Змеиные дети. Госпожа ворон

Нелла покачала головой:

— Думаю, ты знаешь, что ему сказать.

— В таком случае…

— Светел твой день, — закончили они одновременно.

* * *

Алай, выслушав доклад Гора, остался непозволительно доволен.

— Что ж, Змей, я надеялся, что ты выживешь.

— Признаться, я тоже, — солидаризировался Гор.

Алай скептично поднял брови:

— Неужели переживал за жизнь?

Гор в долгу не остался:

— Неужели придумали очередное дело, за которое, кроме меня, опять никто не возьмется?

Алай растянул губы в подобии улыбки. Поверить, что ли, разнообразия ради в какого-нибудь Бога? Как иначе объяснить, что какой-то там тщедушный выходец из его подданных оказался настолько умелым и, главное, настолько доверху набитым желанием послужить царю?

* * *

Ахиль встретилась со Змеем в коридоре, сообщив, что распорядилась о его дочери, и той выделили комнатку вблизи покоев отца. Змей счел нужным уточнить, все ли в порядке, и Ахиль, смеясь, сказала, что Намарна долго расспрашивала ее, "откуда у госпожи такой необычный цвет волос?" и "они что, правда настоящие?".

Змей, посмеявшись в ответ, поблагодарил и простился с молодой женщиной. Ахиль Далхор, в девичестве молодая герцогиня дома Хорнтелл, скрылась за поворотом, и Гор проводил ее глазами.

Жалко девчонку.

Он, Гор, в свое время присягнул царю Алаю по доброй воле. Сначала — потому что идти особо было некуда, а возвращаться в Багровый Храм без Бану было слишком болезненно. Потом — остался ему верен, потому что признал, что затеи и замыслы царя достойны того, чтобы им послужить. Достаточно широки и увлекательны, чтобы пожелать быть причастным к их осуществлению. Всегда ведь хочется быть частью чего-то большего, разве нет?

Но вот что будет потом, прикинул Гор. Весь Орс нынче наивно полагает, будто Змей, первый советник царя, пожизненно предан стране. Однако Гор присягал не стране: он выбрал сюзерена, который по счастью оказался владыкой его родины и был готов принять его силу. И когда Алай ослабнет или умрет, когда его место займет этот рыжий неуправляемый мальчик, Халий, что удержит Гора здесь?

А вот Ахиль, придется остаться с полоумным мужем навсегда. Она не может сбежать к отцу из-за страха войны между Орсом и Иландаром, если Халий обидится на выходку. Она не может убить его, ибо едва ли умеет управляться даже с луком, да и решимость убить человека обретается все сложнее с каждым прожитым годом.

О том, что Халий никак не может набаловаться с женой только потому, что она до сих пор не беременна, Гору доносили регулярно: дворцовая стража давно превратилась в его личную сеть шпионов. Царевича не останавливали ни лунные кровотечения супруги, ни мольбы о милости: он брал, наваливался, вдавливал в ложе грубыми ручищами и насиловал. А с тех пор, как в лихорадке погибла его любимица-шлюха, стал совсем неуправляем, и все неудачи срывал на жене. Алай, как ни был к нему уважителен Гор, в ус не дул о семейных делах сына и только упрекал последнего за отсутствие необходимых для династии новостей.

Выслушав укоризны отца, Халий врывался в покои Ахиль и с утроенной прытью пытался исправить ситуацию, избивая девчонку повсюду, кроме лица, и обвиняя в бесплодии и ереси.

Гор пару раз порывался поговорить с царем, но в последний момент одергивал себя: семейные дела Далхоров не имеют к нему отношения. Хватило того, что он безнаказанно имел Джайю незадолго до ее отъезда. Рисковать, отвечая на вопросы в духе "А почему тебя это интересует?" — нет уж, его жизнь и без того вполне интересна.

* * *

Даже черствое сердце Гора, отдававшего распоряжения страже недалеко от покоев царевны, дрогнуло от надрывного срединощного женского крика.

Довольно быстро царевич вывалился из спальни Ахиль и как ни в чем не бывало свернул в мужское крыло. Змей поколебался и, немного выждав, без приглашения зашел к девчонке.

Ахиль сидела на кровати, обливаясь слезами. Она плакала тихонечко, чтобы никто не слышал. Зажимала рукой рот, стремясь подавить всхлипы. Плечи вздрагивали, на простынях виднелись пятна крови. Рядом с кроватью валялся нож для фруктов.

— Что… Что вы здесь делаете? — Ахиль заметила незваного гостя только несколько секунд спустя, когда услышала звук закрывшейся двери. Тут же попыталась утереть слезы и повысить голос, но лишь сорвалась на шипение:

— Немедленно покиньте мою комнату. Не то я… Не то я… — и зарыдала еще горче.

А что она? Она просто женщина — в стране, где быть женщиной означает быть мужской собственностью вроде лошади или стула. На нее свалили все хозяйственные обязанности, и теперь Ахиль командовала поварами и лакеями, но правую руку Стального Царя ей не обрубить, даже если Змей сейчас сам влезет на нее, изнасилует и изобьет повторно. Самое большее, его прилюдно выпорют, однако наедине Алай слова не скажет. Сейчас Змей куда ценнее бесплодной невестки, а ей за подобное потом еще и достанется от Халия, да так, что…

— Госпожа, — позвал Гор.

Молодая женщина вздрогнула и сдавленно попросила:

— Я умоляю вас, Змей, уходите. Если нас увидят…

— Даже если увидят, меня они боятся больше, чем вашего свекра, — перебил он, поднял с пола шелковый плед, накинул женщине на плечи. Она вздрогнула, озираясь, пока он укутывал ее, и все еще просила выйти из комнаты.

— Тише, — проговорил он, обняв ее, и Ахиль затрясло еще сильнее. — Тише.

Дьявол, он стал добрее… ну да ладно, он все равно уже здесь, обнимает невестку царя.

— Чт… что вы делаете? — выдавила Ахиль еще более затравленно, сжавшись в измученный комок несчастья.

— Не бойтесь, это объятие совсем другого рода. Я не претендую на вас, — успокоил Гор не столько словами, сколько голосом.

— То… тогда п-почему? — она впервые посмотрела на него — по-прежнему напугано.

Гор пожал плечами:

— Потому что мы рождаемся в крови и умираем в крови, — совсем непонятно объяснил он. — Но если умереть в крови — всегда честь, оказанная тем, кто удостоился эгиды Матери Войны и Сумерек, то родиться в крови — едино для всех. Чтобы Шиада могла призвать на войну тех, кто ей верен, Иллана должна истечь кровью и привести в этот мир жизнь. Поэтому я здесь.

Ахиль запуталась окончательно. Так он язычник? Как ее сестра? Как такое вообще возможно в стране со столь радикальной верой в Христа?

— Я не могу заботиться о вас, как велит Промысел Всеединой, это долг другого рода. Но я могу объяснить, что мной движет.

Ахиль закусила губу. Все равно это ничего не меняет и от нее едва ли требуется как-то реагировать. Да и сил на это просто нет: пульсирующая боль наплывала во всем теле с каждым следующим ударом сердца.

— Халий наследник, — продолжил Гор, — не в моих силах ему препятствовать. И я совершенно не могу облегчить вашу участь. Велите служанкам сменить простыни, чтобы не видеть этого, и постарайтесь поспать. Пусть скажут, что вы больны. В конце концов, не соврете, — он оглядел царевну и поднялся.

— Спасибо, — услышал он хриплый и влажный голос Ахили уже у двери. Гор вдруг замер, нахмурился и, решившись, обернулся.

— Почему у вас нет детей?

Ахиль подняла голову и уставилась на Змея в упор.

* * *

Высоко над столицей Адани Шамши-Аддадом взвился старинный причет, когда Сафира, первая жрица страны, поднесла факел к погребальному костру царицы.

"Эйя поправится, ты же обещала" — свирепел Тидан, царь, когда ему доложили о смерти супруги. Сафира никак не оправдывалась. Эйя, конечно, слабела с возрастом, но в ее простуде не было ничего опасного. Она должна была поправиться. А теперь — уходит к Нандане. Замыслы Праматери недоступны людям, пора признать.

Майя держалась младшего брата Салмана, который прибыл для погребения венценосной матери. Старший, Сарват, был до того озлоблен, что к нему страшно было подойти. Отец от горя перестал замечать детей. Таммузу вовсе отвели место в третьем или четвертом ряду среди присутствовавших на проводах. А Данат, жених, при всем его благородстве и сочувствии, вызывал у Майи непреодолимое раздражение и злость, особенно отвратительными ей казались его уродливые шрамы.

Тидан был безутешен. Стоя ближе всех к костру, он мог без труда прятать слезы от остальных. Тридцать лет назад он презирал отца, запретившего ему жениться на плебейке, в которую Тидан тогда был по уши влюблен, и женившего его на Эйе, девице тоже не самого высокого, но, безусловно, знатного происхождения. Следующие три года он терзал жену равнодушием и связями с другими женщинами, подрывая ее авторитет, потакая прихотям. Но шло время, и вот сейчас Тидан осознал, насколько изменился.

Когда Тидан спешил в покои царицы в день ее угасания, задавался вопросом "Как?". Но едва сегодня полыхнул костер, все утратило смысл. Какая разница, как и от чего Эйя умерла, если это знание все равно не вернет царицу к жизни?

* * *

Ни ее, ни младшую из детей Тидана и Эйи — девочку, что родилась пару лет назад, которая подхватила болезнь от матери и угасла еще быстрей.

* * *

В мрачные двенадцать дней траура по умершей царице Тидан отказывался выходить из царского покоя. Никакие заботы государства его не занимали, никакие дела не беспокоили. Сколько раз пытался Сарват пробиться к отцу, чтобы, хотя бы сообщить опасения Сафиры насчет яда, повинного в смерти ее величества. Сколько раз другие дети пытались поговорить с отцом. Результата не было никакого, и, когда Тидана, наконец, убедили выглянуть из комнаты, стало очевидно, что царь Адани взошел на прощальный костер вместе с женой.

А то, что осталось совсем скоро передаст власть одному из сыновей.

Этим и следовало воспользоваться.

Если бы отец, государь Западного Орса, был в те дни рядом, Таммуз мог бы, вздернув подбородок, сказать ему: "Вот видишь. То, что ты отвернулся от нас, ничего не значит. Сам Господь на нашей стороне". Но государственные дела достались теперь Сарвату, и это осложняло все. У молодого царевича твердая рука, крепкая хватка и непомерная гордыня. Еще бы, двадцатилетним недоумком (пусть даже в содружестве с Железной Гривой и командующим Данатом) выиграть войну у Стального Царя. Такое кому хочешь, вскружит голову. Когда Сарват всецело возьмет власть в свои шрамованные руки, планы Таммуза провалятся в адово пекло, да и сам пленный царевич, видимо, отправится туда же. День близок, так что действовать сейчас — самое время.

* * *

Берад и Кэй послали гонца вперед в родовой замок Лигар предупредить о возвращении. Тем больше было их удивление, когда Шиада с дочерью не показалась ни во дворе, ни в гостиной.

— Где герцогиня? — насупился Берад, спрашивая Ганселера.

Начальник замковой стражи Ганселер, приставленный к Шиаде едва ли не личным телохранителем, как редкое доверенное лицо, обычно приветливый, теперь был угрюм.

— С обратной стороны озера, — мрачно отозвался мужчина. — Я провожу, если хотите.

При том, что Берад и сам прекрасно знал дорогу, отказываться не стал. Если Ганселер предлагает проводить, значит, Шиада там не потому что, сбежала. А значит, что-то случилось. Мешкать нельзя, а в дороге можно будет вызнать, что к чему.

— Гнилая горячка, — пояснил Ганселер, когда все трое мужчин подстегнули лошадей.

Берад перепугался ни на шутку, побелев, как снег.

— Герцогиня жива, — поспешил успокоить Ганселер. — Но она лично следит за сожжением зараженных. Может, вам удастся убедить ее вернуться в замок. Она постоянно там и, естественно, почти не ест и не пьет, чтобы не заразиться.

Фух, выдохнул мужчина. Главное жива, а с очередной жреческой придурью всесожжения или жертвоприношения Праматери, или что там опять пришло ей на ум, он как-нибудь справится.

— Я думал, гнилая горячка свирепствует в Утсвоке, — заметил Кэй. — Королю докладывали о напасти в тех землях.

— К нам прибыла одна гостья…

Берад поджал губы еще до того, как Ганселер рассказал подробности.

Взору герцога вскоре предстала картина прибрежного пустыря, вздернутого рытвинами. Лагерь с лазаретом и котловинами для сожжения простирался за пару миль от озера — видимо, чтобы не заразить воду. Здесь лекари заботились о тех, у кого, по их мнению, еще был шанс выжить. Могильные ямы дымились от затухших пожарищ в явном ожидании пожрать кого-нибудь еще.

Герцогиня, облаченная в простое грязное платье, стояла у одной из таких ям. Перед ней был сложен костер, на котором лежало многократно завернутое в плотное полотно тело. Увидев его, Ганселер содрогнулся и отвернулся: его сына тоже сожгли.

— Шиада.

Берад широко шагнул к супруге, распахивая объятия. Но Шиада, измученная и худая, перевела на него полный растерянности взгляд, а на объятие никак не отреагировала. Подоспел один из лекарей, завидев лорда, поклонился и, хмурясь, сообщил, что все готово. Берад уставился на знахаря суровыми глазами поверх головы жены, не совсем понимая, о чем речь.

— Что готово? — вслух уточнил Кэй, видя, что отец, кажется, теряет чувство происходящего.

— Мне очень жаль, — Ганселер, наконец, взял себя в руки. — Ваша дочь, милорд, Тай…

— Заткнись, — одернул Берад, сжав жену в руках до синяков.

Шиада вздрогнула и с невиданным остервенением вцепилась в одежду мужа в немом непроглядном отчаянии.

ГЛАВА 2

Ном-Корабел пожаловал в кабинет танши раньше назначенного срока и, потоптавшись в дверях, напросился "побыстрее закончить с вопросами". Бану отвлеклась от разговора с братом и перевела глаза на старого моряка.

— Да вопрос у меня пока один, Ном. Что там за соседский подарок?

— А толку-то говорить? — корабел вмиг разулыбался до того лукаво и по-стариковски обворожительно, что у Бансабиры не осталось выбора. Она оглянулась на Лигдама, сидящего в углу:

— Перенеси все оставшиеся встречи на завтра.

— Бану? — протянул Русса с вопросом.

— Поехали, сопроводишь меня, поболтаем о чем интересном, — она поднялась с места, а Лигдам, подскочивший тут же, уже протягивал легкую накидку. Скоро осень, а с моря всегда дует настойчивый ветер решимости.

— Куда? — Русса тоже подобрался.

— И так понятно же, — буркнул Ном, расплываясь в улыбке. Он обожал людей, легких на подъем, поэтому танша понравилась ему с первой минуты.

— Поглядим на подарок Маатхаса, — она накинула покрывало на плечи и уже шла к двери.

— Кто сказал, что он от Маатхаса? — спросил Русса чуточку восхищенно и не надеясь на ответ. Бану оглянулась, толкая входную дверь, и чуть вздернула брови:

— Право, ну не Яфур же Каамал и, тем более, не Этер удумали слать мне подарки. К тому же на верфь. Яфур вообще сам хоть раз выходил в море? — спросила уже в коридоре.

— А как, вы думаете, он сколотил свое состояние, если не морским грабежом? — отозвался Ном, ехидничая.

— А… рудники? — нахмурилась Бану. — У него же серебряные рудники во всю центральную полосу…

— Ага, как же, рудники, — буркнул Ном. — У вас они, между прочим, тоже есть, и что?

Хороший вопрос, подумала Бану, вытаращив глаза и уставившись перед собой. Благо, компания поспевает позади и ее изумленной физиономии никому не видать.

* * *

От огромного фрегата о четырех мачтах, присланного Маатхасом, у Бансабиры перехватило дух. Он был великолепен и неповторим, раздуваясь лазурным, как бескрайнее небо, парусом, который трепетал и колотился о воздух, как влюбленное сердце.