Дозор с бульвара Капуцинов

С самого края поднялся неприметный Темный служащий. Из его портфеля появилась кипа снимков, и служащий пронес их вдоль стола, раскладывая перед каждым значимым членом коллегии. Наблюдая за этим глазами Брюса, Леонид мельком увидел и Мари. Девушка положила перед собой блокнот и быстро прикасалась к желтоватым страницам короткой заостренной палочкой, словно посылала сообщение по телеграфу. С каждым прикосновением на странице проявлялось выведенное изящным почерком слово или целая фраза. Леонид впервые имел возможность посмотреть на магическую стенографию. Российские Иные, во всяком случае, ничем похожим не владели.

Брюса, очевидно, также заинтересовало это искусство, но тут перед ним лег веер снимков. Ушедший маг прежде никогда фотографических картин не видывал. Хотя ничего эстетического снимки не являли: обнаженные, частично накрытые простынями тела на столах в морге.

Яков Вилимович так заинтересовался рассматриванием черно-белой диковины, что Леонид поневоле тоже увлекся и даже не расслышал новых слов доклада.

Обри между тем сухо перечислял, читая по бумажке:

– …Многочисленные переломы костей… Глубокие раны, несовместимые с жизнью… Похожи на ранения, причиняемые когтями хищного животного…

– Достаточно, – остановил Морис. – Господа собравшиеся желают что-либо сказать?

– Лапа этой бестии должна быть очень крупной, – проговорил Градлон. – Я не встречал ни оборотней, ни магов-перевертышей, которые способны превращаться в животных такого размера.

– У Дневного Дозора есть что добавить? – осведомился Морис.

– Ничего, – сказал Обри.

– Тогда заслушаем, что скажут прозекторы Инквизиции. Дроссельмейер!

Поднялся дородный Инквизитор, откинул капюшон, блеснул лысиной. Откашлялся.

– Мы подтверждаем выводы Темных, – начал он безо всяких бумаг. – Однако имеем несколько дополнений. Во-первых, раны, по всему, причинило не животное. Крупные хищники, известные до сих пор, равно как Иные, способные перекидываться в таковых, сбивают жертву с ног и приканчивают уже на земле. Каро и Мартэн приняли смерть стоя. Тот, кто нанес им раны и сломал кости, был выше их ростом. Кроме того, его передние лапы были весьма развиты…

– Что вы подразумеваете? – раздался возглас со стороны Темных.

– Лапы хищников и трансформов предназначены для того, чтобы или опираться на них, или рвать ими. А здесь они явно были созданы еще и для того, чтобы хватать. Извольте…

Дроссельмейер сделал движение пальцами, похожее на незаконченный щелчок.

Перед столом заклубился сероватый дым, появившийся из ниоткуда. Через несколько мгновений облако приобрело законченные формы, и в воздухе повисла чрезвычайно крупная лапа с когтями. Правда, ее можно было назвать и рукой – лапа имела пять пальцев и даже слегка напоминала человеческую.

Пальцы были изогнуты, и Леонид догадался: Инквизитор-прозектор показывает оптическую реконструкцию формы конечности, что нанесла раны жертвам. Он никогда прежде не слышал о подобной магии и подумал, что им в научном отделе она тоже весьма бы пригодилась. К примеру, восстанавливать облик допотопных животных по костям.

– Гигантская обезьяна? – с английским выговором спросил еще один Темный, невзрачный, сухощавый, в сером костюме и рубашке похожего оттенка.

– Мне известны оборотни, которые могут перекинуться в человекообразную обезьяну, – откликнулся Градлон. – В Париже, кажется, зарегистрирован один такой экземпляр. Поправьте меня, если ошибаюсь, любезный Вуивр.

– Все верно, – буркнул Претемный коннетабль Парижа. – К несчастью, он еще и отпрыск аристократического рода, скандал в семействе. Но у Ксавье нет таких громадных… лап.

– И я о том же. Ни оборотни, ни маги-перевертыши в сумеречном образе не достигают таких пропорций. Эта тварь должна быть вдвое, если не втрое выше человеческого роста.

– Это мог быть Иной, в Сумраке выглядящий как огр, – проскрипел один из Инквизиторов, до того не проронивший ни звука.

– Огр? Ближайший великан, о котором я знаю, находится в Шотландии, – сказал Градлон.

– Не о почтенном ли Томасе Лермонте вы говорите? – полюбопытствовал тот самый невзрачный Темный, что первым заговорил про обезьяну.

– О нем самом, месье… – Пресветлый вопросительно посмотрел на англичанина.

– Артур.

– Мы знаем и других великанов, – задумчиво сказал Дункель. – Но они и правда далеко.

– Господа, дослушаем!.. – громко произнес Морис и кивнул Дроссельмейеру.

Тот сделал еще один жест – и фантомная лапа растворилась в воздухе.

– Мадемуазель… месье… должен заметить – гипотетический облик существа, причинившего такие ранения, не самое любопытное, что мы обнаружили. В ранах найдены фрагменты синего мха.

– Вы уверены? – спросил Вуивр.

– Анатомы Инквизиции не станут сообщать того, в чем не уверены, – заметил Морис веско.

– Но… как это возможно?

– Здесь мне добавить нечего, – ответил Дроссельмейер.

– Разрешите, майне геррен, – поднял руку еще некто с Темной стороны, судя по всему, представитель германской делегации.

Морис кивнул.

– Сумеречный мох изучался со времен Линнея, – начал немец. – Он размножается спорами, как и обычный. Вот только питательная среда нужна… несколько иная. Кроме того, эти споры чрезвычайно малы, длительное время их не удавалось обнаружить сумеречным зрением даже через микроскоп.

– К чему вы клоните, месье Фрилинг? – прямо спросил Вуивр.

– Споры синего мха прорастают только на неживой материи. А для пропитания требуют живых эмоций. Вижу пока лишь один путь, как они могли оказаться в ране. Споры находились на когтях или под когтями существа, убившего несчастных. Остаточный чувственный фон позволил им прорасти в остывающих телах.

– Правдоподобно, – пробормотал Дункель.

– Только как эти споры могли в таком количестве прилипнуть к когтям этой твари?! – воскликнул Вуивр. – Многим так или иначе приходилось дотрагиваться до этого мерзкого мха, но не припомню случая, чтобы Иные его переносили.

– Полагаю, это существо и живет в Сумраке. В конце концов, пчела переносит пыльцу с цветка на цветок. Нечто подобное может быть и тут.

– Живет в Сумраке? Но почему оно тогда вылезло именно здесь и теперь? – спросил Вуивр. – Почему не избрало другой район Парижа? С какой стати ему нужно охотиться на Темных в преддверии выставки?

– Похоже, ответ имеется, – сказал Градлон и раздумчиво провел подушечкой большого пальца по левому виску, где все так же отчетливо пульсировала жилка. – Мы упускаем, господа, что под выставкой проходят сумеречные катакомбы. Я дал указание перетряхнуть архивы. Вот, извольте, карта…

Пресветлый встал. В воздухе, в том же самом месте, где еще недавно витала объемная картина, показанная Дроссельмейером, развернулась полупрозрачная карта Парижа, исчерченная линиями.

– Красные, месье, это общеизвестные тоннели. Синие – известные только Иным. По-видимому, должны быть и тайные ходы. А Сумрак и вовсе меняет весь их рисунок.

Карта немедленно выцвела, из желтоватой превратилась в серую, линии катакомб замерцали. В одном месте появилась небольшая светящаяся клякса.

– Вот здесь находится самый близкий сумеречный выход из катакомб к экспозиции Старого Парижа.

– Что вы хотите сказать? – нетерпеливо поинтересовался Морис.

– Если гипотеза месье Фрилинга верна… Это существо должно было где-то обитать. Причем на первом слое – синий мох растет именно там. Возможно, эта тварь спала еще со времен римских каменоломен. А когда строили Париж для выставки, то существо потревожили. Оно стало выбираться по ночам. Может быть, это и вовсе ночное животное. Так или иначе, покойные Темные имели несчастье выбрать для неких дел место, которое оно считает своим. И тогда…

Градлон не успел договорить. Дверь распахнулась. Быстрым шагом вошел Иной в сером балахоне, коротко поклонился собравшимся.

– У нас есть мысленные картины, господа, – объявил Морис.

Всего вероятнее, послание ему направили через Сумрак прежде, чем явился посыльный. Вошедший Инквизитор приблизился к троице Великих, что сидели во главе стола, и молча положил перед ними маленькую шкатулку – в таких обычно хранят драгоценности. Поклонился и отошел в сторону, заняв место у стены.

Морис раскрыл подношение.

На сером бархате лежал прозрачный кристалл, вернее, целая гроздь таковых, миниатюрная друза. Только кристаллы не были изумрудами.

– Месье, – сообщил Морис, подняв шкатулку с камнями на уровень глаз и пристально всматриваясь, – предсмертное видение Мартэна…

Шкатулка вернулась на красное сукно. Из нее ударил конус света, будто под столом кто-то установил киноаппарат. В аршине над кристаллом заклубился туман. Объемная картина не была реконструкцией прозекторов Инквизиции. Она выглядела зыбкой, время от времени расплывалась, затем снова фокусировалась, а еще не имела начала и конца – одно и то же повторялось без перерыва. Леониду было тем более трудно видеть это не своими глазами, а в преломлении колбы. Но зато он великолепно слышал и мог дорисовать все с помощью воображения, полагаясь на реплики зрителей.

– Жаль, зрение оборотней в Сумраке отлично от прочих Иных, – посетовал кто-то.

– Тем не менее главное мы видим, месье, – послышалось возражение Мориса.

– Он весь покрыт сумеречным мхом… Как такое может быть? – воскликнул, кажется, Обри.

– Могу лишь предполагать, милейшие, токмо… – послышался голос Брюса.

Леонид увидел, как проекция уплыла из колбы: наставник обводил взглядом собравшихся.

– Говорите, месье! – поторопил Морис.

– Еще в мое время было замечено, что некоторые живые существа и, скажем, растения помогают друг другу. Мореходы говорили мне – есть мелкие рыбы, что держатся за более крупных. Или те же помянутые господином Фрилингом пчелы, а такоже и бабочки, способствующие опылению цветов…

– Ныне это явление названо симбиозом, почтенный, – подсказал немец.

– Осмелюсь догадываться, что хищная сумеречная тварь и синий мох каким-то способом помогают один другому. Совершают означенный… симбиоз.

– Что из этого следует? – спросил Морис.

– Ежели применить то, что изничтожает синий мох, твари наверняка станет весьма скверно.

– С чего вы это взяли, месье Светлый?

– Хочу в свой черед спросить ученых мужей – известны ли столь крупные твари, населяющие первый слой? В мое время о таких не слыхивали…

Инквизиторы переглянулись.

– Неизвестны даже мелкие, – обронил Дункель. – Если только хранитель легенд знает. Что скажешь, Рауль?

Инквизитор, который принес шкатулку, приподнял голову – и стали видны дивные ухоженные усы и эспаньолка.

– Все, что я сообщу, есть легенды и не более. Сеньору Светлому нужны факты. Их нет.

– Сия тварь не может существовать на первом слое, господа Инквизиторы, – произнес Брюс, – тем не менее мы все ее лицезрели. Справедливо предположить, что явилась она откуда-то из дальних глубин Сумрака. Мох дает ей жить так близко от нашего мира. Удалите мох – и тварь не выживет.

– Ваша гипотеза любопытна, месье Светлый, – сказал Морис. – В любом случае от твари необходимо избавиться.

– Ночной Дозор Парижа готов взять на себя эту задачу, – произнес Градлон. – Вам известно, у нас есть отдел для борьбы с фантомами.

– Эта задача слишком важна, чтобы поручать ее одному Дозору, – ответил Великий Инквизитор Франции. – Предлагаю создать трехстороннюю группу, которая спустится в катакомбы и убьет существо.

– Может, лучше изловить? – раздумчиво проговорил Дункель.

– Если воспользуются хроностазисом и доставят наверх – будет неплохо, – согласился Морис. – Можно будет даже выставить на обозрение в Ином павильоне. Но главное – избавиться от него, и как можно скорее. Со стороны Инквизиции руководство поручается нашему эмиссару в Праге месье Грубину. Есть возражения?

Таковых не нашлось.

Грубин встал и сдержанно поклонился собравшимся. Брюс разглядывал его и не преминул посмотреть ауру. Ранг Инквизитора был чрезвычайно высок, и Леонид на месте наставника ничего не смог бы определить. Но Брюс был волшебником вне всяческих категорий и продолжительное время провел в Сумраке. Он видел не просто «магнетический рисунок», как говорили в его эпоху, а воспринимал сумеречный облик собеседника. Этот облик почему-то возник не в той колбе, через какую Леонид получал доступ к виденному наставником, а в реторте, стоящей рядом. Посмотрев туда, брюсов ученик содрогнулся.

Инквизитор Грубин оказался вампиром. Причем не похожим на тех, что показывали дозорному Александрову ранее. Более высохшим, напоминающим Кощея из сказок, какие Лене читали в детстве. Ученик не мог только понять, как оценивает наставник Инквизитора. Ему позволялось видеть и слышать, даже читать воспоминания, изложенные в собранных тут манускриптах, – но не чувствовать то же самое, что и Брюс.

– Дозоры, выдвигайте своих кандидатов, – велел Морис. – И вот что… Уничтожьте синий мох на всей площади выставки и вокруг нее в радиусе лье. Привлеките все свободные силы. Пусть ваши сантинель залезут в каждый уголок.

Глава 4

В крохотном зале раздались аплодисменты. Одновременно здесь могли уместиться не более дюжины зрителей.

Негласно считалось дурным тоном смотреть чужие экспозиты до церемонии открытия. Исключения можно было пересчитать по немногочисленным пальцам оборотня-ящера. Показ ленты русского изобретателя Александрова для узкого круга Светлых, Темных и Инквизиторов оказался в их числе. Здесь требовалось быть во всем уверенным. Леониду приходилось слышать историю: якобы когда Люмьеры первый раз показывали сцену прибытия поезда на вокзал Ла-Сьота, зрители в ужасе побежали из «Гран Кафе».

Теперь же никто не вскакивал с мест, но и равнодушных не осталось. Кажется, даже невозмутимый Дункель хлопнул пару раз. Бернар успел шепнуть гвоздю программы, что у Инквизитора есть прозвище – Совиная Голова, и оно сразу понравилось, ведь и правда – похож.

Гости павильончика постепенно разошлись.

Леонид занимался своим аппаратом спиной ко входу. Он не увидел, а скорее почувствовал, как там появилась Мари.

– Месье Александрофф, вас просит к себе Пресветлый.

– Как вам моя картина? – не преминул спросить Леонид, правда, отчего-то шепотом.

– Завораживает, – шепнула в ответ девушка.

Вдвоем они и направились в контору Иного комиссариата выставки.

Леонид уже побывал в «Олимпии». Тамошний зал выглядел Эрмитажем по сравнению с комнаткой для демонстраций его фильмов. Несмотря на то что как раз она-то в отличие от салона братьев Люмьер разместилась в настоящем дворце.

Инквизиция не стала делить привезенное Дозорами разных стран по национальным павильонам. Все экспозиции Иных собрали в одном месте – дворце Трокадеро.

Леонид знал, что дворец построили для одной из прошлых выставок, лет на десять раньше Эйфелевой башни. Сейчас Инквизиция выделила под экспонаты Иных весь правый флигель этих хором в мавританско-византийском стиле. Флигель разделили на три секции: Светлую, Темную и клином разбивающую их Серую. Краем уха Леонид услышал, что так устроен и высший Трибунал. Об этом рассказывал еще в Москве словоохотливый Семен Павлович, которому на заседаниях Трибунала случалось бывать неоднократно, по счастью, не в роли подсудимого. Светлая и Темная секции, в свою очередь, имели по множеству маленьких павильончиков наций-участников, растянувшихся вдоль всего правого крыла дворца.

Фасад дворца Трокадеро выходил прямо на площадь. Справа и слева до самого спуска к Сене раскинулись павильоны колоний. А совсем рядом с дворцом, по правую руку, если смотреть прямо на его фасад, высились белокаменные стены и башни павильона русских окраин. Российская империя была представлена во многих экспонентах, включая специально построенный мост Александра III и авеню Николая II. Но этот павильон-кремль стал негласной резиденцией страны, включив помимо прочего и апартаменты для членов императорской семьи. Леониду и, наверное, Якову Вилимовичу никак не в меньшей степени близость островка родины придавала уверенности.

Дальше, аршинах в семиста от дворца, можно было созерцать то, что Александров так мечтал увидеть, – Эйфелеву башню. Чтобы добраться до нее, нужно было перейти через реку по мосту Йена. Но этот вожделенный путь все отдалялся и отдалялся из-за различных хлопот.

Многие павильоны других стран еще стояли в строительных лесах. Парижская газета, которую Александров читал сегодня, пока ехал в фиакре, опубликовала по этому поводу остроумную карикатуру: выставку изобразили в виде дамы, еще не одетой к приходу гостей.