Змеиные дети. Госпожа ворон

Молодая женщина непроизвольно положила ладонь на грудь, пропустила выдох, потом вдох — и поняла, что там, под ладонью, откликается на статного красавца со всей силой.

На которого из них, в душе улыбнулась Бану: на фрегат, бизань-мачта которого украшена резным изображением владычицы севера, или на мужчину, что спустил его на воду?

* * *

— Тану, — подковылял Ном-Корабел. Пока Бану, затаив дыхание, разглядывала подарок "друга", у старика в руках откуда-то появился небольшой серебряный ларец. — В каюте капитана было это. Вам, как пить дать, но я забрал до поры до времени: матросы ленивы, как крысы, а вот нюх, как у собак.

Бансабира прошлась по старику заинтересованным взглядом.

— Открой.

Ном немного растерялся, помешкал — невежливо как-то — но подчинился. Внутри ларца лежала небольшая записка за нетронутой печатью из темно-голубого сургуча. Бану решительно взяла бумагу, коротко оглядела брата и корабела.

— Я прогуляюсь.

Мужчины поклонились вслед уходящей госпоже.

Бансабира направилась к пристани. На верфях было прохладно. Сильный северный ветер бил в лицо, разметал волосы и выдувал страхи. Женщина сломала печать и развернула лист.

"Говорят, труднее всего — искать своего счастья. Но еще труднее, найдя, раз за разом искать повод, чтобы приблизиться к нему. На этот раз я так и не сумел ни отыскать таковой, ни придумать.

Все они сводятся к Вам".

Бану замерла над сиротливыми строчками посреди листка, не зная, куда себя деть, чем отозваться, что решить и кого выбрать. Слова деда не шли из головы. Доверие — самое важное, доверие, доверие… Не любовь, не прихоть или страсть, не родство и даже не единство целей. Доверие, доверие, доверие. Насколько может она, урожденная тану Яввуз, третий номер в сто девятом поколении Клинков Матери Сумерек, Бансабира Изящная довериться хоть кому-нибудь?

Женщина скомкала лист непроизвольным отчаянным жестом. Сильный северный ветер разметал все дельные мысли в голове, бил в грудь и разил прямо в сердце.

Оборотная сторона свободы — ответственность за нее.

* * *

Заместитель коменданта в военной академии Пурпурного дома, среднего роста и невыразительного облика, узнав, что готовить отчетность о проделанной работе предстоит ему самому, увидел в сложившейся ситуации предзнаменование и благоволение Судьбы. Какой отличный представился шанс показать все, на что способен.

Взявшись со всем рдением за исполнение поставленной задачи, замкоменданта принялся с настораживающей дотошностью копошиться в бумагах, гонять офицеров-наставников и обучающихся, и стремился отразить в докладе великой госпоже Пурпурного дома самую распоследнюю мелочь. Гистасп, принимая доклады, поначалу утомленно вздохнул — ничего не поделаешь, придется заночевать. Отправив гонца в чертог с донесением танше, альбинос расположился в предоставленном покое. Генерала армии встречали с почестью, так что комнату он занимал ту же, что в дни посещений занимала и Бану.

Когда, однако, и на второй день замкоменданта сообщил Гистаспу, что отчет пока не готов окончательно, тот, чуть дрогнув в лице, изогнул вопросительными дугами брови и умиленно протянул:

— Да ты что. В самом деле?

Не знавший Гистаспа старший офицер академии воспринял его расположение как добрый знак и принялся с утроенной прытью выполнять вверенное дело. Но когда на третий день пребывания в стенах академии Гистаспа, замкоменданта опять несколько виновато сообщил, что "тайное женское подразделение находится под прямым ведомством ахтаната Бирхана, а потому, чтобы собрать хоть какие-то сведения, тщательно скрываемые начальством, требуется больше времени", альбинос рассвирепел:

— Знаешь, какой главный девиз у нашей танши? — вкрадчиво поинтересовался Гистасп посреди утренней трапезы.

— Снежный оскал, — самодовольно выпалил замкоменданта семейный девиз Яввузов.

Бровь на лице Гистаспа в очередной раз угрожающе надломилась.

— Вообще, стоит признать, что правил у госпожи много. Но одно гласит: "Лучше сделать один раз вовремя, чем два раза правильно".

— Да? — в удивлении замкоменданта бесцеремонно перебил генерала, будто так и надо. — Никогда не ду…

— Конечно не думал, идиота кусок. Ты…

Гистаспу хватило обронить всего пару крепких выражений, чтобы замкоменданта сообразил, чего от него хотят. Видать, от Бирхана Яввуза этому недотепе доставалось за то же самое много-много раз. По крайней мере, по степени суетливости офицера, Гистасп понял, что давно надо было так.

Сразу после полудня недовольный и с примятым видом замкоменданта выпроводил светлокожего генерала из академии обратно в чертог.

* * *

— Что значит, пропала? — заорал Русса.

— Господин, — Лигдам не знал, куда деть глаза.

Сначала Бансабира не явилась к завтраку. Русса забеспокоился первым и послал за Лигдамом. Того на месте не оказалось (и вообще нигде не оказалось), и бастард затревожился еще сильнее. Потом Бану не пришла к обеду. Родственники и гостившие генералы стали вопросительно поглядывать друг на друга с немым вопросом: "Может, хоть ты что-то знаешь?". Тахбир послал за Лигдамом повторно, но тот не отыскался снова. Наскоро перебросившись идеями, Яввузы отправили по гонцу смотрителям рудников, верфей, военной академии, осадных и военных мастерских. Кузены и кузины принялись обыскивать псарни, конюшни, окрестные рощи.

Результат был тот же.

Назначенную встречу с представителями двух лаванских семей тану Яввуз, разумеется, тоже не посетила. Потом не удостоила вниманием прибытие семьи одного из кузенов и тренировку с короткими мечами, которые любила особенно. Тут-то и примчались телохранители вкупе с Лигдамом, который сообщил, что:

— Тану Яввуз сегодня не ночевала в покоях.

— Что?

Растерялись все. Что значит, не ночевала? Но ведь вчера вечером, как всегда, именно он, оруженосец, готовил госпожу ко сну, и наверняка заметил бы неладное, случись что.

Лигдам качал головой:

— Тану отослала меня задолго до полуночи. Я не имел представления, что она куда-то запропастится.

Русса перевел на блондина багровые глаза:

— Куда-то запропастится? — сбивчиво переспросил он. — Куда-то запропастится? Она не собака, не письмо и не солдат на страже у кабака. орал Русса. — Единоправная защитница Пурпурного дома, чтоб ты знал, недоносок. Она не может запропаститься. Ее похитили. Украли. Или, того хуже, убили и выбросили в Тарху. Точно. Отан, — Русса размашисто ткнул пальцем в генерала. — Это точно ты, не так ли? Ты ведь с первых дней по смерти отца заришься, как бы усадить в кресло своего племянника-недомерка, — безумными глазами Русса огляделся в поисках Адара, но мальчонку видать не было.

— Русса, ты бредишь, — не повышая голоса, осадил Тахбир. Впрочем, в голосе его звучало скорее понимание, чем упрек.

— Да ты ведь и сам так думаешь, дядя. Она… Она, должно быть мертва. Это Отан, я знаю. Или… ГДЕ ЭТОТ УБЛЮДОК ГИСТАСП? — взревел мужчина. — Куда он пропал? ЭТО ЕГО РУК ДЕЛО. А-а-а-а.

Русса горестно взвыл, схватился за голову и повалился на колени прямо посреди малой залы советов. За что ему это? СКОЛЬКО ЕЩЕ ОН БУДЕТ ХОРОНИТЬ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ КЛЯЛСЯ УБЕРЕЧЬ ЦЕНОЙ СВОЕЙ НИКЧЕМНОЙ И ЖАЛКОЙ ЖИЗНИ?

Жена Тахбира Итами, переглянувшись с мужем, приблизилась к племяннику, положила на подрагивающее и точно судорогой сведенное плечо мягкую теплую руку, ласково подхватила подмышки и чуть потянула. Русса подчинился не сразу, но все-таки дал себя уволочь. Женщине помогли сыновья. Когда Русса вышел, Тахбир обвел оставшихся взглядом и тяжело нахмурился.

— Не будем паниковать, — примирительно сказал он. — Подождем до вечера.

Остальные согласились с облегчением: как здорово, когда кто-то берет течение событий в свои руки и взваливает бремя ответственности на свои плечи. Ведь, в глубине души, понимали все, даже Отан, чьи глаза и впрямь светились недобрым алчным огнем: тану Яввуз — не тот человек, который может позволить себе "запропаститься".

К вечеру вернулся посыльный с верфи — Ном-Корабел сообщал, что танша не появлялась, и присланный ей Маатхасом фрегат стоит целехонек, где ему и положено. Когда тану Яввуз не появилась и за ужином, Тахбир решился на отчаянный шаг: велел принести письменный принадлежности, наскоро написал послание и вручил очередному гонцу. Делать нечего: мало вероятно, но, если есть хоть один шанс из тысячи, что Бансабира сорвалась ни с того, ни с сего, и тайком уехала к Маатхасу, стоило спросить соседа, так ли это. Пусть, окажись Бану у него, он сообщит об этом тайно, никто в родном уделе не восставит госпоже в вину исчезновение. Но хотя бы отляжет от сердца: с ней все в порядке, спокойствие в танааре пока не грозит разрушаться, а то, что самовольно поехала к соседу… Ну в конце концов, она совсем еще молодая, да и их отношения идут туда, куда идут. Всем и так все понятно, сколь бы Бансабира ни отгораживалась от Сагромаха за неприступными стенами фамильного чертога.

В трапезную на ужин спустился немного оклемавшийся Русса, который имел вид до того убитый горем, что становилось ясно: затею с письмом Сагромаху он одобрил без всякой надежды на успех.

К этому сроку подоспел Гистасп. Чуточку более добродушный и довольный, чем обычно, хотя, учитывая задержку и особливую важность для Матери Лагерей пунктуальности, мужчине наоборот следовало выглядеть поскромнее. Он с поклоном вошел в трапезную и, уловив витавшую в воздухе недосказанность и напряженность, замер у порога. Услышав новости, альбинос впал в недоумение. Что значит "пропала"? Как — "пропала"?

Он ничего не сказал вслух и принялся лихорадочно соображать. Неужели те, кто злоумышляет против него, на самом деле таким образом просто хотели припугнуть таншу? Что, если расчет был сделан на то, что Гистасп, как особо приближенный, непременно поделится случившимся с госпожой, а та, в свою очередь сделает какие-нибудь весомые выводы. В конце концов, как много он знает о ее делах на самом деле?

Многие урожденные аристократы были недовольны и дележом добычи после войны, и политикой в отношении хатов. Кто знает, сколько у нее врагов на самом деле? Гистасп успел в праздности позабыть, но ведь еще совсем недавно было совершенно нелепым и даже абсурдным представить, чтобы он знал о ней все или хотя бы больше половины. Путешествие в Орс должно было наглядно убедить: сколь бы близко ты ни подошел к Матери Лагерей, о подлинном расстоянии между вами знает только она.

Но, если предположить, что в таких измышлениях альбинос был прав, это означало, что в сложившейся ситуации виноват он один. Не нашел времени переговорить, не поставил в известность, не уберег и попросту подставил. Предал доверие, как в тот день, когда она вошла в шатер, а он вместо поздравления с успехом был вынужден передать ей тело покойного отца.

Внезапное открытие, всполошило мужчину.

— Гистасп? — Тахбир выжидающе осматривал генерала, хмурясь и силясь понять, что тот удумал.

— Есть одна мысль, — внезапно сообщил мужчина. — Я проверю.

Тахбир, не отзываясь, продолжал ощупывать генерала взглядом: да что у него на уме? Но Гистасп имел вид столь решительный, какого прошедшим годы войны в лагере Бану не приходилось видеть с памятной обороны в землях дома Ююл, когда шансы победить были совсем не велики, и напористость солдат стоять насмерть превосходила все мыслимые пределы.

* * *

Во избежание неудач, все родственники старше четырнадцати лет, все командиры, солдаты, телохранители, без числа "меднотелых", сотня Серта, даже Лигдам — все приняли участие в поисках: не только окрестности и места, где таншу видели чаще всего; не только отдаленные мастерские и кузницы — следовало проверить каждый закоулок в чертоге и прилегающем городе. Каждую храмовую подсобку, прачечную и склад.

Когда большинство разбрелось, Гистасп подозвал пару помощников, дошел до нужного места, приказал открыть дверь. Потом поднял повыше факел и мужественно шагнул в непроглядную тьму склепа.

Гистасп продвигался осторожно, чувствуя, как недостойно и постыдно от каждого стороннего призвука где-то внутри вздрагивает червячок тревоги. Он ли это, генерал армии? Гистасп имел уйму в жизни достоинств, умел выглядеть непринужденным и бесстрашным в любой ситуации, но никому никогда бы не сказал, что всерьез побаивался кладбищ и склепов. Составлять компанию местным всегда представлялось ему самой незавидной в жизни участью.

Наконец, вдалеке мелькнула оранжевая точка. Это явно догорал факел, принесенный сюда кем-то накануне. Система вентиляции в огромной фамильной усыпальнице была сооружена так же давно, как и сам склеп, и уже тогда, на заре времен, хорошо отлажена. Когда Гистасп впервые оказался здесь в числе провожающих в путь к перерождению Эдану Ниитас, сразу признал: древние люди были мудры и искусны. Гораздо больше, чем его современники. Несмотря на то, что склеп уходил несколько под землю, прячась в недрах минувшего во тьме времен отрога Астахирского хребта, подача воздуха здесь была продумана идеально. Поэтому и посетители не задыхались, и воздух никогда не казался застоявшимся (разве что немного — в дни сырости), и факелы горели до победного.

Раздался тихий шелест дыхания. Гистасп неприятно поежился и чуть прибавил шагу. У захоронения Сабира Свирепого, зябко кутаясь в плотный плащ, подбитый соболем, спала его достославная дочь. Она сидела на вымощенном тяжелой гранитной плиткой полу, застеленном специально принесенным одеялом. Спиной Бансабира опиралась на боковую плиту могилы, запрокинутая голова молодой женщины была лишена надежной опоры и время от времени неустойчиво перекатывалась с плеча на плечо.

Факел, освещавший для Бану дорогу к захоронению отца и закрепленный теперь над ним, легонько трепетал от сквозняка.

От появления где-то поблизости тусклого света, Бану нахмурилась, заморщилась, попыталась отвернуться, отчего несильно стукнулась головой о камень, и в итоге проснулась. Увидев факел, снова нарочито крепко зажмурилась и отвернулась — глаза внезапно заболели: будто она снова была ученицей в Храме Даг и впервые вышла на солнце.

Гистасп расценил жест как проявление усталости, растерянности и протеста и, поколебавшись, наклонился, аккуратно положив свободную руку на плечо Бансабиры. Легонько встряхнул и позвал:

— Тану.

Бансабира отозвалась не столько на прикосновение, сколько на голос.

— Ги… стасп? — по слогам выдохнула она, не открывая глаз, и не отрываясь от сна. Светленькая голова снова свесилась на плечо и неожиданно повлекла за собой всю Бану — танша начала заваливаться. Гистасп поймал вовремя. За плечо, совсем не аккуратно.

Бансабира разлепила глаза.

— Что-то стряслось? — недовольно отозвалась она. И тут же, медленно просыпаясь, добавила:

— Уже вернулся?

— Да, госпожа, — Гистасп опустился на колени, чтобы сравняться с таншей, и попытался привести ее корпус в строго горизонтальное положение.

— Вы опять себя измотали, — строго упрекнул мужчина, видя, какими трудами дается Бану возвращение к бодрствованию. — Сколько раз говорить, что высыпаться лучше в своей кровати?

— Не причитай, — протянула танша уже более членораздельно. — Так чего тебе?

— Чего мне? — честно изумился генерал. — Весь чертог с ног сбился, выискаивая вас, а вы спра…

— С какой стати? — Бану нашла силы нахмуриться.

— А с какой? — Гистасп внезапно прикрикнул. — Задевались куда-то, никому ничего не сказав. В донжоне настоящий переполох, никто места себе не находит. Некоторые, правда, от надежд, — тут же пробормотал Гистасп, — но какая разница.

— С чего ты решил, — медленно проговорила Бану, вглядываясь в лицо соратника, — что я не предупредила?

— С того, что все безумствуют? — светским тоном осведомился Гистасп. — Как мне успели сказать — я вернулся недавно — Русса едва волосы на себе не рвал.

— Русса? — танша отвела глаза, так вдумчиво уставившись в черноту, будто и впрямь могла в ней что-то разглядеть.

— Что-то не так? — заволновался и Гистасп. — Русса…

— …знал, что я иду к отцу.

Сегодня Бану была особо щедра в том, чтобы бесцеремонно перебивать его, подумал Гистасп. Вид он имел растеряный, и Бану пришлось пояснить.

— Я рано отпустила Лигдама вчера — он какой-то загнанный совсем. Подумала, пусть поспит подольше. Чтобы не будить, оставила на столе записку, зная, что утром он точно явится. Раду тогда был на страже, — тут Гистасп изумился, вспоминая не столь давние выходки старшего телохранителя, и Бану поспешила заявить:

— Ну а куда было его деть с такой неугомонной прытью доказывать всем собственную важность? Уже спустившись к парадной, наткнулась на Руссу и сказала, что намерена заглянуть в склеп.

Бансабира вконец озадачилась и надолго ушла в размышления.

— Значит, и Лигдам должен был знать. И Раду. — Гистасп высказался вслух. — Все это имеет скверные концы.

Бану быстро уловила тон мужчины.

— К чему ведешь? — альбинос услышал те же интонации, к каким привык в дни ее командования.

Гистасп потер щеку.

— Дверь склепа была закрыта, когда я спустился.

Бансабира откровенно вытаращилась. Мерзкий, слякотный холодок пополз по позвоночнику. Воздух в склепе будто одномоментно засмердил падалью и отчаянием, и все самые страшные картины минувшей осады всплыли в услужливой памяти. Бансабира безотчетно вцепилсь в тунику на груди, едва не сломав при этом пальцы об грудину.

Гистасп проследил этот жест подробно, и отлично понял его. Поэтому промолчал.

— Чтобы он выиграл? — шепнула Бану, справляясь с собой и разжимая одежду.

— Танское кресло? — предположил Гистасп. — Для себя, а, может, и для брата.

Бансабира, хмурая, замотала головой:

— Они не настолько глупы.

Гистасп не согласился.