать в основном труды Ленина и Сталина, а также книги Аркадия Гайдара и Валентина Катаева. — А в нашей библиотеке Жюль Верн есть?

— Не знаю, посмотри.

— Скворцов, веди наблюдение! — строго прикрикнул Ларионов, который, сидя на камне, что-то быстро писал карандашом в блокноте. — А то наряд получишь.

— Виноват, товарищ командир! — Алексей вновь приник к окулярам бинокля.

Семён решил, что обязательно найдёт и прочтёт книги о капитане со странным именем Немо. Закрыв глаза, он попытался представить этого человека, отрёкшегося от жизни в достатке и роскоши ради высших идей. Тут, конечно, нужен был несгибаемый характер…

Семён сам не заметил, как придремал. Он увидел себя шестилетним пацанёнком, помогающим деду заготавливать на зиму дрова. Дед Фёдор рубил чурбаны большим, тяжёлым колуном, хрипло «кхэкая» при каждом ударе, а он, Сенька, подбирал на земле отлетевшие поленья и складывал их в штабель у стены сарая.

На крыльцо избы вышла мать и некоторое время наблюдала за тружениками.

— Сёмушка, иди молочка попей, — ласково позвала она. — Тёпленькое ешо. Парное, как ты любишь.

— Некогда мне, — отмахнулся он с важным видом, хотя, конечно, молока ему сейчас очень хотелось. Но надо было показать матери и деду, что он уже взрослый. — Не видишь, что ли, мы работаем.

— Иди-иди, работничек. — Дед Фёдор усмехнулся и потрепал внука по русым лохмам. — Слухай мамку. От молока силы прибывают.

Уложив ещё пару поленьев, Сенька побежал в избу.

В горнице пахло парным молоком, которым была до краёв наполнена стоявшая на столе кринка. Мать налила Сеньке в деревянную кружку, и он стал пить неторопливо и чинно, как это делали отец и дед. Он хотел во всём походить на них, чтобы все считали его настоящим мужиком…

— Товарищ командир, посмотрите! — изменившимся голосом крикнул Скворцов, и этот крик разбудил Семёна.

Ларионов спрятал в командирскую сумку блокнот и карандаш и, вскочив, в несколько прыжков оказался возле Алексея. Забрав бинокль, взводный сам взглянул в него.

— Банда, — через пару секунд тихо произнёс он и уже более зычно подал команду:

— Занять оборону!

Пограничники похватали оружие и залегли на своих позициях по обе стороны тропы, натоптанной здесь ногами людей и копытами животных в течение десятилетий, а может быть, и столетий. Семён ошутил охватывающее его волнение и постарался успокоиться, но это плохо получалось. Однажды ему уже довелось применить оружие, когда он участвовал в ловле контрабандистов, которые везли из Афганистана наркотики. Но сейчас был совсем другой случай. Предстоял самый настоящий бой с вооружённой до зубов бандой, которая вряд ли сдастся без сопротивления. А значит, в этом бою могут быть раненые и убитые как с одной, так и с другой стороны, и среди этих раненых или убитых может оказаться и он, Семён Золотарёв.

От такой мысли по спине пробежали мурашки, и стало как-то неуютно.

— Огонь открывать только по моей команде! — крикнул Ларионов, лежавший метрах в пяти левее.

Вскоре Семён сумел различить движущуюся по долине большую группу всадников — примерно десятка три с лишним. Политрук всё рассчитал правильно — басмачи скакали прямо на засаду.

Банда быстро приближалась, и чем ближе она становилась, тем сильнее нарастало волнение. Указательный палец дрожал на спусковом крючке, готовый нажать на него в любую секунду, на лбу выступил пот. Все лишние мысли бесследно улетучились, и весь окружающий мир сжался до размеров нескольких сотен метров. На этом пятачке Вселенной теперь существовали только пограничники и басмачи, и вокруг больше не было ничего, кроме пугающей тёмной пустоты.

— Огонь!..

Это слово прозвучало как-то пугающе неестественно, словно принадлежало какой-то иной, параллельной реальности. Семён даже не сразу понял, что кричит лейтенант.

Бойцы тут же дружно открыли огонь из карабинов. Застрочил короткими очередями автомат Шевчука, а через несколько секунд к нему присоединился и пулемёт Мухина.

Семён прицелился в одного из бандитов и выстрелил, но промазал из-за поспешности. Перезарядив карабин отточенным движением, он вновь прицелился и, задержав дыхание, как учили, нажал на курок. На этот раз басмач запрокинулся в седле назад. Попал!..

Банда, внезапно напоровшись на засаду, закружилась на месте и стала огрызаться беспорядочной пальбой. В рядах басмачей воцарилась сумятица, послышались испуганные крики на киргизском языке. Затем бандиты, оправившись от потрясения, стали спешиваться и занимать оборону. Ответный огонь постепенно усилился.

Семён наполовину оглох от своих и чужих выстрелов. А вокруг засвистели и зацокали по камням, высекая из них крошку, пули, и от этих звуков где-то внутри вдруг родился и начал стремительно расти страх, заставляя инстинктивно всем телом прижиматься к земле. В голове зароились предательски-трусливые мыслишки:

«Если просто лежать ничком и не стрелять, то не попадут. Главное — не высовываться из-за камней и не привлекать к себе внимание…»

Но Семён прекрасно осознавал, что если он сейчас так поступит, поддастся этому животному инстинкту самосохранения, то потом никогда не простит себе своей трусости.

«Нет, я не трус! Я способен преодолеть страх, потому что от этого зависят жизни товарищей. Струсить — значит, предать их! Ведь они тоже сейчас ведут бой и преодолевают свой страх, не боясь смерти. Да и грош цена тогда всем словам о любви к Родине и о том, что советский человек способен отдать жизнь за идеалы социализма. А ведь я не раз такое говорил и сам верил в свои слова. Вот и пришёл тот важный момент, когда слова надо подкрепить делом! А значит, нельзя бояться! У меня просто нет такого права…»

И Семён заставлял себя поднимать над камнями голову, целиться и стрелять во врагов, стараясь быть поточнее. А через какое-то время он почувствовал, что страх отступает, разжимает свои душные, тяжёлые объятия.

Басмачи, видимо, поняли, что их больше. Несколько из них отогнали лошадей за один из ближних холмов, а остальные перебежками стали приближаться к засаде. Бой сделался более ожесточённым.

Рядом вскрикнул и выронил карабин Скворцов. Семён подполз к скорчившемуся на земле товарищу и осторожно перевернул его на спину.

— Лёша, что с тобой?

Скворцов ничего не ответил, а только громко застонал, хватаясь руками за землю, словно пытался удержать на ней свою душу. Его глаза были закрыты. На телогрейке, прямо в середине груди, едва виднелась маленькая дырочка.

Расстегнув на Алексее куртку, Семён с ужасом увидел растекающееся по гимнастёрке кровавое пятно. Судя по всему, пуля угодила куда-то в область сердца.

— Погоди, я сейчас.

Он вернулся к своему вещмешку и, одним рывком развязав его, отыскал внутри бинт. Через несколько секунд Семён опять был возле Скворцова и принялся разрезать на нём гимнастёрку «финкой»[20], которую всегда брал с собой на выезды. Этот нож был удобен в использовании и годился для самых разных целей, в том числе и для ближнего боя.

Алексей что-то неразборчиво пробормотал, потом затих и, открыв глаза, посмотрел на Семёна.

— Сёма, как же это?.. — едва слышно произнёс он. — Учителем ведь… хотел… Обидно…

— Ничего, сейчас я тебя перевяжу. — Трясущимися руками Семён пытался стащить со Скворцова залитую кровью гимнастёрку. — Всё будет нормально. Ты только держись.

Алексей слабо вскрикнул и заёрзал по земле, мешая перевязывать его.

— Мама, больно, — прошептал он, глядя в небо затуманенным взглядом.

Дальше его речь сделалась несвязной, потом он издал протяжный стон и, выгнув спину, словно хотел набрать в грудь побольше воздуха, замер с приоткрытым ртом. Его глаза были устремлены в какую-то точку на небе, как будто Алексей увидел там что-то очень важное для себя.

— Лёша, ты чего это? — Семён испуганно затряс Скворцова за плечи. — А? Ты чего? Я же перевяжу.

И тут его пронзила страшная догадка, что Алексею уже не нужны никакие бинты, потому что он умер, и его никогда больше не будет на этой земле. Никогда-никогда!..

Семён отпустил товарища, потом вспомнил, что мёртвому нужно закрыть глаза, и дрожащей рукой опустил Скворцову веки. Только после этого он немного вернулся к реальности и залёг за камни, оценивая обстановку.

Бой разгорался. Басмачи яростно палили в пограничников, обрушивали на них шквал огня. Судя по всему, они приняли решение одержать победу любой ценой. Пока ещё силы уравнивались пулемётом Мухина и автоматом Шевчука, но Семён прекрасно понимал, что так не может продолжаться бесконечно. Рано или поздно патроны у ДП и ППД закончатся, и тогда басмачи получат значительное преимущество. О том, что будет дальше, думать не хотелось.

— Наши! — раздался вдруг чей-то радостный крик.

Семён взглянул влево и увидел несущийся по долине конный отряд. Сомнений не было — это спешил на помощь к своим политрук.

— Ну всё, ублюдки, хана вам! — закричал он, делая выстрел за выстрелом.

Басмачи, заметив новую угрозу, стали перегруппировываться и менять позиции, чтобы не попасть под перекрёстный огонь. Но отступать они явно не собирались, по-видимому, решив стоять до конца и достойно погибнуть с оружием в руках, чтобы Аллах забрал их в Джаннат — мусульманский рай.

Через минуту свежие силы пограничников вступили в бой, который сразу сделался более ожесточённым. Одна из бандитских пуль сбила с головы Семёна будёновку, другая чиркнула по правому рукаву телогрейки, к счастью, не зацепив руку. Но, как ни странно, это его нисколько не испугало, а только усилило в душе злость и желание уничтожать врага, мстить за убитого Алексея Скворцова, не успевшего толком пожить.

— Мать вашу так! — в запале выкрикивал Семён, передёргивая затвор карабина и опять стреляя. — За Лёху! Получайте, уроды!..

В какой-то момент он с удивлением заметил, что уже вечереет. Так сколько же прошло времени с начала боя? Часа два или больше? А ведь казалось, что всего лишь — минут двадцать-тридцать. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

— Предлагаю вам сдаться! — раздался вдруг зычный голос Нарожного. — Сопротивление бесполезно! Я обещаю всем сдавшимся сохранить жизнь.

— Нам твои подачки не нужны, шакал неверный! — крикнул в ответ на хорошем русском языке кто-то из басмачей.

— Да нет, это вы — стая облезлых шакалов! Сами не хотите жить по-людски и другим не даёте!

— Слышишь, гяур! — Судя по голосу, басмач взъярился. — Много слов говоришь! Лучше докажи, что ты настоящий воин!

— Доказать? И как же?

— А ты выходи со мной на поединок! На ножах!

Перестрелка прекратилась. Обе стороны внимательно слушали словесную перепалку.

— Давай! — после длинной паузы ответил политрук. — Только с условием.

— С каким ещё условием?

— Если я выиграю, ваша банда сдаётся.

Семён был удивлён и несколько растерян. Он не ожидал, что Нарожный согласится на такой поединок. Неужели Николай Иванович, кроме умения красиво говорить, ещё умеет драться на ножах? Но откуда у него такие навыки?

— А если ты проиграешь? — злорадно спросил басмач.

— Тогда можете спокойно уходить. Даю слово коммуниста, вас никто не тронет. Идёт?

— Слово безбожника ничего не стоит! — опять злобно съязвил басмач.

— А слово чести русского офицера?

— Хорошо, кяфир, я согласен! — крикнул басмач. Видимо, последний довод Нарожного его убедил.

Из-за бугра поднялся рослый и могучий телосложением человек с азиатскими чертами лица. Густая, кудлатая борода с проседью и усы мешали точно определить его возраст. Двигался басмач пружинистой, немного косолапой походкой сильного, уверенного в себе, опытного бойца, обученного самой жизнью в горах, где на каждом шагу подстерегает опасность и где идёт постоянная борьба за выживание, закалённого в многочисленных смертельных схватках, и больше походил на вставшего на задние лапы матёрого медведя. Совладать с таким явно было ох как непросто.

Он остановился примерно посередине между позициями пограничников и басмачей и, сбросив свой тяжёлый ватный чапан[21], вытащил из ножен висевший на поясе нож с прямым треугольным лезвием.

— Чура, — громко сказал Ларионов. — Афганский боевой нож. Отличная штука… если в умелых руках.

Нарожный тоже встал, снял и аккуратно положил на камень куртку и шапку, затем пошёл к басмачу, держа в правой руке штык-нож от СВТ. Он остановился в нескольких шагах от бандита, который был на полголовы выше политрука и гораздо шире в плечах.

— Неужто сдюжит Иваныч? — невольно спросил вслух Семён, но ему никто не ответил.

Все замерли, наблюдая за происходящим.

Басмач что-то тихо сказал Нарожному и, ухмыльнувшись, провёл перед своим горлом лезвием ножа, показывая, какая участь ждёт пограничника. Очевидно, он был полностью уверен в том, что одержит победу, и даже не допускал мысли о поражении.

Политрук так же тихо ответил, и лицо бандита перекосилось от гнева. Здоровяк принял боевую стойку, держа нож лезвием вверх, а потом с неожиданной лёгкостью и проворством бросился на Нарожного и нанёс ему короткий, прямой удар в грудь.

Семён вздрогнул — ему показалось, что произошло ужасное. Но в следующую секунду он с облегчением вздохнул, увидев, как политрук, живой и невредимый, уклонившись от разящего удара, в свою очередь атаковал врага. Басмач тоже сумел увернуться, и теперь оба стали действовать более осторожно, убедившись, что с наскока ничего не выйдет.