Помоги проекту - поделись книгой:
В квартире 51 писатель Семиустов целыми днями в священном ужасе сидел у радиоприемника. Он не любил большевиков. Впрочем, раньше писатель Семиустов презирал и царскую власть, и поначалу обрадовался, когда монархия рухнула. Теперь же писатель с умилением вспоминал добрые старые времена, когда присутствие народа в его жизни ограничивалось представительным городовым на перекрестке, вымуштрованной прислугой да дворником, который являлся по праздникам и подобострастно просил на чай. Керенского Семиустов ныне именовал не иначе как «губителем России», а для большевиков не мог найти даже достаточного количества ругательств. И вот, не угодно ли, главный большевик демонстративно наплевал на принципы, на идеологию и вообще на всю коммунистическую чушь, заключил союз со своим злейшим врагом и объегорил всю Европу. Это не то чтобы примиряло с ним Семиустова, но заставляло с нетерпением ждать, что же бывший семинарист выкинет дальше.
– Империя возрождается, – заявил писатель жене.
Дарья Аркадьевна тихо охнула и чуть не выронила мешочек сахару, поскольку как раз производила ревизию запасов – круп и муки в шкафу. Мыло, спички и соль супруга Семиустова хранила в другом месте.
– Тебя посадят, – сказала она со слезами. – И мне придется носить тебе передачи!
Однако большинство граждан не очень-то интересовались империями, будь те «красными», «коричневыми» или сугубо монархическими. Обывателей трясло. В воздухе веял ветер войны, они чуяли его и боялись. Их пугал недавний приказ о призыве некоторых категорий из запаса, они опасались за будущее, вспоминали предыдущую мировую бойню – и в начале сентября лихорадочно бросились делать запасы, что привело к колоссальным очередям. Молотову пришлось выступить по радио и разъяснить, что паника ни на чем не основана и что карточки на продукты вводиться не будут.
Очередей и в самом деле стало меньше – как язвил Василий Иванович, потому что кончились деньги и потому что новые покупки уже было некуда складывать. Вскоре пошла новая мода – поездки в свежеприсоединенные земли за дефицитными товарами. Именно об одной из таких поездок Миша Былинкин и говорил Нине в фойе кинотеатра «Колизей», что на Чистых прудах.
– Мне ничего не надо, – сухо ответила Нина. Она не могла отделаться от ощущения, будто в этих поездках было что-то от мародерства. Былинкин поглядел на нее с удивлением.
– Хорошо, как хотите, – сказал он, расплачиваясь за мороженое. – Я просто думал… может быть, подарить вам что-нибудь из пластинок Вертинского…
– Вертинского не надо, – поспешно сказала Нина. – Наш сосед его обожает, все его песни ставит…
– А, вот почему вы его не любите! – развеселился Миша. Но тут же Былинкина кольнула ревность, и он нарочито небрежно добавил: – Ваш сосед студент? Где он учится?
– Студент? – изумилась Нина. – Да нет, он старый уже…
У Былинкина отлегло от сердца. Во время сеанса он как бы случайно завладел рукой своей спутницы и уже не отпускал. Фильм считался комедией, действовали в нем идеально-образцовые люди, каких в жизни не встретишь, по главному герою – само собой, летчику – предсказуемо сохли обе героини, хотя рожа у него была как нечищеный сапог. Нина нахохлилась. Ей не нравилось, как Миша по-хозяйски держал ее за руку, но не хватало духу высвободиться. Ей не нравился фильм, оставляющий ощущение томительной фальши, в особенности потому, что двадцатидвухлетнего бравого летчика играл актер лет сорока, да еще и отчетливо «закладывающий за воротник». Пожалуй, только купленное перед сеансом мороженое было прекрасно, да еще мысль о возвращении домой, к родителям. Нина никогда об этом не говорила, но чем больше ей приходилось вовлекаться во внешний мир, тем сильнее ее тянуло закрыться в своей раковине и никого туда не пускать, кроме самых близких людей. Сзади хихикала и целовалась какая-то парочка, и хотя фильм был Нине не по душе, ее отчего-то сердило, что мешают смотреть.
– Как сходила в кино? – спросила Зинаида Александровна, когда дочь вернулась.
– Ужасно! – с чувством ответила Нина. – Совершенно бестолково провела время…
Василий Иванович, надев очки (с возрастом он стал хуже видеть), перечитывал свежий выпуск «Правды». Кукла, которую мать когда-то выиграла в издательской лотерее, важно сидела под лампой, взгромоздившись на груду прочитанных газет, которые Морозов теперь покупал каждый день.
– Что там? – спросила Нина на всякий случай.
Василий Иванович пожал плечами.
– Сошел с конвейера миллионный советский автомобиль. Обнаружены неизвестные автографы Пушкина…
– Про покушение на Гитлера больше не пишут? – спросила Зинаида Александровна с любопытством. Восьмого ноября Гитлера пытались взорвать в Мюнхене, но фюрер не получил ни царапины.
– А о чем писать? Жив и здоров… другое дело, если бы погиб. У-у, тогда было бы анафемски интересно. – Василий Иванович сложил газету. – Странно, о Финляндии ничего нет.
С начала ноября советская пресса высказывалась о сопредельной стране в крайне резком тоне, и это, по единодушному мнению читателей, означало неминуемый и скорый военный конфликт.
– Начнется война – напишут, никуда не денутся… Ужинать будешь? – спросила Зинаида Александровна у дочери. Нина кивнула.
На следующее утро, шагая от трамвайной остановки к зданию института в Малом Кисловском переулке, Нина думала разом о нескольких вещах: о том, как она не любит пьесы Горького, а именно о них будет сегодня говорить лектор, о том, как бы потактичнее намекнуть Мише на чисто дружескую природу ее отношения к нему и о том, что лучше бы не было войны, а уж все остальное…
– Доброе утро.
Нина повернулась: перед ней стоял Опалин. Без головного убора, несмотря на холодную погоду, и в сером полупальто, в котором она раньше его не видела. Воротник поднят, руки глубоко в карманах. Тогда, при первой их встрече, Нина почему-то решила, что ему лет двадцать пять, но теперь, в приглушенном утреннем свете, стало очевидно, что он старше, и это открытие наполнило Нину трепетом. Рубец возле брови она почти не заметила, но зато обратила внимание на нос неправильной формы, как у боксера, которому приходилось порядочно драться.
– Вы меня помните? – спросил Иван.
– Д-да, – ответила Нина, глядя на него во все глаза. – Вы мне тогда еще кричали ложиться…
Тут она с опозданием сообразила, какую чудовищную двусмысленность только что сморозила, и, совершенно растерявшись, выронила портфель, который упал прямо в лужу. Если Опалин не бросился помогать ей, то не от недостатка вежливости – он мог быть и вежлив, и тактичен, когда хотел, – а потому, что опыт приучил его не делать резких движений и не поддаваться первому порыву.
«Ух, какие у него глаза, – думала зачарованная Нина, вынимая портфель из лужи, – и почему я решила, что у него глаза светлые? Вовсе нет… – Тут она снова обратила внимание на шрам и содрогнулась. – Какой ужасный шрам, его, наверное, какой-нибудь бандит пытался убить. – И совершенно нелогично заключила: – А борода ему тоже очень шла…»
– Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы упоминали свою подругу, – сказал Иван. – Елену Елисееву. Можете ее описать?
– Ну, она такая… – Нина наморщила лоб, испытывая затруднение, которое знакомо всякому, кому вдруг требуется перевести на язык слов хорошо знакомый или примелькавшийся образ. – У нее прическа… – она сделала неопределенный жест возле своей вязаной шапочки, – перманент. Она красится… иногда довольно ярко. Ростом… ну… примерно с меня. Глаза серые…
– Особые приметы какие-нибудь можете назвать? – терпеливо спросил Опалин. – Шрамы, родинки…
– У нее на руке след от старого ожога. Вот тут, выше локтя. – Девушка показала на себе. – Он небольшой, но она его не любит… Старается прикрыть рукавом.
И тут Нина замерла. Почему Опалин здесь? Почему хочет знать о Ленке? Несколько дней Нина не видела подругу в институте. Неужели с Ленкой что-то случилось?
– С ней все в порядке? – спросила Нина, чувствуя тревогу.
– Возможно, – ответил Опалин спокойно. – Ее имя всплыло в одном деле… и я вспомнил, как вы про подругу упоминали. Может быть, это и не она. В конце концов, в Москве не одна Елена Елисеева… Вы хорошо ее знаете?
– Ну… да… – пролепетала Нина, теряясь. Она сама была застенчива и замкнута, но профессиональная закрытость собеседника ставила ее в тупик.
– Она учится вместе с вами?
– Да, мы обе на театроведческом факультете.
– Скажите, вы видели ее вчера? – допытывался Опалин. – Или позавчера?
– Нет. Она не приходила на занятия… я подумала, может быть, заболела…
– У нее нет телефона?
– Телефон есть, но при чем…
– Ну, если вы дружите, могли бы позвонить и узнать, что с ней, – ответил Опалин.
Нина насупилась.
– Я ей не звонила, – призналась она с неудовольствием. – Мы… так получилось, что мы больше не дружим.
– Поссорились? – равнодушно спросил собеседник. Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана записную книжку и карандаш. – Мне нужен ее адрес. И номер телефона тоже.
– Номер… сейчас… Ж 2-39-79. Живет на Таганской улице… ой, она же Интернациональная сейчас? Но я как-то привыкла Таганкой называть…
Теряясь в догадках, Нина назвала дом и номер квартиры.
– Она одна живет? – спросил Опалин.
– Почему одна? У нее родители… Еще младшие братья и сестры есть.
– Родители чем занимаются?
– Мама на почте телеграммы принимает, а отец на автозаводе работает.
– Она не замужем?
– Нет… Что с ней случилось? – с тревогой спросила Нина. – Почему ее нет?
– Когда виделись в последний раз?
– Дня три… ну да… Сегодня ведь четвертый день? На этой шестидневке я ее не видела.
Тогда в СССР действовали не недели, а шестидневки с одним выходным.
– А на прошлой? – спросил Опалин, внимательно глядя на Нину.
«Почему он на меня так смотрит? Наверное, берет сбился… Или я ему не нравлюсь? Нет, когда человек не нравится, смотрят по-другому…»
– На прошлой шестидневке она точно была в институте и на демонстрацию тоже ходила, – ответила девушка на вопрос собеседника.
– У Елены были друзья? Я имею в виду, кроме вас.
– Были, конечно. Она… она все время заводила новые знакомства…
Почему он все время говорит в прошедшем времени?
– Нина, можно узнать, почему вы раздружились?
Столько времени прошло, а он не забыл, как ее зовут. Нина аж зарделась от удовольствия.
– Да глупо на самом деле вышло… Она решила, будто я… ну… хочу увести ее поклонника. Накричала на меня…
– Такой важный поклонник?
– Для нее – да. Но не для меня.
– Как его зовут?
Нина напряглась. Почему, ну почему он ничего ей не объясняет?
– Я даже не помню, – пробормотала она. – На «Р» вроде начинается…
– Вы его видели?
– Да… несколько раз.
– Сколько ему лет? Как он выглядит, где живет? Где работает?
Но Нина смогла только вспомнить, что ухажеру было около сорока и служит он в каком-то наркомате… жил вроде бы на улице Горького – бывшей Тверской, если она правильно поняла… Любезная улыбка, холодные глаза… а впрочем, когда он смотрел на Ленку, не такие уж они были и холодные…
– Ее родители о поклоннике знают?
– Наверное…
Опалин хотел было закрыть записную книжку, но потом передумал. Перевернув несколько страниц, на одном из последних листков крупно написал свой рабочий телефон, выдернул листок и подал Нине.
– Если вспомните что-нибудь еще, позвоните по этому номеру дежурному и попросите соединить со мной. Старший оперуполномоченный Опалин, – на всякий случай напомнил он. – И еще: я прошу вас никому в институте не рассказывать, как я задавал вопросы о вашей подруге. Хорошо?
Нина кивнула, сжимая в руке листок с номером Опалина. «Он дал мне свой номер! Но почему Ленка… что с ней…»
До нее донесся чей-то тоненький робкий голос:
– Мы еще увидимся?
И Нина впала в ступор, поняв, что это были ее слова.
– Думаю, да, – серьезно ответил Опалин, пряча книжку и карандаш. – Идите на занятия, Нина. Я бы не хотел, чтобы из-за меня вы опоздали.
Девушка так растерялась, что даже забыла попрощаться. Она сделала несколько неуверенных шагов и оглянулась. Опалин уходил прочь твердой, стремительной походкой, засунув руки в карманы, и даже по его спине чувствовалось, как он спешит куда-то, где его ждет нечто более важное, чем Нина – и, быть может, он уже вообще забыл о ее существовании.
«А еще семинар по Горькому, – подумала Нина бессильно. – И комсомольское собрание после лекций… Неужели с Ленкой стряслось что-то плохое? Нет, этого не может быть. Не может быть!»
Глава 11. Вопросы
Хлеб бородинский – 1 руб. 5 коп., французская булка – 72 коп., сдоба выборгская – 64 коп., московский пончик – 25 коп.
Юра Казачинский расстелил на столе газету, открыл портфель и достал из него бутылку кефира. Следом была извлечена на свет булка – нежная, в меру румяная булка, источавшая восхитительный аромат. Нет на свете запаха лучше запаха свежеиспеченного хлеба.
За соседним столом Антон с тоской наблюдал за манипуляциями Юры. В глубине души он не признавал напитков слабее пива и даже чашку чая принимал с таким видом, словно ему предлагали лекарство. Но факт был налицо: Юра, отличный товарищ, храбрец и душа любой компании, пил кефир, пил даже молоко, не отказывался от простокваши – обычной, а также с ванилью и корицей, – и, прошу заметить, делал это совершенно добровольно.
Антон страдал. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, он бы уже давно без обиняков высказал все, что думал о распивании кефира, молока и прочих полезных напитков. Видеть счастливого Юру с бутылкой без намека на алкоголь в одной руке и булкой в другой было невыносимо.
– Правильная еда, – промычал Казачинский в перерывах между глотками, – залог здоровья…
Антон мысленно застонал и отвернулся. Товарищ Сталин со стены глядел на него со свирепым прищуром. Хлопнула дверь, в кабинет без стука вошел Опалин.
– Юра… Нет, лучше ты, – повернулся он к Антону. – Я установил личность жертвы. Дуй по этому адресу. – Он бросил на стол перед Завалинкой листок. – Опроси соседей, родителей, дворника, управдома… всех. Договорись насчет опознания… ну, по обстоятельствам. Лучше, наверное, чтобы пришел отец. И еще: мне нужен подробный список вещей, которые были при жертве, когда ее видели в последний раз. Надо установить, что именно забрал «комаровец»… Окружение, друзья, враги, чем Елисеева занималась в последние дни, не было ли странностей – в общем, как обычно. Отдельно наведи справки о ее поклоннике – лет сорока, фамилия вроде бы на Р., служит в каком-то наркомате. И как бы между прочим поинтересуйся, почему девушка пропала на прошлой шестидневке, а в милицию до сих пор никто не заявил.
– Слушаюсь, – по-военному ответил Антон, влез в неприметное кургузое пальтишко, нацепил кепку, обмотался шарфом и шагнул за дверь, радуясь, что его пытке – сидеть и смотреть, как Юра пьет кефир, – пришел конец.
– Я сегодня позавтракать не успел, – извиняющимся тоном сказал Казачинский, словно Опалин требовал от него объяснения того, почему он ест на рабочем месте.
– Муж твоей пассии вернулся из командировки раньше срока? – спросил Иван, прищурившись.
– Нет, она косорукая просто. Яичницу пожарить и то не умеет.
– Кто же сейчас не умеет пожарить яичницу?
Поделиться книгой: